Иллюзия спасения

Холодный декабрьский ветер рвал края пальто, залепляя лицо колючей изморосью, но Анфиса почти не чувствовала холода. Внутри пылал огонь — жгучий, унизительный, выжигающий душу дотла. Слова Даши звенели в ушах навязчивым, неумолкающим набатом: «Проститутка… Всего две недели… Легко забываешь…» Казалось, весь мир ополчился против нее, и единственным прибежищем, темным и опасным, но единственным, оставался он. Пчёлкин. Она махнула рукой, и на скользкую дорогу, шипя колесами, вырулило потрепанное желтое такси «Волга». Анфиса рывком открыла дверцу и плюхнулась на холодный кожзам заднего сиденья, пахнущий табаком и дешевым одеколоном. — Куда едем, красавица? — обернулся водитель, мужик лет пятидесяти с усталым, обвисшим лицом. Мысль назвать точный адрес Вити показалась ей вдруг страшной, почти предательской по отношению к тому миру, из которого она только что вырвалась. Она выдавила из себя первый пришедший в голову район, где он жил, попросив остановиться на перекрёстке. Машина тронулась, и город поплыл за мутным стеклом — темный, неуютный, празднично иллюминированный гирляндами, которые казались ей сейчас насмешкой. Она сжала кулаки в карманах, пытаясь унять дрожь. Не от холода — от ярости, обиды и той щемящей, непонятной боли, что скрутила в узел все внутренности при мысли, что вот сейчас она увидит его. Его одного. Только его. Он поймет. Он всегда понимал, даже когда вел себя как последний козел. Таксист остановил машину на указанном перекрестке. Анфиса сунула ему почти все деньги, что оставались в кармане, и выпрыгнула на улицу, не дожидаясь сдачи. Она почти бежала по знакомой дороге к его дому, высоко поднимая голову, подставляя разгоряченное лицо ледяному ветру. Сейчас она ворвется к нему, расскажет всё… и останется. Останется навсегда. Чтобы доказать Даше, чтобы доказать самой себе, что она не проститутка. Что это что-то большее. Надо было просто признаться себе в этом. Она влетела в подъезд, не чуя под ногами ступенек, и замерла перед его дверью, переводя дух. Палец сам потянулся к звонку, резко, отчаянно нажал на кнопку. Где-то внутри прозвенел негромкий, знакомый ей звук. Время растянулось. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец послышались шаги, щелчок замка. Дверь открылась. Но на пороге стояла не его угрюмая, привычная тень. В проеме, закутавшись одеяло стояла она. Высокая, худая блондинка с растрепанными волосами и размазанной по лицу помадой. — Вам кого? — лениво, с легкой усмешкой спросила незнакомка, обводя Анфису с ног до головы снисходительным, немного замутненным взглядом. Анфиса онемела. Мозг отказывался воспринимать картинку. Она не понимала, не могла понять, что эта женщина делает здесь, в его крепости, завернувшись в его одеяло. И тут из глубины квартиры, из приоткрытой двери ванной, донесся знакомый, низкий баритон, под который так приятно было засыпать, напевающий что-то из шансона. И шум льющейся воды. Всё сложилось в одну ужасную, похабную, совершенно очевидную картину. Первым порывом была дикая, слепая ярость. Она готова была вцепиться этой кукле в ее идеальные волосы, ворваться внутрь, устроить сцену. Но тут же, словно удар хлыстом, в памяти всплыли ее же собственные слова: «Никаких истерик. Чистый секс. Бизнес.» Из-за чего скандалить? Она сама всё расставила по полочкам, сама определила правила этой пошлой игры. Она сама пришла к нему как к учителю, а учитель, видимо, решил провести практическое занятие с наглядным пособием. Всё тепло, вся ярость и надежда разом ушли, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Она почувствовала себя последней дурой, прибежавшей сюда в поисках утешения. Блондинка, видя ее растерянность, улыбнулась еще шире, снисходительно-жалостливо. — Девушка, вы, наверное, адрес перепутали? — голос ее звучал сладко и ядовито. Анфиса сделала над собой нечеловеческое усилие, чтобы ее собственный голос не дрогнул, чтобы лицо осталось каменной маской. — Извините… да, я ошиблась дверью. — Бывает, — блондинка улыбнулась, будто смотря на ребенка, который перепутал родителей. И без всякой злобы, просто констатируя факт, захлопнула дверь прямо перед ее носом. