В полутьме

Третья ночь в центре Мурён завершилась казнью Пак У Рама. Он рвался к Кён Джуну с бешеным блеском в глазах и сжатыми кулаками, кричал, что тот — мафия, выкрикивал обрывки обвинений и угроз, пока не раздался знакомый механический голос, холодный и чужой, прерывающий всё, как всегда, на самом важном: — Голосование завершено. Дахён даже не посмотрела. Она отвернулась заранее, будто чувствовала, что в этот раз не сможет. Руки сжали ткань юбки так сильно, что побелели костяшки пальцев, а взгляд застыл где-то в районе собственных ног — только бы не видеть, как снова кто-то умирает. Рядом молча стоял Джун Хи. Брат-близнец. Её отражение, её другая половина, тот, кто с самого детства знал, когда она улыбается искренне, а когда только делает вид. Он не смотрел на неё, но Дахён всё равно чувствовала: он знал, как ей сейчас. Он всегда знал. В этом, наверное, и заключалась их близнецовая связь — тонкая нить, которую не обманешь словами. — Пак У Рам был мафией, — произнёс всё тот же голос, и в комнате повисла гнетущая тишина, не приносящая облегчения. Юнсо тяжело выдохнула и чуть наклонилась вперёд, будто из неё выпустили воздух. Дахён уловила это движение краем глаза, но не отреагировала. Хотя они и были подругами, за последние дни между ними будто натянулась тонкая, но прочная нить отчуждения. Нить, которую одна из них не решалась перерезать, а другая — даже не пыталась. Во всём этом, как ни странно, виноват был он. Ко Кён Джун медленно поднялся с пола, смахнув пыль с колен, и, словно специально, не стал стирать кровь с лица. На нём всё ещё сохранялась его привычная полуухмылка — кривая, насмешливая, как будто он знал нечто такое, чего не знали остальные. Но Дахён слишком хорошо запомнила выражение этой ухмылки, чтобы верить ей. В ней не было ни тени веселья, ни капли бравады — только плохо спрятанный страх и усталость, которая делает человека уязвимым. — Псих, — пробормотал Джун Хи, словно про себя, не обращаясь ни к сестре, ни к кому-то ещё. Но она услышала. И поняла, что брат, как и все, продолжает видеть только маску. Как и она раньше. А Дахён больше не могла обманываться. В этом взгляде, в еле заметной дрожи пальцев, в том, как он чуть сильнее сжал руки, как будто хотел подавить собственное тело — всё говорило о том, что он, тот самый Ко Кён Джун, которого боялись и ненавидели, боится. По-настоящему, до самых костей. Последние несколько дней они не разговаривали. С тех пор, как правда всплыла на поверхность — жестокая, подлая, оставляющая привкус горечи на языке. Кён Джун пытался сказать ей хоть что-то: на лестнице, в коридоре, в проходе между классами, — но Дахён отворачивалась каждый раз. Потому что не хотела слушать. Потому что тогда, в тот момент, когда узнала о споре, она решила для себя: ни слов, ни объяснений, ни оправданий — ничего не нужно. Но теперь, когда стены центра Мурён давили со всех сторон, когда ночь за ночью кто-то умирал, всё, что было до этого, — казалось почти неважным. Дахён подняла взгляд снова — и наткнулась на его глаза. Он смотрел на неё. Не вызывающе, не с вызовом, как делал раньше. В груди от этого взгляда всё сжалось, но она не отвела взгляд. Не даст ему победу в такой игре. Возможно, они стояли бы так ещё долго, если бы Юнсо мягко, почти незаметно, не потянула её за руку. — Пошли, — шепнула подруга. Дахён послушалась. Сделала шаг в противоположную сторону. Она не оборачивалась, но знала, что он смотрит ей вслед. И знала — он не остановит. Не потому что не хочет, потому что уже не верит, что имеет на это право. За ними шёл Джун Хи и кто-то ещё, но Дахён не стала смотреть. Мысленно она была не здесь, а где-то далеко, когда всё было хорошо. Началось всё ещё в октябре, когда солнце держалось чуть дольше обычного, а воздух всё ещё напоминал