Когда все дороги ведут в никуда

Шах взглядом окидывает дворец Хатидже и Ибрагима и всей своей сутью чувствует с ним родство. Величественный и опустошённый. Холодная роскошь, внутри которой всё давно вымерло — и она тоже. Остатки той, кем была Шах-султан, истлевали медленно где-то позади, в тепле чужой ладони, в глубине умолявших глаз. Но в той женщине, что сейчас уходила, ступая бесшумно, будто стала невесомой, от Шах не осталось почти ничего. Только вера. И любовь к дочери. И, может быть, только это мешало рассыпаться пеплом. Ни гордости. Ни силы. Ни амбиций. Стамбул, о котором она так мечтала, растоптал её. И она даже не знала — правда ли надеется отыскать покой или просто бежит от того, что он с ней сделал, чтобы не задохнуться окончательно. Дышалось трудно. Она вспоминала о вдохе, только когда в груди воздуха совсем не оставалось или когда ветер, играя с зелёной тканью её одежд, одёргивал вуаль, точно звал не спешить. Оглядеться. Последний раз. Шах казалось он шепчет что-то глупое. О крапиве. Она вдыхает, прежде чем сделать очередной шаг, но замирает. Оглядывается. На дворец. И на Мерджана. Чтобы увидеть как он стоит на крыльце, склонив голову, как положено. Готовый остаться здесь,  служить повелителю, как служил ей: верно, безропотно, как умеет только он. Она должна была увидеть это и утвердиться в своём решении. Но взгляд не находит безликого силуэта. Он цепляется за лицо. Окаменевшее.  Не печальное даже — просто угасшее. Будто всё, что в нём было живого, он отдал на прощание, выстилая нежностью ее уходящий шаг. Его здесь убьют. Мысль приходит тяжело, будто пробивается сквозь толщу воды. Её не должно быть. Не должно иметь значения. Ему будет больно. Может, страшно. Или он ничего не успеет понять. Может, простит ее, прежде чем его большое глупое сердце пробьет свой последний удар. Может, возненавидит. Рабам умирать просто — им нечего терять и некого оставлять безутешными. Шах собирается отвернуться. Уйти. Но губы, онемевшие и ставшие вдруг чужими, зовут: — Пойдём, Мерджан. Нам стоит вернуться домой.