До поверхности далеко

Если на этой планете существует неограниченное холодными стенами поле с золотистой травой, я бы обязательно хотел к ней прикоснуться. Не так мимолетно, кончиками пальцев, а всей пятерней вжаться в наземные кудри и почувствовать ее настоящую. Мне про остальной мир рассказывал один мальчик, с которым мы были вместе с самого рождения, наверное. Он почему-то знал больше, чем остальные ребята, и постоянно делился знаниями только со мной. Не знаю, считал ли он меня своим другом, или остальные его просто не слушали, однако с таким энтузиазмом он говорил всякий раз про какую-то там свободу, что я невольно закрывал глаза, и все то, что он изображал словами, видел на яву. Мне еще смешно было. Я потом смеялся ему в лицо и говорил: «Так мы же и так на свободе, о чем ты вообще говоришь, глупый». Только я не знал ни о истинном своем происхождении, ни о том, что где-то наш мир с людьми в безликих, белых масках все же кончается. А там, где он кончался, если верить Кевину Дэю — моему верному другу, — начинался другой мир. Реальный. Только о реальности каждый толкует по-своему. Мне стало так интересно об этом его «круглом мире» за стенами нашего, что я решил спросить все-таки об этом у человека в белой маске. Их было много, но с нами, детьми, всегда оставался хотя-бы один. Я не понимал, почему он никогда меня не запоминал, если из всех остальных ребят я больше всех славился своим любопытством и разговорчивостью, и только потом Кевин предположил, что каждый раз с нами оставляют разных людей. — Сэр, как вы думаете, есть ли другой мир, который начинается на границе нашего? — как-то спросил я во время часа игр. На этот вопрос он, мне показалось, отреагировал как-то странно. Повернулся своим лицом-не лицом на меня, помолчал пару секунд. — А кто тебе такое сказал, малыш? — ласково спросил он, положив свою холодную, серую ладонь мне на плечо. Я неловко пожал плечами, а на деле прикусил внутреннюю часть губы зубами. — Это просто выдумки. Другого мира за «нашей» большой поляной и учебными кабинетами нет. Там пустота, — резко серьезно заговорил он, оглядывая остальных детей. — Как это пустота? Просто… совсем ничего? — не унимался я. — Наш создатель решил, что этого мира нам хватит, и не придумал остальную его часть, — продолжил он, после тяжелого вздоха. Видимо я ему уже надоел. — Ты же помнишь? Мы изучали «творца» и мироздание на прошлом уроке. Конечно, я помнил. Я всегда стремился к новым знаниям, и на том уроке тянул руку с новыми вопросами чуть ли не каждую минуту, когда учитель поворачивался от доски к классу. Мне тогда дали звездочку за старания и большую тягу к новому. Учитель не переставал с улыбкой хвалить меня. — Вот, ребята! Все берите пример с Нила, — радостно твердил он. — Посмотрите, как он тянется к знаниям. Вот такими должны быть примерные ученики! А меня гордость переполняла. На белой робе сияла золотая звезда, а на моем лице улыбка до ушей. Мне нравилось быть первым. Мне нравилось, когда меня хвалили и когда ставили в пример перед всем классом. Может я и не был самым умным там (верно, ибо была там одна выскочка по имени Дэн, которая вечно меня опережала), но мою заинтересованность было сложно переплюнуть даже ей. Ну не были ей интересны ни космос, ни виды существ из третьего пространства, а я только этим и интересовался. Вся моя тетрадь была исписана от корки до корки, а я еще и рисовать успевал. Не знаю, как это объяснить, но сущности во мне, вместо должного страха, вызывали своеобразный научный интерес и притяжение. Я хотел их, реальных, а не картонных, как на тренировках, потрогать и увидеть вживую хотя бы раз. Кевин это желание вообще не понимал. Он говорил, что они откусят мне голову еще до того, как я успею хотя-бы удивиться. А я все равно хотел, и по сей день удивляюсь их природе. Творец действительно создает чудеса. Кстати, стрелять я не умел. На тренировках нам выкатывали огромные картонные имитации существ. Это такие гигантские, двуногие организмы, напоминающие чем-то ящеров. От ящеров, правда, их отличали два ряда острых, как бритвы, зубов. Нас учили стрелять по ним. Говорили, что, когда чуть подрастем, нам придется бороться уже с реальными. А я, глупый, радовался и не мог дождаться своего дня рождения. Хотел поскорее всем показать, как я приручу одну из них и буду ездить верхом, пока остальные будут завидовать и пытаться их усмирить. Кевин называл меня