о лете. Тёплые дни затягивались, ученики спешили проводить перемены на улице, кто-то грелся у окна, кто-то — сплетничал в коридоре. Дахён, как и обычно, стояла с Юнсо у раздевалок, делилась чем-то неважным, чуть толкала подругу в бок, когда та случайно смотрела в сторону Джун Хи. Та краснела, хихикала, просила заткнуться, а Дахён — только улыбалась. Она давно всё знала. Ещё до того, как сама Юнсо это поняла. В тот день всё было как обычно. Пока не появился он. Ко Кён Джун редко подходил к ней. Иногда мог бросить колкость, иногда мимоходом задеть плечом, но — не больше. Дахён привыкла считать, что он просто её избегает: то ли из-за Джун Хи, то ли потому что она не смеялась над его шутками и не отворачивала взгляд. Но тогда он подошёл. И окликнул: — Хэй, Дахи. Она нахмурилась. Не столько из-за того, что он заговорил с ней, сколько из-за формы имени. «Дахи» — так её называли только близкие. Ёнсо, родители, Джун Хи, но никак не он. Рядом подруга моментально напряглась, переводя взгляд с Кён Джуна на Дахён, словно не понимая, это розыгрыш или новая выходка. — Чего тебе, Кён Джун? — отозвалась она холодно, не скрывая раздражения. Он не ответил сразу. Только усмехнулся, как всегда, искоса глянув на неё, и спросил: — Свободна после уроков? Она непонимающе кивнула, не ожидая ничего конкретного. — Провожу тебя. — сказал он просто, как будто это само собой разумеется. И ушёл, даже не дождавшись ответа. — Что это вообще было? — спросила она у Юнсо, всё ещё растерянная. — Возможно... подкат? — неуверенно пожала плечами та. С этого то и всё началось. Сначала Дахён думала, что он просто дразнится. Что это какая-то новая игра, в которой она — случайная цель. Но на следующий день он снова ждал у выхода. А потом — ещё. И ещё. Иногда не говорил ни слова, просто шел рядом, закинув руки в карманы. Иногда отпускал пару шуточек. Иногда приносил лимонад или оставлял конфету на её парте. И каждый раз — без объяснений. Джун Хи предлагал вмешаться. Спокойно, по-братски. Сказал, что поговорит с ним, если надо. Но Дахён отказалась. Она хотела разобраться сама. Со временем они начали гулять. Сначала просто до дома. Потом — задерживались у перекрёстка. Потом — заглядывали в кафе. Потом — стали пропадать вечерами где-то у баскетбольной площадки или в пустых компьютерных клубах. И он, вопреки ожиданиям, оказался не таким, каким казался. Он знал, где делают самые вкусные жареное тофу, умел метко попадать мячом в кольцо, но не терпел проигрывать. Не любил большие компании, зато мог часами болтать о том, что ему было дорого. Редко рассказывал о себе, но внимательно слушал её. Кён Джун не делал ничего романтичного — не дарил цветов, не говорил красивых слов. Но каждый раз находил способ удивить. И каждый раз — оставался. А Дахён с каждым днём чувствовала, как стена между ними становится тоньше и это пугало. В ночь Рождества он пришёл к ней под балкон. Джун Хи был категорически против, но Юнсо согласилась прикрыть подругу. Они гуляли по пустым улицам, хрустели снегом, и Дахён впервые за долгое время смеялась вслух. Он не говорил ничего особенного, только в какой-то момент, остановившись у старой качели, вдруг произнёс: — Я тебя, походу, реально влюбился. Без «нравишься», без «можно быть с тобой». Без пафоса. Просто так, между делом, как будто спрашивал, какой фильм она хочет посмотреть. И почему-то именно в этом и была вся сила. Она запомнила это навсегда. А потом наступила весна и всё изменилось. В один из обычных дней, когда она, как всегда, собиралась к нему, её окликнула Ким Соми. Та стояла у стены, скрестив руки, с выражением лица, которое трудно было прочитать. Дахён остановилась, чувствуя, как сердце закололо странно, неприятно. — Да? — спросила она, медленно приближаясь. Тем временем Кён Джун