Терпение и труд

Надо потерпеть — думает Антон на ночном балконе воронежской квартиры. Мысль ощущается теплой и белой — хотя бы потому что имеет в себе заключение, какой-то план конкретных действий. Этого так давно не было, что Антону кажется, что нерв в его теле, какой-то очень важный и несущий, наконец ослабляется: можно выдохнуть и сдуться. Мозги перестают пухнуть, как на дрожжах, вырисовывая чужое лицо, и чужой рот, узкий, то есть не рот узкий — губы, они узкие, и они говорят: что-то не так.  В жизни Арсений наверное и в половину не такой красивый, но Антону иногда начинает сдуру казаться, что все самые красивые актрисы и певицы — такие, вроде Ани Лорак, — каким-то образом сложились воедино, и получился абсолютно дурацкий компот, абсолютно невыносимое среднее значение — плакатная, лощёная, случайно выпавшая мужчине внешность.  Мужская красота никогда не вызывала у Антона вопросов. Мужская красота была простым, как рама, и довольно редким событием, не требующим никакого вовлечения. Мужская красота всегда была тем, что вроде как девчонки могут оценить по достоинству, а он мог только покивать где надо — вроде красиво, но как же похуй, красивая тут только ты, зайка, пожалуйста, давай глянем че-нибудь без Данилы Козловского.  Красота Арсения вызывала эмоции, и слава богу, что не только у Антона. Возможно, Антон даже был в этом нормален, то есть, если бы он не обращал совсем уж никакого внимания, то это стало бы более подозрительным: ему нужно какое-нибудь медицинское вмешательство. И все же что-то не то.  Арсений абсолютно точно не женщина. Антон не питает никаких иллюзий: в Арсении ровно столько от женщины, сколько от крокодила — а от крокодила у него, конечно, есть парочка пугающих заимствований, вроде того, как он смотрит, не моргая. Но в остальном он вполне себе мужчина, местами даже по-чудному мужиковатый.  Следующая неспасительная мысль — снова не о женщинах. Антон думает о Макаре, друге, которого девчонки бы нашли красивым. Для Антона Макар находится где-то вне шкалы красивости и некрасивости, там, где высится шкала «Браток». Там таких понятий не существует. На шкале «Браток» Макар находится довольно высоко. Назвать Макара красивым — это очень смешно. Нет, он совсем не урод. Антон понимает, что в нем нравится девушкам. Макар — простой, смешной, понимающий браток. Но даже если перекреститься и попробовать его описать как-то иначе, выйдет список абсолютно нормальных вещей. Их даже можно озвучить непосредственно Макару, если подпить пива и перетечь в настроение любви ко всему живому: он большой, высокий бородач, и какой-нибудь девчонке должно быть приятно оказаться прижатой к этому большому, высокому телу. Макар — красава, и глядя на прижатую к нему девчонку, хочется только поднять два пальца вверх.  Дима. Антон под дулом пистолета не сможет сказать, красивый ли Дима — в таком, каком-то другом и тайно-женском смысле. Это что-то, что Антону не суждено увидеть. Дима — заведующий категории «Браток», Дима он Дима, крутой, мудрый по-житейски, и никакая другая мысль из этого не докручивается, эта мысль — прямой поезд из а в б.  Глядя на прижатую к телу Арсения девушку, ему хочется только закатить глаза.  Антон не знает, что происходит, когда эта девушка приезжает в таинственную квартиру Арсения. Там, возможно, происходит самый обычный секс. А может, какой-то непостижимый простым людям ритуал. Квартира, наверное, еще с какими-нибудь странными обоями — ярко-зелеными например. Или наоборот — белая-белая, и может, раз он в Питере, там газеты запрятаны между стен, и Арсений их по ночам выколупывает и напитывается каламбурами из прошлого века… Он со смешком представляет, какое стрыкаловская строчка «и слушал час несвязный твой поток сознания» имеет к этому отношение.  Арсений не женщина, но Антон не может перестать характеризовать его у себя в голове тем образом, каким он обычно характеризует женщин. Антон никогда, даже в шутку, об этом не скажет. Кажется, это может стать одной из тех шуток, которые по-настоящему обидят Арсения, проедутся по мужскому достоинству — и в полное справедливо: какой мужик не оскорбится? Антона самого порой не критично, но подбешивает, когда акцентируется на его смазливости да тонкотелости.  Но Антон совсем не чувствует «ты как баба» по отношению к нему. Что-то другое, совсем не злое. Он чувствует, что это странный мужчина, красивый так, что это можно подумать только через слова, которые он, Антон, обычно говорит девушкам.  Тем не менее, порой Арсений вызывает желание дать ему хорошего подзатыльника — Антон этого тоже не сделает. Но по отношению к девушкам у него ни разу не было такой мысли. Арсений иногда будто сам наклёвывается, вживается в роль самого невыносимого человека на планете — и не выключается, пока в голове что-то сотый раз на день не перемкнёт.  Антон, к сожалению, в восторге. Антон сначала по-человечески ведётся, злится, отходит. А потом наступает восторг — и в его потных пальцах перемигивают иголочки, как по завершении страшной американской горки.  Арсений — пакетик жевалок, где три из десяти со вкусом чего-нибудь отвратного, но съедобного в целом. Вроде кошачьего корма. И Антон все не может перестать их жрать чисто из азарта.  И он со всеми ими делится, на, Поз, пожуй, что, не вкусно? А что ты об Арсе думаешь?  Позу иногда реально не вкусно. Он сплёвывает и говорит что-то вроде «хуй его разберешь», но Антон, к сожалению, уже чувствует, что разобрал бы.  Он бы всю эту кучу разобрал, потом собрал, разобрал, перетасовал и собрал бы снова — и, кажется, все равно, сука, получился бы Арсений в первозданной форме, потому что в нем от природы все там само бродит и тасуется.  Надо потерпеть, — думает Антон на балконе воронежской квартиры. Какие-то вещи — они просто терпятся, и даны только на то, чтобы их потерпеть.  Пахнет его дымом и жирным южным воздухом. В Москве так совсем не пахнет, а Питер, думает Антон, он же еще севернее. 