тупым. — Держи руки ровно, иначе ты ей только ногу прострелишь, — неожиданно рявкнул он на меня из-за спины. Я дернулся, и пуля действительно просвистела мимо картонного чудища. Я шмыгнул носом и замявшись глянул на друга. Он лишь зло нахмурился и отвернулся от меня, как будто мы не знакомы. Мне стало совестно. Остальные ребята уже спокойно могли попадать в движущиеся цели, работать с более крупным оружием, а я среди них белой вороной этим не увлекался абсолютно. Вес пистолета в руке мне казался неподъемным, а как подбирать нужное время и давить на крючок я вообще понятия не имел. Как можно выстрелить в то, что все еще двигается? Меня звали мягкотелым, а я злился. Ведь это не так! Я могу много чего, чего не могут остальные. У меня больше всех звездочек-наклеек по теоретическим предметам, и я знаю о сущностях больше, чем все тут вместе взятые. То, что я не могу совладать с огнестрелом еще не значит, что я веду себя как «кисейная барышня». Мне просто сложно. Очередная пуля пролетела мимо назначенной цели. Раздраженный выдох все-таки сорвался с моих губ, а Кевин в очередной раз закатил глаза. — Неужели так трудно попасть в цель?! Она ведь даже не движется! — не выдержал он. Я сощурился, положил пистолет на стойку, но силы приложил слишком много. Это чтобы тут все знали, что я не в том расположении духа. — Ну и ладно! — обиженно крикнул Кевин вслед и вернулся к своему занятию. Знаю, он бесился, потому что хотел, чтобы я тоже умел управляться с оружием и в будущем мог за себя постоять, но его методы попросту выводили меня из себя. Он вел себя как самодовольный кретин, который во всем и везде преуспевает. Слишком снисходительно, а моментами просто грубо. Естественно, я злился и психовал. Его безразличие на мои обиды были как соль на рану — зубы скрипели от сдерживаемой ярости. «Теперь точно не буду с ним дружить,» — думал я, — «Посмотрим, кому теперь он будет свои бредни рассказывать и с кем вместе ходить ночью в туалет по темной поляне». Я уселся на лавку: хотел передохнуть. Мимо меня сновали ребята. Кто-то был занят стрельбой чуть поодаль, кто-то проходил полосу препятствий. Я уже сдал зачет на ней, но именно она все еще оставалась моей любимой частью тренировки. Это единственное, что не вызывало у меня затруднений. По сравнению с остальными мальчиками я был самым мелким и худым и может именно поэтому мне было не занимать в изворотливости и скорости. Из ловушек я умел выпутываться за считанные секунды, без особых усилий мне удавалось карабкаться по искусственной горе и прыгать по деревьям. Словом, червяком я может быть и был, но как раз таки в скользкости мое преимущество и заключалось. Все зачеты по полосе у меня были отличными и только с огнестрельное борьбой я превращался в ничего не понимающего чайника. Мой взгляд зацепился за явно новое лицо. По крайней мере раньше я его никогда не видел и поэтому удивился. Этот пацан только что завершил полосу препятствий с небывалой скорость, а теперь безжалостно расстреливал цели. Не все его пули, конечно, попали в существ, но его меткость меня поразила. То, с какой точностью он наставлял прицел прямо на головы чудовищ; то, как легко спускал курок и как быстро совершал выстрел, не позволяя себе путаться в лишних мыслях. Все это ранее я мог видеть только в Кевине — в стрельбе он был одним из лучших и, судя по тому, как его челюсть явно отвисла, он тоже был немало поражен. Очередной человек в белой маске — наш учитель — похвалил пацана и наклеил ему на робу одну звезду. Это означало, что в этот раз Кевин остается без похвалы, без наклейки, и даже без злобного взгляда Сета — бритого под машинку идиота, которого я боялся до усрачки. Они с Кевином всегда грызлись, как собаки, и никто не знал, почему именно. Они просто начинали драку или словесную перепалку с пустого места, при этом огребали иногда даже окружающие, посмевшие, о ужас, сунуть свой нос в их конфликт. Тем не менее, не обращая внимания ни на Кевина, ни на Сета, который теперь стоял рядом со своим ярым врагом с охреневшей рожей, я смотрел только на, как его назвал тренер, Эндрю. Что-то в его коричнево-желтых сухих глазах, впалых скулах, острой челюсти и бледной коже, меня, непримечательного оборванца, увлекло. Я смотрел, как загипнотизированный, а в ответ получил только мимолетный взгляд и нахмуренный лоб, без единой морщинки. Меня, к слову, это ничуть не оттолкнуло. Засмотревшись ему вслед, я не