уже шёл ей навстречу с конца коридора. Завидев Соми, он замедлился, а потом и вовсе остановился. И в следующую секунду Соми включила запись. Сначала были лишь голоса — смазанные, нечеткие, будто записанные наспех и без подготовки, как случайный отрывок разговора, подслушанный в коридоре между сменой классов, — потом к ним добавился смех, хриплый и дёрганый, как у тех, кто уже заранее уверен, что сейчас будет смешно. Шорох спортивных кофт, приглушённые шаги, хихиканье — и наконец раздался голос Сын Бина, громкий, чуть нагловатый: «— Хэй, Кён Джун, а слабо замутить с кем-то из класса?» Кто-то рассмеялся впритык к микрофону, слишком громко, слишком резко, как будто всерьёз восхищался сказанным, и за этим, словно подхваченный по цепочке, пришёл новый голос — ленивый, будто с налётом самодовольной усмешки: «— Спорим, любая будет моей за два месяца?» Секунда тишины. И потом — реплика, от которой у Дахён что-то сжалось внутри: «— А слабо — с сестрой старосты?» Их смех, взорвавшийся мгновенно, был почти оглушающим — беззаботным, грубым, настоящим, как у тех, кто ещё не понял, насколько далеко зашёл. Кто-то фыркнул, кто-то хлопнул ладонью по столу или по спине соседа — и в этом шуме вдруг прозвучал голос, который она узнала бы даже сквозь гул толпы. Голос Ко Кён Джуна. Тихий. Уверенный. Без колебаний. «— Если закадрю её, ты неделю таскаешь мой рюкзак.» Мир чуть перекосился. Дахён стояла, не двигаясь, не мигая. Кён Джун больше не шёл к ней. Он замер, как будто его прибили к полу. Соми что-то говорила ещё, но она не слышала. Всё, что было — каждый вечер, каждое слово, каждый взгляд — вдруг стало липким, грязным, тяжёлым. Как будто всё это был спектакль. И она — глупая актриса, которая влюбилась в текст чужого сценария. И тогда она просто развернулась и ушла, а он так и не смог догнать. Кто-то несильно дёрнул её за рукав, заставляя вынырнуть из вязкой пелены собственных мыслей. Дахён медленно моргнула и перевела взгляд на брата. Джун Хи стоял перед ней, а в его взгляде читался лёгкий прищур — не осуждающий, скорее внимательный. Он смотрел на неё с той самой тихой проницательностью, что могла принадлежать лишь человеку, прожившему с тобой целую жизнь. — Не думай о нём, — тихо прошептал он, почти не двигая губами. Конечно же, он понимал, о ком идёт речь. Уж кто-кто, а Джун Хи знал свою сестру до мелочей, знал, как блуждают её мысли, как проскальзывают в глаза его собственные отражения — боль, которую она не озвучивала, — и знал, чьё имя вертится у неё на языке, но не произносится. — У нас есть дела поважнее, — добавил он, чуть мягче, с усталой добротой. Но Дахён уже не могла и не хотела думать ни о чём другом. Мысли о нём прочно въелись в сознание, как чернила в бумагу — достаточно одного невинного прикосновения, одного взгляда, чтобы снова окунуться с головой в этот туманный водоворот. Она покачала головой, как будто пыталась стряхнуть с себя его образ, и, мягко выдернув руку из братовой, медленно направилась к своей комнате. Шла она, слегка прихрамывая — с того самого момента, как рухнула на пол, потеряв сознание, её правая нога напоминала о себе тупой болью. Удар пришёлся неловко, по суставу, и теперь лодыжка заметно опухла, даже сквозь ткань носка проступала синюшность. Но при Джун Хи Дахён старалась не показывать боли. Он и так был перегружен. Староста, хоть и такой же школьник, как они все, должен был нести ответственность за порядок, за выборы, за дисциплину, за списки, за решения, за чьи-то слёзы и чью-то кровь. И Дахён, лучше кого-либо, знала: в последнее время он почти не спал. Он всё держал в себе — как и она. Она остановилась у стены, с трудом опёрлась на неё плечом и вздохнула — сдержанно, чтобы не привлечь внимание, но болезненно. Закрыла глаза, хотя бы на секунду, чтобы