Ты меня любишь?

Если начистоту, Тони Старку всегда было глубоко насрать на все ванильно-сопливые бредни, которые вырастают в человеческом мозгу после очередного гормонального карнавала. Любовь, бабочки в животе, «он посмотрел на меня, и я поняла» — патетика для тринадцатилетних девочек, залипающих на ромкомы с Райаном Гослингом и верящих, что жизнь пахнет карамелью и заканчивается хэппи-эндом под проливным дождём. Тони был выше этого. У него были другие ориентиры: долг, совесть (пусть ее наличие у Старка упорно отрицалось всеми в радиусе мили), стремление к справедливости. И ещё был комфорт. Привычка. Контроль. Но любовь?.. — Тони, а ты меня любишь? — спрашивает Пеппер под аккомпанемент какой-то липкой романтической чепухи, которую Пятница подобрала, как видно, на тему «вечер живой и нежной любви». Тони улыбается. Выходит на 99,9% правдиво. В «ложь ради спасения» Тони, в конце концов, верил куда больше, чем в любовь. Тони обязан любить эту женщину по всем канонам тех же ромкомов. С Пеппер ему удобно. С Пеппер тихо, спокойно, безопасно. С Пеппер не так остро зудит под кожей врождённая ублюдочность. С Пеппер он может быть неидеальным и при этом не чувствовать, что тонет. С Пеппер не так тоскливо возвращаться домой после очередной попытки спасти мир, в которой он почти не выжил. — Конечно, Пеппс. Пеппер нежно улыбается в ответ и принимает правила игры. Спустя два месяца сраный Роджерс с глазами святого и лицом мученика похерил всё, что имел, повинуясь одному лишь взгляду на своего недолеченного психопата. И при этом выглядел так, будто стопроцентно знал, что делает и зачем. Тони до зубного скрежета не хочет думать, что этот отмороженный солдат знает о мире нечто, чего не знает он. Что у Роджерса — бесконечно правильного, до тошноты предсказуемого — есть доступ к чему-то, что Старку в принципе не положено. Не по рангу. Не по калибру. Не по сути. Что у Стива Роджерса есть что-то настоящее. Что ж, по крайней мере, у него все еще есть Пеппер. И «конечно».

***

С Питером Тони не спокойно. Не тихо. И уж точно ни разу не безопасно. Он не спит несколько недель кряду, нашпиговывая и без того до зубов вооруженный костюм Человека-паука новыми примочками и новыми протоколами безопасности. Всем, что может удержать мальчишку живым ещё хотя бы на один день. Это не любовь, ведь Тони в нее не верит. Это ответственность за жизнь пацана, что решил поиграть в героя и выбрал для себя не лучший пример для подражания. Питера Тони боится потерять до сумасшествия. До тремора в пальцах. До панических атак, которые он больше не может спихивать на перегрузки и стресс. С Питером остро, уязвимо, неуправляемо. С Питером 99,9% правдивости во взгляде и фальшивой улыбке дают сбой и скатываются до минусовой отметки, обнажая неприглядную паранойю и трижды пропитую искренность. Тони от этого страшно. И очень хочется еще. — Я вас люблю, мистер Старк, — шепчет Питер под аккомпанемент мерно тикающих аппаратов в медблоке. — Вы только не злитесь, пожалуйста, и не прогоняйте, ладно? Я уже почти научился с этим жить. Он бредит. Смешно цепляется за остатки сознания из-под слоя обезболивающих и транквилизаторов, вываливая на Тони самые важные слова, которые так боялся не успеть сказать. Они такие настоящие, что Тони с трудом дышит. Они не ранят, нет. Они опускаются вниз, куда-то на дно желудка, где сворачиваются в тёплый, болезненно-нежный ком. Тони держит Питера за руку. За тонкие пальцы, испачканные в чужой крови и собственной вере, и не может отпустить. Не хочет. — Я не злюсь, малыш. Поспи, — он старается говорить ровно, но голос все равно срывается.

***

— Тони, а ты меня любишь? — спрашивает Питер и смотрит с хитрым прищуром, с полуулыбкой, словно играючи. А сам вцепляется пальцами в край стола, думая, что это, конечно, совсем незаметно. Он спрашивает это почти каждый день, и каждый раз с таким чувством, будто бы ступает по минному полю. Тони поднимает голову от чертежей. Непоседливое, невозможное, кудрявое чудо — сидит прямо на рабочем столе, болтает ногами в старых кедах, жует химическую дрянь из автомата и светится изнутри так, будто в него встроен собственный реактор. Тони улыбается, совершенно искренне и без грамма фальши. С Питером иначе никак. — Нет, — говорит он спокойно, даже немного нахально, подходя ближе. Он видит, как Питер замирает, как приподнимается лохматая бровь и как обвисают уголки рта. Мальчишка старательно делает вид, что ничего страшного не произошло, но в карамельных глазах в этот момент рушатся целые вселенные. Тони останавливается напротив и легко касается его колена, почти между делом, почти буднично. — Я тобой живу, — тихо шепчет Тони, наклоняясь к самому уху. Тони смотрит на него и чувствует, как сердце — старое, вредное, глупое сердце — сжимается и разжимается быстрее обычного. Громче, настойчивей. Как будто хочет что-то доказать. Как будто кричит: я ещё на месте, ублюдок, и мы, кажется, все-таки счастливы. Потому что если начистоту, то Тони Старк не верит в любовь. Это что-то слишком избитое и штампованное, эфемерный аксессуар для поэтических душ, для Стива Роджерса и его отморозка, для девчонок-подростков и Райана, чёрт побери, Гослинга. Любовь — это для тех, кто умеет в розовые очки и красивые финалы. А у Тони — Питер. Причина, по которой хочется просыпаться. Причина, по которой Тони Старк, наконец, чувствует себя бесконечно живым. И если это и есть любовь… Черт с вами, Тони готов в неё поверить. Но только если имя у неё — Питер.