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка. Он отрезал ее от того мира, в котором она всего секунду назад так отчаянно хотела укрыться. Анфиса медленно, как робот, развернулась и побрела вниз по лестнице. Ноги были ватными, в ушах стоял оглушительный звон. На улице она машинально сунула руку в карман, нащупала несколько смятых бумажек — жалкие копейки. На обратный путь не хватит. Она пошла пешком. Долго, мучительно долго. Два часа сквозь колючий ветер, мимо чужих окон, из которых лился свет и доносился смех, мимо целующихся парочек с шампанским и елочками в руках. Сначала по щекам текли слезы — горькие, соленые, но они быстро замерзали на холодном ветру. Потом слезы кончились. Осталась только пустота и какая-то странная, отстраненная ясность. Она думала о Мише. О его солнечной улыбке, о добрых глазах. Головой она понимала, что должна хотеть его, что он — ее свет, ее спасение, ее шанс на нормальную жизнь. Она убеждала себя в этом, повторяла как мантру: «Я люблю Мишу. Я люблю Мишу». Но сердце… сердце молчало или выдавало лишь смутную, непонятную боль при воспоминании о том, что только что произошло у дверей Витиной квартиры. Ревность? Нет, не может быть. Это просто уязвленное самолюбие, обида на то, что ее, Анфису Карельскую, смогли так легко заменить. Да, именно так. Она поняла главное — вся эта «сделка» была чудовищной, непоправимой ошибкой. Она унизила себя, запутала свои чувства. Надо завязывать. Немедленно. Сегодня же. И как-то самой, без всяких дурацких «уроков», добиваться расположения Миши. Она дошла до знакомого подъезда, поднялась на этаж и почти без сил уперлась лбом в прохладную древесину двери квартиры Макса. Позвонила. Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и на пороге возник Макс, в мятых спортивных штанах и футболке, с заспанным, насупленным лицом. — Фиска, ты с ума сошла? — он протер глаза, глядя на нее с нескрываемым изумлением. — На часы смотрела? Двенадцать ночи! Я тебя сегодня весь день искал! Что случилось? Ты вся замерзшая… и почему ты плакала? Она проскользнула внутрь, в тепло и уют, которые сейчас казались единственным спасением. — Ничего, Сим. Я у тебя сегодня переночую, хорошо? Он пристально всмотрелся в ее заплаканное, продрогшее лицо, и вся его сердитая настороженность мгновенно улетучилась, сменившись тревогой. — Тебя кто-то обидел? Говори. Почему плакала? — он потянулся, чтобы приобнять ее, но она уклонилась, снимая промокшее пальто. — Да я… Светку вспомнила. — голос ее прозвучал хрипло и неубедительно. — Просто шла и вспомнила… Макс вздохнул, поняв, что выпытывать сейчас бесполезно. — Господи, иди в ванну, отогрейся. Щас я тебе футболку свою дам и шорты, твои же тут остались. Иди, грейся, я чай наведу. Она кивнула и покорно побрела в ванную. Горячая вода обожгла заледеневшую кожу, смывая с лица следы слез и дорожной грязи. Она смотрела на свое отражение в зеркале — уставшее, с пустыми глазами. Чужая. Вышла, уже в его большой мягкой футболке и своих старых домашних шортах. Села за кухонный стол, обхватив ладонями горячую кружку с чаем. Макс молча сидел напротив, наблюдая за ней. — Где ты была-то? — спросил он наконец осторожно. — Мне в общаге какую-то хрень несли, будто тебя выселили. Она сделала глоток обжигающего чая, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Да там перепутали что-то. Я просто на смене была