переждать этот внезапный приступ головокружения, когда мир вдруг качается под ногами, как палуба старого корабля. И вдруг — лёгкое движение воздуха, еле ощутимый звук шагов, и тепло. Кто-то осторожно накинул ей на плечи ветровку. Ткань коснулась её кожи, и знакомый запах сразу же заполнил всё вокруг — терпкий, немного металлический, с примесью дешёвого табака и ночной прохлады. Глаза Дахён распахнулись прежде, чем она осознала это. Перед ней стоял Кён Джун. Всё такой же, как и в последний раз — растрепанный, раненый, с пятнами засохшей крови на руках и шее, словно та ночь, полная страха и неизвестности, всё ещё продолжалась для него. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было что-то неожиданно спокойное. Почти заботливое. — Забери, — нахмурилась она, уже потянувшись, чтобы снять с себя куртку. — Мне не нужно это. — Хоть раз в жизни сделай, как я прошу, — ухмыльнулся он, почти весело, но уголки губ дёрнулись, выдав усталость. — Уже сделала. И успела пожалеть, — прищурилась Дахён, но голос её прозвучал мягче, чем она рассчитывала. Кён Джун ничего не ответил. Он только присел рядом, одним коленом упираясь в пол, и осторожно дотронулся до её лодыжки. Тонкие пальцы едва ощутимо коснулись кожи, и Дахён зашипела от резкой боли, вцепившись в край ветровки. — Почему ты не сказала ему? — хмуро спросил он, даже не поднимая взгляда. — Не хотела, чтобы он волновался, — выдохнула она, откинувшись назад. Кён Джун поднялся, легко стряхнув с рук невидимую пыль, и снова взглянул на неё — теперь уже чуть жёстче, чем вначале. — Теперь волнуюсь я, — сказал он. — Тебе нужно в медкабинет. Думаю, там найдётся хоть что-то — мазь, бинт, лёд. Не будь упрямой, Дахи. Она не ответила. Лишь коротко кивнула — и этого было достаточно. Где-то в глубине души она уже знала: пойдёт с ним. Просто потому, что он смотрел на неё так, словно знал, сколько всего ей пришлось не сказать вслух. «В последний раз», — мысленно пообещала себе Дахён. Они шли молча, бок о бок, и только тихий скрип её шагов по полу выдавал боль, которую она всё ещё старалась не показывать. Ветровка слегка спадала с плеч, но Дахён не поправляла её — не потому, что не замечала, а потому что всё внутри было обмякшим, усталым, каким-то сонным. В этом сонном оцепенении она и шагала, будто забыв, что не выносит, когда кто-то ведёт её за собой. Дахён едва заметно пошатнулась, когда нога снова предательски подвернулась, и тут же почувствовала, как чья-то рука обвила её за талию, подхватила, не давая упасть. Не грубо — наоборот, с неожиданной мягкостью. Кён Джун не произнёс ни слова, просто подставил плечо, словно так и было задумано. — Я могу идти сама, — пробурчала она, с досадой уставившись перед собой. — Конечно можешь, — отозвался он, усмехаясь. — Особенно если целью является скоростное падение лицом вперёд. — Я упала всего один раз. — Один раз — уже достаточно, чтобы быть такой же беззащитной, как те принцессы из твоих сказок. — А ты, выходит, герой, спасший принцессу? — Не льсти себе. Я просто не люблю, когда кто-то валяется, где не надо. — Какая забота, — съязвила она. — Аж слёзы на глаза наворачиваются. Кён Джун лишь хмыкнул, но не отпустил. Она всё ещё опиралась на него, стараясь распределять вес так, чтобы не выглядеть полной калекой, но он не делал вид, будто она мешает. Наоборот — шагал вровень, будто подстроился под её темп автоматически. — Ты выглядишь так, будто неделю не спал, — сказала она после паузы, изучая его боковым зрением. — А ты выглядишь так, будто неделю держала всё в себе. Впрочем, это твоя фишка. Дахён прикусила губу, но не ответила. В этом была правда. Горькая и утомительная. На этом всё и оборвалось. Он помог ей дойти до двери, открыл её первым и придержал. Медкабинет встретил их запахом йода, пыли