***

Мысль о том, как можно трогать другое, не своё, мужское тело.  Антон думает, что это почти бесполезно, малоприятно и вообще. Как гладить большую лысую спящую и сопящую собаку.  Его девушки трогали его член и спину, целовали в губы, и одна, совсем отлетевшая, целовала в шею.  Было приятно, но он так устал думать, как бы показать, что ему приятно — и без общей на то неловкости, — что даже кончил не так скоро, как рассчитывал. 

***

Для тест-драйва он намеренно представляет себе не Арсения. Он, очевидно, в серой зоне.  Если бы она, какая-то из них, была мужчиной? Светлые короткие волосы. Субтильный весь какой-то, может даже прикрывает сначала пах. Грудь-то ему зачем сначала прикрывать. На нем боксеры, в них ноль секса. Они пока останутся. У него худое тело. Он сильно меньше Антона — но не так сильно меньше, как она, чуть побольше, но все еще меньше для чистоты эксперимента. Имени у него нет. Х лежит перед ним на спине, чуть выворачивая плечи, и от Антоновой прикроватной лампы такой свет, что широкие ключицы бросают тени. Х сглатывает и быстро-быстро моргает, и движения Хового кадыка под вопросом.  Антон не понимает, хочется ли ему целовать двигающийся по шее шарик.  Антон представляет, как целует шею. По собственным воспоминаниям, Х замирает и глубоко дышит, и его руки глядят Антонову спину — у него наверное большие такие ладони, меньше Антоновых, но больше, чем у нее, для чистоты эксперимента. Тёплые и сухие они гладят влажную спину, прочёсывают короткими ногтями. Антон представляет тонкий мужской стон, но выходит странно.  Он вспоминает, как смех Арсения становится тоньше, когда ему очень смешно.  Дальше происходят какие-то странные манёвры. По странности — воображаемый цвет квартиры Арсения. Антон даже догадывается, как это может выглядеть, и выглядит это не то чтобы сексуально. Он намеренно пропускает эту часть и возвращается, когда между чужих ног можно приставить член. Член Х под вопросом, и Антон пробует трогать его, как себе, представляя в ладони собственное тепло и толщину. Он знает, что Х приятно. Х закидывает голову назад, и Антон смотрит на его живот: при изгибе лучше видно полосочку посередине, и ещё он смотрит на плоскую грудь с маленькими ореолами сосков, смотрит на тени ключиц от лампы и дрожащий, наверное, кадык. Антону хочется представить какое-нибудь красивое лицо под этой белой шевелюрой, чтобы проще понимать Х, но странно смотреть на Натали Портман с таким телосложением — так что лучше пусть Х дальше закидывает голову.  Он навскидку пробует молодого Ди Каприо, и жить становится чуть проще, потому что молодой Ди Каприо, беленький и субтильный, идеально почти-обезличенный, разводит колени в стороны, умница, и так хорошо попадает во всё, что Антон придумал до этого, и Антон пробует увидеть свою руку на его узловатых коленках.  Пробел странных манёвров — и вот Антон толкается меж его ног, и там, наверное, так узко, он и сам весь какой-то узкий, этот Х, и Антон пробует склониться, прижаться, посмотреть — закроет ли он собой чужое тело?  Оказывается, что закроет, и вид члена Х не то чтобы сильно пугает — Антон знает, что сделать, чтобы Х идеально-тонко простонал.  Он представляет узость и тепло вокруг собственного члена и склоняется, чтобы потрогать губами плоскую грудь.  На губах знакомая твердость соска, и Х почему-то выгибается сильнее, и это как-то странно. У Х все еще мужская грудь, не требующая таких поцелуев, но Х гнётся, и узость вокруг собственного члена ощущается ярче — Антон сжимает его сильнее на каждый воображаемый стон.  На секунду Антон видит другое лицо, задерживает пальцы у основания. Сильнее упирается пятками в диван.  Нужно потерпеть. 

***

За прошедшее время в их с Арсением чате около десяти сообщений не по работе — то есть почти по пять с каждой стороны. То есть Арсений не ответил только на одно последнее.   Антон достаточно пьян и достаточно в сознании, чтобы написать хуйни, но не совсем уж непростительной.  Антон гуглит сначала название фильма, чтобы скопировать и точно не наделать глупых опечаток.  Антон пишет: Смотрел полное затмение?)