сегодня, меня отпустили раньше, гораздо. Я должна была утром освободиться, вот. Ну и пришла я туда, а там комендантский час уже, никого не пускают. — Понятно, — Макс не выглядел до конца убежденным, но спорить не стал. — Кстати, я тебе телефон купил, чтоб ты на связи была, а не так, – сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая упрёчная нота, но больше заботливая. – Носи его с собой, понятно? Чтобы я знал, где ты. А то пропадёшь ещё куда-нибудь. – Понятно. Прости, пожалуйста, – она опустила глаза в кружку. – Больше не повторится. – Ладно уж, – махнул он рукой, и в его усталом лице появилась улыбка. – Я тебе в спальне постелю, сам в зале на диване лягу. – Спасибо, Сим, – она поднялась со стула, подошла к нему и обняла, прижавшись лбом к его плечу. – Я тебя люблю. – Я тебя тоже, сестрёнка, – он крепко, по-братски обнял её, похлопал по спине. – Всё наладится. Пей чай, а то заболеешь. *** Утром она проснулась с тяжёлой, но странно спокойной головой. Решение пришло само собой, ясное и неоспоримое. На пары она не пойдёт. Не может. Ей нужно побыть одной, в тишине, прийти в себя. За завтраком, пока Макс намазывал на хлеб масло, она сообщила ему об этом. — Я в институт сегодня не пойду, — объявила она. — Завтра же Новый год. Хотела тут прибраться, продуктов купить. Вместе же празднуем? Макс улыбнулся, садясь за стол. — Да, конечно. Вот и встретим вместе, как раньше, в детстве. – Он быстро выпил чай, полез в карман за кошельком. – Вот, держи, купи что нужно. Я к вечеру вернусь. Отвезу кое-куда Ольгу с ребёнком и свободен. — Ага. Макс, а ты не мог бы к Даше заехать? — она сделала безразличное лицо. — Ну, платье мое синее забрать, я ей просто давала на время. Хотела в нем Новый год встретить. Сама она не могла даже думать о том, чтобы идти к Даше после вчерашнего. И Макс не должен был знать, что она жила у подруги, а не в общаге. — Хорошо, заеду, — легко согласился он, вставая со стула. — Спасибо, Сим. Я вечером на смену уйду, у меня ночная. Заберешь завтра утром? — Хорошо. Ключи в серванте. Все, я погнал. Пока! — Пока. Он ушёл, а она осталась одна в его тихой, неуютной квартире. И принялась за работу. Уборка, мытьё посуды, вытирание пыли – монотонный физический труд действовал лучше любого успокоительного. Потом она сходила в магазин, купила продукты для праздничного стола, стараясь выбирать самое лучшее, самое красивое. Возвращалась с тяжёлыми пакетами, и на душе стало чуть легче. Думать о Даше, а тем более о Вите, она не хотела совсем. Вытесняла все мысли о них, как занозу, запрещала себе возвращаться к вчерашней боли. Вечером, собравшись, она поехала на автобусе в больницу. В ординаторской, где медсёстры переодевались перед началом работы, царило необычное оживление. Ксюша и Миша стояли у окна, оживленно о чём-то споря, потом Миша что-то сказал, и Ксюша залилась звонким смехом. Увидев Анфису, Миша широко улыбнулся, его карие глаза загорелись. — Одуванчик! Привет! – Он шагнул к ней. – Как ты? — Сойдёт, – честно призналась Анфиса, пытаясь улыбнуться в ответ его солнечности. — Отлично! – Миша был полон энергии. Он переглянулся с Ксюшей, которая подошла, всё ещё улыбаясь. – Мы тут как раз обсуждали планы. На Новый год. – Он посмотрел на Анфису с вопросительным ожиданием. – Мы с Ксюшей, еще пара ребят… Хотим собраться вместе. У меня. Музыка, еда, шампанское… Ксюша уже согласилась! – Он кивнул на подругу. – Присоединяешься? Будет весело! Анфиса почувствовала легкий укол сожаления. Веселая компания, Миша рядом… Это было так далеко от её нынешней реальности. От Вити. От тяжести, которую она несла. От Дашиного неодобрения. Она вспомнила своё вчерашнее обещание Максу. — Спасибо, Миш, это… очень мило, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал тепло. – Но