от бинтов и светом настольной лампы. Стало странно тихо. Будто весь их разговор остался за порогом. — Сядь, — сказал он. — Я найду что-то для твоей ноги. Если, конечно, здесь есть что-то, кроме просроченных таблеток. Дахён, сев на кушетку, устало оперлась на локти. — Надеюсь, ты не собираешься меня лечить. Потому что ты не похож на человека, способного открыть мазь без инструкции. — Придётся поверить мне на слово. Я не только кровь лить умею, но и пластыри клеить. — Какой многогранный талант, — выдохнула она и впервые почти улыбнулась. — Надо будет поставить тебе звезду на доску почёта. Подпись — «Наш местный медбрат». Кён Джун лишь бросил через плечо: — Подпись лучше сделать такой: «Парень, который всё ещё не понимает, почему Ким Дахён так цепляет». Она не ответила. Просто отвернулась, глядя в пол. А внутри всё затихло, но было то самое тепло. Не от ветровки, а от него. Каким-то чудом Кён Джун действительно нашёл мазь и бинты — и даже не старые, не пожелтевшие, без запылённой этикетки, а вполне приличные, будто кто-то недавно обновил аптечку. Он молча развернул упаковку, и Дахён сощурилась, следя за его действиями. Внутри неё сразу зародилось недоверие: уж не поддельные ли они? Но проверять сроки годности вслух не стала. Не потому что не хотелось — просто не хотелось рушить редкую минуту тишины, которая не давила, а будто защищала их от всего остального. Она сидела на кушетке, чуть отклонившись назад, держась за край руками — как будто это единственное, что не позволяло ей соскользнуть в ту самую зону, где чувства становятся явными. Взгляд её был направлен прямо на него, но саму себя она убеждала, что просто наблюдает. Просто наблюдает, как он, нахмурившись и ничего не говоря, разворачивает бинт. Кён Джун подошёл ближе и сел на низкий табурет. Его движения стали осторожными, почти непривычно деликатными. Он присел чуть ниже уровня её взгляда, опустил глаза, и, не спросив разрешения — но и не дерзко — протянул руку к её ноге. Осторожно стянул с неё кроссовок, сдержанно, будто боялся причинить ещё боль, затем так же аккуратно отогнул край носка. Касание было прохладным, мазь — холодной. Она вздрогнула, но не отстранилась. Он вёл пальцами неспешно, будто рисовал по коже, а не лечил травму. Вся его резкость, злость и ехидство будто растаяли, как соль под дождём. Осталось только движение — заботливое и слишком личное. Когда он начал заматывать бинт, Дахён неожиданно поймала себя на том, что дышит слишком глубоко. Слишком слышно. — Дахи? — позвал он, тихо. Даже не имя — короткое, ласковое, будто случайное. Он почти прошептал это, не глядя на неё. Дахён на секунду прикрыла глаза. Так легче было держать себя в руках. Потому что от того, как он произнёс её имя, будто без защиты, у неё кольнуло под рёбрами. И сердце сбилось с ритма. Она не ответила. Просто слушала. — Прости меня, — сказал он, голосом ниже обычного. Тишина будто расступилась, впуская в себя эти слова, пропуская их мимо колкостей, мимо защит. — Всё перестало быть игрой уже через несколько недель. Но я не мог остановиться. Ты же знаешь... я... — Великий Ко Кён Джун не может никому проиграть, — перебила она, глухо, но с усмешкой, в которой чувствовалась больше горечь, чем насмешка. Он едва заметно кивнул. Как будто не спорил. Как будто знал это лучше всех. — Тебе проиграл, — сказал он. — Ещё в тот день, когда впервые подошёл. Эти слова повисли в воздухе. Она не сразу поняла, что именно в них — признание или усталость. Но они были искренними. Слишком искренними. И именно поэтому она боялась смотреть на него. Когда всё же подняла взгляд, то с удивлением обнаружила: он не смотрит в ответ. Его глаза были опущены. Он смотрел на её ногу, которую всё ещё держал, будто не мог заставить себя отпустить. И в этом молчании