нужен знак один согласья, что устал беречь ты жизнь.

сон, как всегда, кажется поначалу чёрной мглой. торфинн привык к этому — и каждый раз надеется, что мгла мглой и останется, что ему не придётся ничего видеть. или слышать. или чувствовать. не зря же он так выматывает себя днём — просто хочется не чувствовать ничего. почти каждый раз, впрочем, торфинн обманывается. почти каждый раз, когда он засыпает, его с распростёртыми объятиями встречает смерть, и каждый раз ему всё сложнее понять, зачем он просыпается. возможно, просыпается он только из-за того, что оставаться в этом кипящем кровью кошмаре ему слишком страшно. реакция явно инстинктивная — будь торфинн в состоянии решать это самостоятельно, он бы остался. он бы дал утянуть себя на дно, в кровь и пустоту, похоронить себя под чужими костями, там, где его не достанет никто. костяные пальцы цепляются за его одежду и кожу, и тянут его ниже, и ниже, и ниже, и торфинн закрывает глаза. он хочет сопротивляться — какая-то его часть хочет, — но иногда это слишком сложно. иногда он просто не может. вокруг одновременно и жарко, и холодно, словно торфинна лихорадит, и он тонет в море мертвецов, и их кровь заливает ему лицо и зажмуренные устало глаза, и его руки касаются их склизкой и горячей плоти, скользят по обжигающе ледяным сердцам. ощущения смешиваются, и торфинн не сразу понимает, что к ним добавляется ещё одно — более конкретное и однородное. тепло, которое он чувствует спиной, похоже на тепло живого тела, и поперёк груди его обхватывает пара рук материальнее прочих, и мешанина убитых им душ отступает, остаётся где-то наверху. торфинн тонет, и его тянут вниз, и это почти похоже на объятие, и шеей сзади он ощущает задушенный выдох. — плохо, да? — слышит он до ужаса знакомый голос у самого уха, и в голосе слышна улыбка, хоть и невесёлая. понимающая. торфинн открывает глаза и понимает, что окружает его темнота, похожая на пустоту безлунной ночи, и теперь чужое присутствие ощущается спереди. видно плохо, света не хватает, но отчего-то торфинну не составляет труда разглядеть перед собой светлую макушку так хорошо, что он мог бы увидеть каждый седой волос на чужой голове. ему кажется, что он сидит посреди хельхейма на безымянной могиле, и видеть и чувствовать перед собой аскеладда, погибшего уже несколько зим как кажется совсем неправильно. здесь тихо. пусто. аскеладд сидит перед ним на коленях, поднимает на него голову и смотрит своими жуткими светлыми глазами. сейчас они кажутся почти белыми, а не голубыми, и выделяются только зрачок и тонкий контур радужки. осознание того, что аскеладд держит его ладони в своих, приходит тоже не сразу, и торфинн замирает, точно напуганный зверёныш. взгляд сам соскальзывает ниже, и теперь торфинн видит кровь, чувствует её так хорошо, будто она стекает по его собственным бёдрам, а не по чужим. — ты ранен. — вместо обычного звучания собственного голоса он слышит только какое-то сипение и невольно ссутуливается, чувствуя, как холодит ноги мёртвый камень под ним. — это ты так помнишь, — отвечает аскеладд, и его тёплые грубые ладони держат руки торфинна. торфинн помнит, как безвольно обмякли эти пальцы на полу во дворце короля, когда аскеладд умер. а теперь ему мерещатся ещё и торчащие из ног аскеладда стрелы. — торфинн. — голос аскеладда вынуждает его поднять взгляд. — ты просто так помнишь. — я видел твою смерть, — и снова тихо, тенью голоса говорит торфинн. — а я видел смертей побольше твоего, и что? — улыбка аскеладда кажется почти ободряющей, и торфинн замечает привычно изогнувшиеся брови, когда аскеладд на секунду прикрывает глаза и слегка пожимает плечами. тёплая жёсткая ладонь ложится поверх его собственных, и один из больших пальцев проходится по загрубевшей коже, по мозолям от топора и мотыги. — тебя они тоже преследовали? — всё-таки откашлявшись, спрашивает торфинн. он не смотрит аскеладду в лицо, снова опустил глаза, и пытается понять, что думать по поводу бережно держащих его ладони рук убийцы его отца. указательный палец аскеладда касается косточки на его запястье, и торфинн ссутуливается сильнее. — убитые? — аскеладд хмыкает. — только один. в отражениях. сам, полагаю, догадаешься. торфинн почти что завидует. его собственные руки сейчас покрыты кровью полностью, залиты ей, и от того только страннее ощущается касание чужих сухих губ к костяшкам пальцев. — что ты делаешь? — вырывается у торфинна, и его пальцы нервно вздрагивают. руки хочется вырвать — не заслужили он даже подобия нежности, и сам он не заслужил тоже. с чего бы аскеладду вообще так себя вести? на его памяти тот ведь никогда не был с ним ласков хоть немного. не был ведь? — у тебя не руки убийцы, мальчик, — говорит аскеладд, и торфинн чувствует его слова кожей. так целовали руки королям, вождям; так целовали руки кому-то достойному, а какое осталось достоинство у него? у раба. — даже если раньше и были, сейчас нет. и этого человека торфинн пытался убить одиннадцать лет? он помнит, что до своей смерти аскеладд был совсем другим. да и после тоже — помнит, как впервые увидел его, сидящим на верхушке колонны посреди мертвецов и умирающих, услышал его смех, и смех этот прошёлся мурашками по спине, пролез в самое нутро напоминанием о том, как торфинн жил раньше. торфинн