заметил Кевина, который встал у меня прямо над душой, сложив руки на груди. — Ты видел? — резко в тишине, охватившей мои мысли, заговорил он. Я поднял глаза на него и понял, что он тоже смотрит странном пацану вслед. — Ну да, — промямлил теперь уже я. — Он крутой, разве нет? Опять ответил ему. А ведь хотел всерьез обидеться, чтобы он потом извинялся! (Правда была в том, что Кевин бы извиняться не стал. Он типа слишком гордый для этого. После каждой ссоры мы просто без всяких прелюдий начинаем самый непринужденный разговор. Даже на мизинцах не миримся, как остальные ребята). Кевин опустился на скамью рядом со мной, вырвал у меня из рук бутылку воды и мигом опустошил ее почти на половину. Он выглядел недовольным. Конечно, ведь ему сегодня не досталось звездочки. — Крутой? Да ему просто повезло! Он в половину мишеней даже не попал! — Возмущается. Как обычно это бывает, когда его кто-то опережает. — Брось, он же так быстро по всем чудовищам прошелся. А как он полосу препятствий проходил ты вообще видел? Он недовольно фыркнул и махнул рукой. Раздражение из него перло черными нарывами, а пластиковая бутылка в руках давно превратилась в измученный ком. — Он не крутой, ясно? Я пожал плечами и улыбнулся. Кевин нахмурился еще сильнее, поднялся со скамьи и потопал прочь. Голос из огромного диктофона объявил конец тренировки, и я тоже поспешил на выход. *** На нашем небе загорелись звезды. Отбой еще не объявили, поэтому я сидел среди травы, примяв большую ее часть под себя. Любовался отскакивающими от небольшого прудика бликами. Когда был совсем маленьким, думал, что это звезды свысока упали в воду, но сейчас-то я не глупый! Сейчас я знаю, что вода — это просто наземное небо, а блики — тоже звезды, только водно-наземные. Такая простая теория! Кевин сунул мне большое красное яблоко. Свистнул его за завтраком, как обычно. Внизу, на небольшом от нашего с ним холма игрался этот пацан… Погодите. У меня в глазах двоится что-ли? Я точно видел двоих абсолютно одинаковых мальчиков со светлыми волосами. Я проморгался. — А почему их два? Ты тоже видишь? — спросил я у Кевина, полагая, что вероятно где-то приложился головой или просто уже очень хочу спать. Он откусил свое яблоко и тоже присмотрелся, сощурив глаза. — У него брат есть, — промямлил он с набитым ртом. — Я узнал у безликого. Да. Еще один наш выдуманный термин. Людей? в белых масках без лиц мы называли просто безликими. Я понимающе хмыкнул и откусил яблоко. Неожиданно что-то как будто бы приглушенно хрустнуло у меня во рту, а затем по десне разлилась жгучая волнообразная боль. Я успел только ойкнуть и сплюнуть молочный зуб. Кевин хохотнул, а я знал, что теперь, пока там не начнет расти новый зуб, он будет окликать меня беззубым еще очень долго. Почему все всегда так вовремя! Я опять надулся, намереваясь не дружить с Кевином и пока он хохотал, посмотрел обратно вниз. Там все еще были эти двое, только один из них теперь определенно смотрел в нашу сторону. Мне сделалось как-то… не по себе. Я понял теперь, на что был похож цвет его глаз. На орехи. А на орехи у меня аллергия. Кевин неприятно нахмурился. Знаю точно, что противен ему был только один, но теперь неприязнь наверняка автоматом передалась еще и второму. Ближайший месяц наверняка пройдет очень продуктивно. — Пойдем отсюда, — буркнул он, подорвался с травы и сунув руки в карманы своих белых, таких же, как и у всех остальных детей брюк и двинулся прочь. Я еще недолго смотрел вниз — подозрительный мальчик все никак не отводил взгляд. Я не хотел сдаваться первым, но когда Кевин окликнул меня уже издалека, я все-таки уступил эту победу. Пока что ненадолго. Я найду шанс отыграться. Пока шли, я все никак не мог оторвать взгляда от спины Кевина. Коридоры жужжали; сзади меня ровным рядом шли вроде бы тридцать три ребенка. Я был тридцать четвертым. Кевин тридцать пятым. На моей шее был набит ноль и десятка. На шее Кевина ноль, ноль и двойка. Все остальные не имели значения, я никогда на их номера не смотрел и мне действительно это не было интересно. Тогда еще никто не придавал огромного значения обычной татуировке на шее, но будь я, например, человеком свободным, понял бы, что помечают нас как скот. Не знаю, были ли мы когда-нибудь полноценными людьми: теми, кого с любовью вынашивают под сердцем, но разве не стоит любая человеческая жизнь хоть чего-нибудь? Мы же не ягнята на скотобойне, разве не так?