между ними снова что-то дрогнуло. Её нога почти невольно дёрнулась, и она поспешила убрать её. Слишком быстро. Как будто испугалась. — Прости, — сказала она, но не знала — за что именно. За то, что отстранилась? Или за то, что всё ещё не может остаться? Он не отодвинулся. Не встал. Просто остался сидеть на табурете — у её ног, не касаясь больше, но будто всё ещё рядом. И в этом молчаливом присутствии было больше, чем в сотне объяснений. — Всё пошло не так, — вдруг произнесла она, негромко. — С самого начала, — кивнул он. — Потому что я встретил тебя. Она посмотрела на него — впервые по-настоящему. И увидела не врага, не соперника, не раздражающего бойца без тормозов. А мальчишку с ранами под глазами, с выбитыми эмоциями и отчаянной, тихой привязанностью, которую он не знал, как прятать. — И что теперь? — спросила она. Почти шёпотом. Он посмотрел на неё. — А теперь ты можешь снова сделать вид, что я никто, — сказал он. — Или остаться. Хоть на эту ночь. Она не ответила, но не отвернулась. И Кён Джун всё ещё не вставал. Они молчали. В кабинете по-прежнему стояла приглушённая тишина, нарушаемая только звуком часов, отстукивающих секунды на стене. Кён Джун мельком взглянул на стрелки и тихо выдохнул — скоро. Время голосования приближалось с неумолимой точностью, как и каждый вечер, где между жизнью и смертью оставался только выбор. Ложь, шёпоты, косые взгляды — всё это уже давно стало рутиной. Он перевёл взгляд на Дахён. Та, откинувшись на руки, прикрыла глаза — не спала, просто позволила себе выдохнуть. Казалась уставшей настолько, что сама тишина с трудом удерживала её в сознании. В её лице — измученность, в плечах — сдавленное напряжение. Он знал, как это выглядит. Он видел это в зеркале. — Скоро голосование, — пробормотал он, почти не разжимая губ. — Пошли со мной. Ты, наверняка, голодна. Она не открыла глаз, но кивнула едва заметно, и этого хватило. Никаких насмешек, отговорок, колкостей. Только простое, человеческое согласие. У неё не осталось сил с ним спорить. Разговор, произошедший между ними, будто выжег внутри всё — злость, страх, упрямство. И теперь оставалась только слабость. Такая редкая для неё. Такая настоящая. С его помощью она медленно встала, перенося вес на здоровую ногу. Одна рука привычно легла ему на плечо, и он тут же подхватил её, обнял за талию — не как герой, не как хулиган, не как тот, кто привык защищать или нападать. Просто поддержал. Уверенно. Молча. В ответ Дахён тяжело вздохнула, всем видом показывая, как её раздражает собственная беспомощность. Кён Джун ничего не сказал — только чуть заметно ухмыльнулся, глядя вперёд. Они вышли из кабинета, шаг за шагом двигаясь по коридору. Полы были пустыми, только лампы под потолком лениво мерцали, отбрасывая длинные тени. Шли не быстро, в тишине. И тишина эта не была гнетущей. В ней не было нужды разговаривать — каждый думал о своём. Дахён — о брате. О том, как он вечно берёт на себя слишком многое. О том, что, возможно, именно сейчас, в этот момент, он где-то один, смотрит на списки, пытается угадать, кого вычеркнет ночь. Ей хотелось быть рядом с ним — защитить, удержать, если потребуется. Но вместо этого она шаг за шагом позволяла Кён Джуну вести себя по коридору. Что-то внутри неё уже не сопротивлялось. Она думала о Юнсо. Та держалась — из последних сил, улыбалась, но всё больше пряталась в глаза Джун Хи, словно он был единственным островом в этом дрожащем мире. Дахён знала, как это — прятаться в ком-то. Вот только сама выбрала для этого, наверное, самого невыносимого человека в здании. Если не на всей земле. И, конечно, она думала об этой игре. О том, как будто бы всё было случайным, но уже давно перестало быть таким. О том, как каждый вечер мог быть последним. Смогут ли они выбраться? Или так и будут