я… я уже договорилась. С братом. Будем встречать вдвоём. Семейное. – Она видела, как его лицо чуть огорчилось, как угасла искорка надежды в глазах. — А… ну конечно, – он постарался улыбнуться, но это вышло не так широко, как обычно. – Понятно. Семья – это важно. Жаль, конечно. Очень хотелось, чтобы ты была с нами. — В другой раз, – пообещала Анфиса, чувствуя себя немного виноватой. – Обязательно. Как-нибудь. Ксюша молча наблюдала за этим обменом репликами, её взгляд был понимающим. Она догадывалась про Виктора. Про Дашины тревоги. Возможно, догадывалась, что «вдвоём с братом» – не вся правда. Но ничего не сказала. Просто кивнула. — Ну, тогда удачно встретить, Фис. С братом. Анфиса кивнула в ответ, направляясь к своему шкафчику за халатом. Она чувствовала взгляд Миши на спине – тёплый, чуть расстроенный. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, привычной грусти и странного успокоения, шевельнулось крошечное сожаление. Сожаление о том солнечном, простом мире, куда звал Миша, и в который ей сейчас не было пути. Мир, где планы на Новый год обсуждались с друзьями, а не сводились к неопределённому «вдвоём с братом» и тени криминального любовника. Она надела халат, завязала пояс потуже. Работа. Работа была её якорем. Пока что. *** — Ну всё, смена окончена! — Ксюша с облегчением сбросила халат и потянулась, словно котёнок. — До Нового года свободны! Ура! Анфиса молча повесила свой халат в шкафчик, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой, но приятной волной. Ночная смена всегда выматывала, но сегодня эта усталость была желанной — она заглушала всё остальное, оставляя только потребность в тишине и сне. Дверь в ординаторскую распахнулась, и на пороге возник Миша, уже в своей куртке и с огромным пёстрым шарфом на шее. — Эй, вы ещё тут? — улыбнулся он, его глаза блестели от предвкушения праздника. — Я уже вольной птицей! Бегу, пока все магазины не закрылись. Всех с наступающим! Он собрался было уходить, но заметил Анфису и задержался. — Фис, тебя проводить? Уже светло, но всё равно не очень-то безопасно. — Да я не одна, — Анфиса кивнула в сторону окна, за которым виднелась знакомая «девятка» Макса. — Брат приехал. — А, ну тогда ладно! — Миша не стал настаивать, но выглядел чуть разочарованным. — Ну, с наступающим тебя! Если передумаешь насчёт нашей тусовки — милости просим. Дверь всегда открыта! — Спасибо, Миш. И тебя тоже с наступающим, — она улыбнулась ему, и на секунду это не было наигранностью. В его солнечности было что-то заразительное. Он, словно мальчишка, взмахнул рукой и пустился бегом по длинному больничному коридору, его звонкое «Ух-у-у-у!» ещё долго эхом отзывалось под сводами. Анфиса смотрела ему вслед, и это крошечное сожаление снова кольнуло её под ложечкой. Такой он был лёгкий, простой, настоящий. Совсем не тот мир, в котором она сейчас жила. Помахав на прощание Ксюше, Анфиса вышла на холодный утренний воздух. Она открыла дверь машины и забралась на пассажирское сиденье, чувствуя, как от теплой печки мгновенно разморивает тело. — Кто это такой шустрый? — Макс, прикурнувший за рулём, лениво кивнул в сторону убегающего Миши. — Наш хирург-практикант, — ответила Анфиса, пристёгиваясь. — Миша. Хороший парень. Макс фыркнул, завёл двигатель. — Дружишь с ним? — Макс, мне уже не пятнадцать, хватит опекать моих ухажёров, — она покачала головой, но в голосе не было раздражения, лишь лёгкая усталая укоризна. — Миша просто друг. Честно. — Ладно-ладно, не кипятись, — Макс сдал заднюю, выруливая на пустынную проезжую часть. — Просто спросил. Значит, сегодня мой выходной, приеду пораньше, часов в пять. Поможешь со столом? — Конечно, — кивнула Анфиса, глядя в окно на проплывающие мимо серые дома. — Купила уже почти всё. Салаты сделаю, холодец