помнит его взгляд тогда — пристальный, оценивающий, не тронутый весельем. как часто аскеладд вообще улыбался искренне? торфинн помнит только то, как стекленели его глаза там, во дворце, когда торфинн держал его за ткань тоги, кричал на него, а потом что-то внутри него самого тоже умерло. подушечки пальцев аскеладда касаются снова мозолей на ладонях торфинна, и он прижимается лбом к тыльной стороне ладони торфинна, и потом губами — к пальцам торфинна, покрытым шрамами от бесконечных сражений и битв. — ты ведь больше не отнял ни одной жизни, верно? — голос аскеладда звучит почти мёртвым, оживлённым только ноткой эмоции, которую торфинн не может разобрать. — не убил ни одного человека. — нет, — тихо отвечает торфинн и поворачивает немного руку, чтобы коснуться кончиками пальцев чужой острой скулы. он сам не знает толком, почему это делает, и касание замирает, когда аскеладд поднимает на него взгляд. глаза у него холодные, уставшие и всё такие же светлые. торфинн видит брызги крови на его лице, багрянец в бороде и волосах, смазанное тёмное пятно где-то на щеке. кажется, от касания окровавленных рук торфинна и осталось. — разве это не хорошо? торфинн не знает. с одной стороны да, разумеется, хорошо; он больше никому не навредил и уже не навредит, особенно если не проснётся сегодня, останется здесь, сидеть перед своим коленопреклонённым врагом. врагом ли? торфинн не знает, потому что с другой стороны ему кажется, что, как бы яро он не старался оттереть со своих рук кровь, она въелась так глубоко, что от неё уже никогда не избавиться. да и заслуживает он разве искупления? — я не знаю. — пальцы снова вздрагивают, и аскеладд крепче берётся за его ладони, пряча в своих, еле тёплых и грубых. — я слишком много сделал зла. — сделал, — легко подтверждает аскеладд. торфинн опускает голову ниже, лишь бы не смотреть в глаза человека, которого так и не смог убить. аскеладд поднимает к нему руку, кладёт ладонь торфинну на щёку, касается пальцами шеи и вынуждает поднять подбородок. — из-за меня. — я не хотел, чтобы ты умер, — торфинн почти выплёвывает это, хоть и не чувствует злости; вообще почти ничего не чувствует, кроме давящей тоски. он не уверен, что не врёт. и врёт, и нет. — всё могло быть иначе. должно было быть иначе. всё, что я сделал, могло быть иначе. — то, каким ласковым ощущается прикосновение аскеладда, кажется абсурдным, и торфинн прерывисто втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — и теперь ты мёртв, и я уже ничего не могу изменить. и мертвецы останутся со мной навсегда. почему я просто не мог умереть там же? там же, где умер ты? он не замечает, что плачет, пока аскеладд не смазывает большим пальцем влажную дорожку с его щеки. — торфинн, — тихо зовёт его аскеладд, пока торфинн сгибается ниже, почти к своим коленям. его руки касаются плеч и спины склонившегося торфинна, обнимают неумело, и торфинн соскальзывает со своего могильного камня, вцепляется аскеладду в плечи, жмётся к его жёсткому плечу лицом и задушенно хватает ртом воздух. дышать ему сложно, и он чувствует, что аскеладд сейчас пахнет морем и солью. железом. — я просто хотел умереть там же, где умер ты, — шепчет торфинн, пока широкая ладонь ложится ему на затылок. — это неправда, торфинн, — тихо говорит аскеладд. — это моя работа — не хотеть жить. его губы касаются виска торфинна, и тот сжимается сильнее. сидит, свернувшись в напряжённый клубок, на истыканных стрелами бёдрах человека, которого клялся ненавидеть, и не чувствует ничего, кроме кома в горле и задушенного горя. горя так много, что оно заполняет всё его существо, вытесняет всё остальное, не даёт даже думать о чём-либо ещё. — поэтому тебя не было там, наверху? — торфинн сам не понимает толком, почему спрашивает именно это, но чувствует, как неумелое объятие становится немного крепче. — среди остальных? — потому что ты помнишь только моё лицо. торфинн вскидывается, глядит в бледное, осунувшееся лицо аскеладда и его ледяные грустные глаза. какие-то черты кажутся не совсем правильными, словно нарисованными наспех или наугад, и торфинн холодеет, сам порывисто берёт лицо аскеладда в ладони, цепляется за него дрожащими пальцами. аскеладд слабо ему улыбается, и торфинн видит, как ярче проступают морщинки вокруг его глаз. — пора просыпаться, мальчик. нет, хочется закричать торфинну, нет, он ещё не закончил, он ещё… не отомстил? мысль ускользает, когда торфинн открывает глаза и видит перед собой лицо склонившегося над ним эйнара. — торфинн? что? — ты снова будто с кем-то во сне дрался. ты в порядке? торфинн ещё несколько секунд смотрит на эйнара молча, облизывает пересохшие губы. — да. прости, что разбудил. эйнар явно сомневается, но всё же садится чуть поодаль, а потом и ложится на прежнее место, на соседнюю кучу соломы. он молчит, и торфинн не заговаривает тоже. вскоре слышит чужое мерное дыхание, понимает, что эйнар уснул, но к самому торфинну сон теперь не идёт совсем, и он молча лежит и смотрит в хлипкий потолок. на пальцах ещё можно почувствовать фантомное ощущение чужого лица, когда торфинн держал его. и кровь. и мягкое, нежное почти касание губ, от воспоминания о котором у торфинна начинает тянуще болеть сердце. он ведь просто мог не проснуться. остаться там. разве было бы не хорошо?