умирать, по одному, каждый день, пока не останется ни одного? Может, из-за стресса. А может, из-за чего-то другого, более личного, более тонкого, но сейчас она позволила себе идти рядом с ним. Не спорить, не язвить, не отстраняться. Просто шаг за шагом двигаться вперёд, вплотную к Кён Джуну, прижимаясь к нему в темноте. Он не смотрел на неё. Ему хватало того, что она рядом. Он думал о том же. Не только об усталости от мафии, этих лицемерных выборов, голосов и подстав. Он устал и от другого — от их бесконечного спора. От колкостей, за которыми давно спряталась забота. От этого постоянного «не подходи ближе» и «не отпускай». Он не знал, как это назвать. И не был уверен, хочет ли называть. Дойдя до кафетерия, Кён Джун молча отпер дверь. Замок щёлкнул, и прохладный воздух тихого помещения ударил в лицо. Свет был тусклым, как будто здание само устало следить за их выживанием. Где-то в углу, подле одного из столиков, сидели Сын Бин и Джи Ха — развалившись на стульях, с пакетом чипсов между собой, они о чём-то лениво переговаривались, без особого энтузиазма. Но как только на пороге появился Кён Джун, разговор оборвался. А когда за его плечом они заметили Дахён — обессиленную, хромающую, почти прижатую к нему, — в воздухе будто что-то щёлкнуло. Джи Ха открыл рот, явно намереваясь прокомментировать, но Кён Джун даже не дал ему шанса. — Заткнись, — бросил он, не останавливаясь. Тон был беззлобным, но окончательным. Джи Ха обиженно надул губы, театрально закатил глаза. Сын Бин лишь тихо усмехнулся, как будто и ждал этого. Дахён скользнула по ним усталым взглядом, в котором не было ни раздражения, ни интереса — только вымотанность. Слишком много всего произошло за один день. Слишком много боли, слов и молчания. С помощью Кён Джуна она дошла до соседнего столика и села, стараясь не морщиться от боли в ноге. Откинулась на спинку стула, запрокинула голову и полуприкрыла глаза, будто всё это происходило не с ней. Но взгляд, как ни странно, всё равно скользнул к нему — к тому, как он двигается, ставит поднос, будто всё это привычное, обыденное. Будто он всегда приносил ей еду. Сбоку слышались тихие шепотки. Она устало вздохнула. — Говорите уже, — бросила она, не поворачивая головы. Ей было всё равно. Лишь бы не шептались за спиной. Сын Бин, не теряя времени, тут же выпалил: — Вы типа... мутите? Джи Ха, сидящий напротив, изучал её взглядом — весело, но с неуловимой долей напряжения. Как будто не был до конца уверен, можно ли тут шутить. — Нет, — коротко ответил за неё Кён Джун. Поставил еду перед Дахён, будто ставит щит. Она ничего не добавила. Ни отрицания, ни оправдания. Просто взяла ложку и стала медленно есть. Не думая о вкусе, не чувствуя текстуры — просто машинально, как будто пыталась заполнить пустоту внутри чем-то, что не требует усилий. Друзья продолжили разговор между собой, но она не слушала. Слова проходили мимо, а мысли крутились в замкнутом круге: зачем она здесь, почему позволяет себе сидеть рядом с ним, и почему, несмотря на усталость, в голове не стихает его голос. Когда время стало подбираться вплотную, и тревога вновь разлилась в воздухе, он мягко коснулся её плеча. Просто пальцами, едва заметно. Но Дахён сразу отреагировала — словно кожа уже привыкла к его касаниям. — Пора, — тихо сказал он. Она кивнула. Без слов. С его помощью снова встала и позволила себе идти рядом. Ни отстранённо, ни напряжённо — просто так, как будто они и правда могли быть на одной стороне. Спортзал встретил их тусклым светом и суетой. Все уже собирались. По углам шушукались, проверяли списки, кто-то перебирал имена вслух. Тревога висела в воздухе густо, как дым. Их появление не осталось незамеченным. Джун Хи заметил их сразу. Взгляд его стал жёстче, лицо — каменным. Он не подошёл, не сказал