у тебя остался, ещё курицу запечём. И шампанское есть. — Как же без него, — усмехнулся Макс. — Новый год без шампанского — не Новый год. Ты только мандаринов купи. — Купила уже. И орехи, и конфеты. Всё, как ты любишь. Они ехали молча несколько минут, каждый погруженный в свои мысли. Потом Макс словно что-то вспомнил. — А, да! Заезжал я к твоей Даше. Забрал твоё синее платье. — Он ткнул пальцем в сторону заднего сиденья, где в пакете лежало нарядное платье цвета морской волны. — Спасибо, — тихо сказала Анфиса, избегая смотреть на платье. Ей не хотелось вспоминать ни о Даше, ни о причине, по которой платье оказалось не у неё. — И ёлку принёс, — продолжил Макс, сворачивая к их дому. — Вчера, пока ты на смене была. Стоит в углу, несчастная. Нарядишь? — Хорошо, — согласилась Анфиса. — Я как раз дома буду, всё сделаю. Машина остановилась у знакомого подъезда. Анфиса собралась выходить, но Макс её остановил. — Ты ключи-то взяла? — Взяла, не волнуйся. Пока, Сим. Приезжай пораньше. — Постараюсь. Пока! Она вышла из машины, захлопнула дверцу и помахала ему рукой, глядя, как «девятка» скрывается за поворотом. Холодный ветер тут же принялся обжигать разгоряченное в салоне щёки. Она потянулась было к подъездной двери, но вместо этого решительно развернулась и направилась в сторону центра, туда, где должны были быть открыты крупные магазины. Внутри всё сжалось в один тугой, тревожный комок. Мысль, пришедшая ещё ночью, окрепла и требовала воплощения. Она должна была сделать это. Сейчас. Пока не передумала. Карельская зашла в большой универмаг, где пахло дефицитным колбасным сыром и дешёвым парфюмом. Народ шумел, толкался, сметая с прилавков последние оставшиеся к празднику товары. Анфиса, не обращая внимания на суету, пробилась к отделу, где за стеклянной витриной лежали часы. Мужские, солидные, блестящие. Именно такие, какие всегда носил Макс — строгие, без лишних выкрутасов, но с намёком на статус. Она долго всматривалась в ценники, и сердце её замирало. Сумма была огромной. Чудовищной. Почти вся её только что полученная зарплата за ночные дежурства и стипендия за три месяца вперёд. Все те деньги, что она так старательно откладывала на чёрный день, на новую жизнь, на избавление от самой необходимости этих ночных смен. — Эти, пожалуйста, — голос её прозвучал хрипло, когда она ткнула пальцем в понравившуюся модель с массивным стальным корпусом и чёрным циферблатом. Продавец, усталая женщина в синем халате, достала часы, бросила оценивающий взгляд на Анфису, на её скромное пальто, но ничего не сказала. Просто пробила чек. Анфиса отсчитала деньги. Пачка смятых, засаленных купюр, за которыми стояли бессонные ночи, усталость до тошноты, унизительные взгляды пациентов и коллег. Она отдавала всё это без остатка. И на душе не было сожаления. Лишь жгучее, щемящее чувство благодарности и вины. Благодарности — за то, что он есть, за его молчаливое понимание, за братские объятия, за тёплый чай в самую страшную ночь в её жизни. И вины — за то, что он вынужден её опекать, волноваться, за её глупые, неправильные поступки, за ту пропасть, в которую она едва не сорвалась. Она взяла аккуратную коробочку, сунула её в самый дальний карман сумки и пошла прочь, чувствуя необычайную лёгкость. Деньги были всего лишь бумажками. А это — нечто настоящее. Её маленькое искупление. Дома она первым делом принялась за ёлку. Старая картонная коробка с игрушками пахла хвоей и детством. Она вешала шары, мишуру, стеклянные сосульки, водрузила на макушку чуть погнувшуюся красную звезду. Гирлянда с разноцветными лампочками мигнула раз, другой, и зажглась ровным, праздничным светом, отражаясь в тёмном окне. Квартира преобразилась, наполнилась уютом и ожиданием чуда. Потом она начала готовить. Нарезала салаты — оливье и селёдку под шубой, расставила на столе тарелки, разложила столовые приборы. Монотонные движения успокаивали, приводили мысли в порядок. Она не думала ни о Вите, ни о Даше. Только о предстоящем вечере. О том, как удивит Макса. О том, что несмотря ни на что, они вместе. Они — семья. Она представляла, как он войдёт, усталый, может даже немного помятый, но его лицо озарится удивлением и благодарностью, как он обнимет её и скажет что-то дурацкое и братское, и этот вечер, этот Новый год станет тем самым якорем, точкой отсчёта, с которой всё начнётся сначала. Теперь же, когда за окном уже давно стемнело, а на часах стремительно приближалось десять, эти мысли казались горькой насмешкой. Она ждала. Первый час прошел в попытках занять себя – переставила тарелки, вытерла уже сияющие бокалы, разложила салфетки. Второй час – нервно ходила из комнаты в комнату, подходила к окну, вглядываясь в темный двор. Ни огоньков фар, ни знакомой тени. В половину двенадцатого сердце начало колотиться тревожно. Через полчаса – куранты! А она сидела одна за праздничным столом, который казался вдруг огромным и чужим. Подошла к старому дисковому телефону. Набрала номер мобильного Макса. Длинные гудки. Раз. Два. Пять. Десять. Никто не взял. «Может, в машине, не слышит… Может, пробки…» – пыталась успокоить себя Анфиса, но внутри рос холодный комок разочарования. Она положила трубку. Звук был громким в тишине квартиры. Вздохнула, резко, как будто выдохнула последнюю надежду. Прошла на кухню. Села за стол. Уставилась на сияющую мишуру, на бутылку шампанского. «Не придёт. Опять. Как и тогда…» Воспоминания о прошлом Новом годе, таком же одиноком, нахлынули, острые и обжигающие. Она могла сейчас быть там, на шумной вечеринке у Миши, где смеялись Ксюша и другие, где пахло хвоей и обещанием чего-то нового. Но она отказала. Потому что пообещала брату. Потому что верила ему. И он… Он снова её бросил. Оставил одну с призраками и разбитыми ожиданиями. Двенадцать. Первые удары курантов гулко разнеслись из включённого телевизора в гостиной. Бой. Раз. Два. Три… Анфиса встала. Подошла к зеркалу в прихожей. В отражении смотрела на неё бледная девушка с огромными, пустыми глазами, в слишком нарядном платье для одной. Она подняла бокал. К своему отражению. Легко стукнула хрустальным краем по холодному зеркалу. Звон был тонким, печальным. И в этот миг оглушительно зазвонил телефон. Сердце её ёкнуло, вскочив к горлу дикой надеждой — Макс! Это Макс звонит объяснить всё! — Алло? — голос её сорвался на полуслове, предательски дрогнув. — Фис? С Новым годом! — знакомый голос в трубке был тёплым, но неуверенным. Это была Даша. Наступила короткая,тяжёлая пауза, в которой висели все несказанные слова и обиды. —Слушай, я… я звоню извиниться. За те слова. — Даша говорила быстро, сбивчиво. — Просто как-то всё накопилось, и я… я всё это на тебя выплеснула. Прости меня, пожалуйста. Анфиса закрыла глаза,прислонившись лбом к холодной стене. В горле встал ком. — Проехали, — выдавила она хрипло, почти шёпотом. — Правда? — в голосе Даши послышалось облегчение. — С Новым годом тебя. Как вы там? Анфиса взглянула на своё одинокое отражение в зеркале,на нетронутый стол. — Да нормально… Телевизор смотрим, — солгала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А вы как? — Да мы тоже. Сейчас к тёте пойдём, к родне. Родители тебе привет передают и с Новым годом поздравляют. — Передай и им… спасибо, — Анфиса сглотнула. — Хорошо, передам. Макса от меня поздравь. — Обязательно. — Ладно, Фис, я пойду… — Пока, Даш. — Пока. Она опустила трубку. Звонок не принёс облегчения, лишь подчеркнул гнетущую тишину вокруг. Она отпила глоток шампанского. Оно было горьким. Как полынь. Анфиса допила бокал стоя, глядя в глаза своей