Мы все были куском мяса.

Мне снилось поле. Светило солнце, не похожее ни на одно, что я видел за всю свою осознанность. Оно было настолько ярким, что даже тогда, когда я смотрел на него в упор больше трех секунд, я не мог разглядеть его формы. Наше было другим. Более серым и я точно знал, что оно круглое. Это было другое и выжигало из моих глаз всю возможную влагу. Я впервые шагал по такой мягкой траве, впервые ощущал совсем другой запах, и все это пространство впервые не кончалось холодной стеной. Мне бы хотелось трактовать это свободой, Кевин описывал ее точно так же. Тогда, утром, я посчитал это бессмысленным вымыслом, а безликий мое предположение подтвердил. Однако дать весомое объяснение всему меня сейчас окружающему ни мой мозг, ни я сам, непосредственно, дать не могли. Я бы предпочел считать, что это просто плод моего воображение. К сказкам, в конце концов, я всегда был неравнодушен. Не знаю точно, сколько времени провел тут в полном одиночестве, разглядывая разноцветных букашек и внимая шуршащую тишину, но солнце, в какой-то момент, начало клониться вниз. Стемнело. Тревога. В редких деревьях и их когтистых ветках мне мерещились страшные лица, силуэты. Я всегда боялся темноты. Помнится, когда совсем маленьким был, всегда спал с Кевином. Он был старше на год, всегда мне казался смелым и сильным; к любым опасностям подходил с холодной головой и сталью в кулаке, пока я, как изворотливый червь, мог только убегать и прятаться по углам. Ни с кем, кроме него, я не дружил. Они были холодными и тусклыми; я боялся даже заговорить с ними, если честно. Так вот, я думаю, что, если бы он был тут со своими злыми подколками и вечно недовольной рожей, но хотя бы фантомно рядом, мне, вероятно, так страшно не было. По старым американским сказкам, которые иногда нам читал человек в маске, я прекрасно помнил, что детям в ночь вне корпуса находится нельзя. Там говорилось о страшных чудовищах, оживших сущностях. Кевин утверждал, что сказки — выдумка, и что это все только для того, чтобы мы не нарушали порядок. Однако страх во мне укоренился вечной памятью, и пока другие дети иногда баловались, нарушали отбой, я лежал, накрывшись одеялом с головой, и не смел выйти за всеми. Я не был паинькой, общие правила с Кевином нарушал ни раз, но именно это правило мне казалось куда более критичным. Нет, я не прыгну в колодец даже в том случае, если прыгать будут все. Вокруг меня стояла полная тишина. Последние лучи солнца поглотил другой светящийся в небе шарик. Он был чуть меньше солнца, но его названия я не знал. У нас всегда были только звезды небесные, и мои водные звезды (да, я действительно считал, что о существовании бликов в воде знал только я). Я смотрел наверх, как под гипнозом, и только челюсть еще не ронял. Мне не терпелось рассказать об этом Кевину. Я звал его, оглядывался и искал его среди травы. Немой звон был мне ответом. Точнее, не совсем немой. Вибрирующий рев разорвал мое блаженное ничего. Я оторопело уставился в гнетущую темноту, а сам почувствовал, как руки мои занемели от страха. Холод, горячка, дрожь. Я уже ничего из этого не различал. Мои ноги сорвались прежде, чем то, что сидело в кустах, мои глаза успели бы запечатлеть. Я несся так, будто бы мне на пятки уже наступали. Тренировки даром не прошли, иначе бы я уже выдохся и остались бы от меня только голенькие косточки. Я не останавливался и назад глядеть не мог. Слишком было мне страшно в какой-то части теории увидеть то, что там могло находиться. Трава за мной мялась. Я слышал. Погоня