Смола

" Барону нравится смотреть. Когда он был на несколько десятков лет моложе, то сам нагибал перед собой рабов, заламывал им руки, хватал за бедра. Трогал, царапал ухоженными ногтями, был даже не против, когда под ним сопротивлялись. Смотрел на следы от своих рук, на чужие потемневшие глаза. С возрастом глава Дома Харконнен ожидаемо обленился, разжирел, и стал накачивать своих рабов наркотиками в разных вариациях и дозировках. Его мальчики и без того совершенно безобидны, но так у них напрочь отбивается и сопротивление и нежелание. Сейчас барону даже не обязательно самому касаться и трахать их. Можно смотреть, как их насилуют вещами, не особо для человеческого тела предназначеными. Можно приказать ублажать себя ртом, и одновременно так же смотреть. Вариантов много. Своих рабов, буквально свои игрушки для гарема Владимир Харконнен сейчас не особенно-то ценит, хоть и бывает изредка обманчиво-ласков. Единственное, что он действительно ценит - свой Дом и благосостояние своей семьи. Своего наследника, которого искренне желает усадить на Императорский трон в будущем. На него барону тоже нравится смотреть. Фейд-Раута же в свою очередь любит покрасоваться перед дядей и перед всем двором их Дома на аренах. Бойцовые арены - одно из любимых развлечений знати Гьеди Прайм, и почти на каждом открытии Сезона юный На-барон там. Все конечно знают, что бои наследника почти постановочные, что все гладиаторы-рабы под наркотиками в той или иной степени. Когда племянник опрометчиво и ретиво практически бросается грудью на ятаган очередного противника со своими двумя клинками, все вокруг притворно взволнованно ахают. Владимир Харконнен почти закатывает глаза. Он смотрит со своей высокой трибуны, лениво, покручивая в пальцах трубку кальяна. И хмыкает. Юный на-барон так рано или поздно нарвется на чужой меч, играя на собственном адреналине и желании крови. Хотя он же не столь туп и бессмысленно жесток. Племянник умеет сражаться. Он быстр, разумно осторожен, двигается искусно и изящно, словно змея. Когда Раута наконец убивает очередного раба и довольно поворачивается к барону, тот коротко усмехается. - Неплохо. Хоть бои его наледника и почти постановочные, смотреть на них все равно забавно. Приятно.