ни слова, но напряжение между бровями выдало всё. Возможно, он злился, что рядом с сестрой именно он. Возможно, тревожился из-за её хромоты. Или всё сразу. Но Дахён не смотрела на него. Не хотела встречаться с его глазами. По крайней мере не сейчас. Кён Джун молча усадил её на одну из скамеек, а сам сел рядом, чуть касаясь её плеча. Не для показухи. Просто чтобы быть рядом. Остальные поглядывали в их сторону, переглядывались — с интересом, с удивлением, кто-то с насмешкой. Но никто не подошёл. Голосование начиналось. Одноклассники переговаривались всё громче. В голосах звучала нервозность, растерянность, страх. Почти никто уже не пытался скрыть подозрения — всё было слишком шатко, слишком зыбко, чтобы прятаться за вежливостью. А Дахён всё не слушала. Голова будто звенела. Тяжёлый гул шёл от висков к затылку, отдаваясь в глаза. В теле разливался жар — не тот, что от злости или стыда, а настоящий, лихорадочный. Она невольно склонилась ближе к Кён Джуну, прислонившись к его плечу и положив голову на него, как будто только он мог хоть как-то заземлить этот пульсирующий мир. — Ты как? — услышала она его голос, не такой колкий, каким он обычно был. Мягкий. Настоящий. А затем его ладонь коснулась её лба. Осторожно. Будто боялся потревожить. — Дахи, у тебя жар. — Я знаю, — только и ответила она. В голосе — пустота. Не потому что безразлично. Просто не осталось сил ни на удивление, ни на ложь. Издалека прокричала Соми. Юнсо ответила — тоже громко. Но всё это было будто под водой. Размазано. Приглушённо. Пока одно имя не вытащило её из этого состояния, как удар током. — Кён Джун мафия. Нам нужно проголосовать за него, — громко, отчётливо произнесла Соми, указывая в их сторону. Голову Кён Джуна будто развернуло. Она почувствовала, как он напрягся, как сталь. Он молчал, но его взгляд прожигал. Тяжёлый. Немой. И направлен не на Соми. На неё. По залу прокатилась волна. Кто-то встал, кто-то стал перешёптываться. Джи Ха и Сын Бин вступились тут же — вскинулись, стали оправдывать, доказывать. Но их было мало. — Я думаю, что она права, — раздался голос Юнсо. Спокойный, как всегда. Только теперь — чужой. Дахён повернула к ней голову и застыла. Глаза расширились. Предательски. Болезненно. Юнсо смотрела не на них, а на Соми. А та кивала с такой уверенностью, как будто знала что-то, чего не знал никто. — Это имеет смысл, — тихо добавил Джун Хи. Как нож в спину. Дахён вскинулась. Сначала посмотрела на брата. Потом — в пол. И встала. Ноги дрожали, но она стояла. Сама не зная, откуда берётся голос, сказала: — Если уходит он, то ухожу и я. Выбирайте обоих. По залу прокатилась тишина. Давящая. Мгновенная. Как будто весь воздух вытянуло из помещения. Джун Хи смотрел на неё в упор. Словно не узнавал. А может, просто не понимал, что она говорит серьёзно. За спиной что-то шуршало. Кён Джун поднялся. Медленно. Но мощно. Его плечи снова стали высокими, а голос — почти сердитым, почти дрожащим: — Ты что творишь, Дахи? И тут же — голос брата. Резкий. Наполненный раздражением и тревогой: — Ты с ума сошла, Дахён? Он сделал шаг вперёд, явно собираясь подойти и оттащить её. Юнсо тоже что-то говорила, чуть громче, чем обычно. Но все их голоса были где-то далеко. Размыты. Жужжание в голове стало невыносимым. Сердце билось где-то в горле, и Дахён вдруг поняла, что перестаёт слышать. Голову сжало, как в тисках. Она прижала ладонь к виску, потом ко лбу, с трудом делая вдох. Пол ушёл из-под ног. Руки соскользнули вниз. Она опустилась — медленно, как во сне — на колени. Чьи-то руки — с двух сторон — попытались её удержать. Кто-то в панике позвал по имени. Но Дахён уже ничего не слышала. Всё замерло. Только одно слово, сказанное механическим, бесчувственным голосом, прорезало тишину: — Ошибка. И тьма сомкнулась.