была. Впереди не было абсолютно ничего. Ничего, что могло бы меня укрыть и ничего, чем я бы мог защититься. На самом деле головой уже овладело такое тягучее отчаяние и одновременно страх смерти, что слезы закрывали мне путь почти невольно. Я бы сдался, да только ноги сдаваться не хотели. Желание жить и инстинкт самосохранения у меня работали отлично, в отличии от мыслей, которые уже перемывали все возможные плохие исходы всей ситуации. Я думал, как утром меня не найдут в моей кровати, как Кевин, наверное, будет злиться на меня и как ему будет одиноко. А может и не будет. Подумает, что это все моей дурной головы вина и даже слезинки не прольет, когда обглоданные кости найдут охранники где-то за пределами нашего мира. Это было так досадно и нечестно, мотивировало мои ноги бежать быстрее. Когда я почувствовал сильный толчок в спину, в какой-то степени меня накрыло облегчение. Я выдохся, ступней не чувствовал и молился только о том, чтобы смерть моя была быстрой и не сильно болезненной. Крови я боялся, поэтому глаза плотно-плотно зажмурил. Лучше остаться в неведении и темноте. Из двух зол выбирают меньшее. — Мать твою, Джостен, — раздалось откуда-то сверху, и я удивился. Правда удивился, потому что по фамилии меня называли настолько редко, что ее полноценное звучание просто стерлось из головы. Над головой прогремел выстрел. Пуля пронеслась быстро, я даже вскрикнуть не успел. Разила точно: та туша, что навалилась на меня всем весом, резко завопила и спала в бок. Я слышал только бульканье какое-то да предсмертные хрипы. Когда открыл глаза, себе самому не поверил. Поле сменилось лесом. Серым, с привычным мне сгущенным воздухом, и небольшой трупной вонью. Не успел я и слова вставить, как мне прямо в лицо, в скулу, врезался тяжелый кулак. Голова пошла кругом, косточки оставили след под глазом. — Жить надоело? Так бы и сказал, к чертям бы собачьим пристрелил тебя. Я аж опешил. Поднял глаза наверх, а увидел только подошву воинских тяжелых ботинок. Второй, который меня ударил, поднялся с моего распластанного по изморози тела, вскинул на себя тушу уродливой сущности и окинул меня презрительным взглядом. Эти два ореховых глаза я, почему-то, узнал в миг. — Подымайся, — рявкнул он, — иначе останешься тут в качестве приманки для сущностей, и поверь: ни я, ни Кевин, ни кто-либо еще спасать тебя не придет. Говорил он это все с таким убийственно-ледяным выражением на лице, что я ненавязчиво начал ему верить. Сзади подошел второй; подхватил меня под руки и оторвал от земли, пока ногами я не нащупал твердую поверхность. — Эндрю, нам нужно возвращаться на базу и доложить, что Нила мы нашли, — пробубнил он, обращаясь к тому, бешеному. Голос Кевина я узнал сразу. То, что самым первым орал он, я тоже понял. Голова по ощущениям просто на двое постепенно разрывалась. Я плелся и до конца не понимал, что происходит. То ли меня чем огрели, то ли я опять провалился в «нечеткость». В такие моменты у меня будто рассудок мутился. Я терялся в пространстве и времени, и чаще всего это сопровождалось глюками. Всегда разными, но сегодня я, видимо, в детство удариться решил. Пока шел, смотрел в спины Кевина и Эндрю. Все еще, походу, до конца в себя не пришел и совсем не помнил, как они вообще сдружились. Ничего не помнил. Помнил только то, что нужно время, прежде чем после таких мутных похождений полноценные воспоминания мне воздадутся в полном количестве. До меня доходили редкие обрывки их диалога. Что-то про проблемность мою, учащающиеся приступы и про опасность…