* * *

После этого боя на арене Фейд-Раута доволен, настолько доволен, что не против поразвлечься и дальше. Он знает, что барону нравится как он убивает, нравится, когда племянник проявляет качества, так присущие их Дому. Фейд-Рауте же в свою очередь приятно, лестно чувствовать что он важен. С недавних времен не только как наследник и воин Дома Харконнен. В дядиной купальне жарко, терпко пахнет вязкой черной водой. По углам неярко мерцают круглые светильники. Рабы барона кланяются, опустив глаза в пол, и бесшумно выскальзывают из круглого зала. Владимир Харконнен уже в этой ванне. Он медленно поводит ладонью, словно приманивает племянника к себе, мягко усмехаясь. - Иди сюда, дорогой мой на-барон. Фейд-Раута в ответ почти игриво выгибает бровь. Пальцы привычно цепляют застежки лёгкого черного нагрудника. Сражаться полностью в броне против рабов - позорно, а выходить на арены обнаженным по пояс все же... слишком. Да и слуги, боясь что любимый племянник барона ранится, станут тогда накачивать рабов наркотиками еще больше, до совершенно не боевого состояния. На-барон уже не стесняется явно и бесстыдно красоваться перед дядей. Он стягивает тунику, играет мышцами, дает тусклому мягкому свету в купальне ложиться на его кожу. Раздевается полностью, осторожно опускаясь в черную воду ванны. Владимир Харконнен одобряюще скользит взглядом по его телу. Юный наследник красив, ухоженный, без единого изьяна. На-барон еще медлит, делает вид, что словно нехотя забирается рядом, устраиваясь на дядиных бедрах. Но когда его вплотную прижимают к себе, крепко держат большими руками, трогают, сжимают сильнее, Фейд-Раута тяжело выдыхает. Скользит дальше, двигается, сжимает коленями дядины бедра. Ему нравится чувствовать себя желанным. Осознание того, что старший родственник так нежно относится к нему, кружит голову. - Ты хорошо сражаешься, племянник. Хоть и напоказ.- барон низко хмыкает, вспоминая практически игру на арене. - Будто не ты начал эти традиции. Раута дергает плечом в ответ, но подаётся вперёд, ближе. Ему должно быть мерзко, отвратительно от всего происходящего, но это уже давно не так. Ни внешность, ни предпочтения родственника в постели отвращения не вызывают. - Я. И эти, и многие другие. Дядя кивает, довольно оглаживая изгибы мышц, спину, бледную кожу своего наследника. Ласкает, гладит везде, где получается дотянуться, совершенно неспешно, почти лениво. Это отличается от дрожащих прикосновений низших, это и дядин взгляд распаляет молодое тело за несколько минут. Фейд-Раута едва откидывает голову назад, тяжело выдыхая, когда чувствует как его наконец трогают ниже. В ванне прикосновения ощущаются более... более мягкими, и вязкая черная вода между ними только делает ощущения специфичнее. На-барон стонет, вздрагивая и инстинктивно пытается уйти от прикосновений, когда дядя входит в него пальцем. Пока что одним. Хочется вывернуться, но Рауту крепко держат за бедро. Пальцы меж его бедер гладят, массируют, и проталкиваются дальше, глубже. Медленно, невыносимо медленно, и так каждый раз. Владимир Харконнен за всю свою жизнь, начиная с такой же юности, опыта понабрался достаточно, и с рабами, и с высокородными. Достаточно, чтобы знать где прикасаться и как можно теперь дразнить. - Да ты издеваешься. - его наследник тяжело шепчет. Пытается тереться о дядино бедро сильнее, прижаться крепче. Медленных, дразнящих движений пальцами внутри не хватает, хотя ощущать это сладко. Барон Харконнен никогда не делает с ним то, что практикует с рабами. Не принуждает, не делает больно. Даже когда одуревший от похоти и дядиных кальянов Фейд-Раута был бы совершенно не против этого. Максимум - это ладонь на шее, которая скорее держит, нежели действительно душит. Вот и сейчас - он дрожит, осторожно поводит бедрами, пытается почувствовать больше, и тихо шипит. Владимир едва заметно усмехается краем губ. - Разве я делаю тебе плохо, дорогой племянник? В голосе барона, в его медленных движениях рукой почти чувствуется издевка. Он делает все это словно не для собственного физического удовольствия - а лишь чтобы посмотреть, как плавится и сходит с ума наследник. Ощущать такого Фейд-Рауту на себе восхитительно, даже если это "на себе" - не совсем в прямом смысле. - Нет. Не плохо. Но... Юный на-барон гордый, он почти задыхается, дрожит, пытаясь нагнать пик своего удовольствия. Но не просит, не унижается еще больше. Лишь скользит в воде, трется о жирное тело дяди, хватается руками за его плечи, и почти царапается. Бледная ладонь внезапно ложится сверху на ладонь барона, и Фейд-Раута прижимает ее к своей шее. Стонет, глаза блестят почти что безумием. Красивый, порочный наследник Дома Харконнен. Барон не убирает руки и пальцев, изгибает и давит сильнее, пока племянника не перестанет трясти от удовольствия, пока он, почти жалобно изгибая брови, не расслабится полностью. Владимир Харконнен почти жалеет, что придется в будущем отдать Рауту в династический брак. Глоссу Раббан для такого не подходит, он лишь воин, не будущий правитель. Он и не любимый племянник барона. Он не будет таким изящным, таким желанным. Любимый племянник барона сейчас же медленно опускается в черную воду, тяжело дыша, почти ложится щекой на ладонь старшего родственника. Юное тело все еще слабо подрагивает, и Раута едва усмехается краем прелестно очерченных губ. - Это было почти слишком, дядя. - Разве? Владимир Харконнен все еще держит его на весу, за бедро одной ладонью, и второй под щекой. Гладит пальцем по изгибу скулы. Наследник медленно поднимает голову, упираясь скользкими руками в бортик ванны. - Но ты не...не возьмешь меня? Фейд спрашивает это не в первый раз. Поначалу он спрашивал со страхом, а теперь едва ли не обиженно. Словно до сих пор не делая этого, дядя лишает его чего-то значимого. Барон смотрит на него почти оценивающе, и коротко хмыкает. Соблазнительное предложение. Можно поставить хоть миллион соляриев на то, что Фейд-Раута никому такого больше не позволял, да и не позволит. И еще миллион на то, что через какое-то время, возможно став чуть старше, он без ложного стыда или отвращения сам оседлает дядю. Тяжёлая ладонь медленно оглаживает спину, пальцы выводят на почти белой коже узоры от вязкой воды. - Не сегодня, милый племянник. В конце концов им некуда торопиться. И барон любит смотреть. "