одинокой копии в зеркале. Потом развернулась, прошла мимо нетронутого стола, легла на диван в гостиной, укрывшись пледом. За стеной и на улице люди кричали «Ура!», взрывались хлопушки, играла музыка. Она смахнула с лица единственную предательскую слезу, повернулась лицом к спинке дивана и попыталась уснуть, чтобы не слышать этого всеобщего, чужого счастья. Утром, сквозь сонное оцепенение, она услышала ключ в замке. Шаги в прихожей. Тяжёлые, виноватые. — Фис? — голос Макса был хриплым, усталым. Он появился в дверном проеме гостиной, мятый, в той же одежде, с запахом перегара и чужих духов. — Фис, прости, я… Это Беловы… Они засиделись… Потом машина заглохла… Я… Анфиса медленно села. Смотрела на него. Не зло. Не с упрёком. С пустотой. С тем же ледяным безразличием, что было ночью. — Не надо, Макс, — сказала она тихо, но так, что он замолчал на полуслове. — Не надо оправданий. Я всё поняла. Ещё вчера. Она встала. Скинула плед. Прошла мимо него в прихожую. Макс стоял на пороге комнаты, его лицо было серым от похмелья и стыда. — Фис, подожди… Куда ты? Я же… — он протянул руку, но не посмел коснуться. — К Даше, — ответила она монотонно, надевая пальто. — Пока, Сим. Спасибо за прошлый год. — И, не дожидаясь ответа, вышла из квартиры, не оглядываясь. Хлопок двери прозвучал как приговор. *** Дверь квартиры Старковых распахнулась, и на пороге появилась Даша. Увидев Анфису, бледную, с синяками под глазами, она сразу поняла. — Фис! Заходи, заходи скорее! — Она втащила подругу в прихожую, помогла снять пальто. — Мама, папа, Фиса пришла! — крикнула она вглубь квартиры. Проведя Анфису в свою комнату и притворив дверь, Даша села рядом на кровать, взяла её холодные руки в свои. — Прости меня ещё раз, хорошо? — сказала она тихо, уже только для Анфисы, вглядываясь в ее лицо. — Я была последней стервой. Не знаю, что на меня нашло. Как… как встретили? — спросила она после паузы. Анфиса заставила губы растянуться в подобие улыбки. — Хорошо. По-семейному. Тихо. — Она не могла сказать правду. Не могла признаться, что снова, как и год назад, встретила его одна, что брат предпочёл начальство и их гостей. Гордость, остатки гордости, не позволяли. — Макс утром уехал по делам, вот я к вам. Даша, кажется, не поверила, но не стала давить. Просто обняла её крепко. — Ну и ладно. Теперь ты с нами. Мама пирог пекла, твой любимый! Три дня Анфиса провела в гостеприимном доме Старковых. Она старалась улыбаться, помогала по хозяйству, но внутри всё было пусто. Чёрная дыра после Светы, предательство брата, тень Вити и его непонятных чувств… И где-то там, на дне, теплилась маленькая надежда – Миша. Его солнечная улыбка, его смех. Единственный свет в этом мраке. На четвёртый день она вышла на работу. Надо было возвращаться к жизни. К привычному ритму. Она зашла в больницу, в небольшой кабинет медсестёр, где обычно переодевались перед сменой. Толкнула дверь. И замерла на пороге. У окна, спиной к двери, стоял Миша. Он держал в своих руках руки Ксюши. Они не просто стояли близко. Они целовались. Страстно, забыв обо всём на свете. Миша наклонился к Ксюше, его руки переместились на её талию, Ксюша запрокинула голову, её глаза были закрыты, на губах – счастливая улыбка даже в поцелуе. Сердце Анфисы остановилось. Потом упало куда-то в бездну, оставляя в груди ледяную пустоту. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Мир сузился до этой картины – до его темных кудрей, до её рыжих волос, до их слившихся силуэтов на фоне зимнего окна. Ксюша открыла глаза. Увидела Анфису в дверях. Отпрянула от Миши, как от огня, лицо залилось краской стыда. — Фис! — вырвалось у неё. Миша обернулся. Его лицо тоже покраснело, но в глазах не было стыда – только смущение и… радость. Он улыбнулся Анфисе своей обычной, солнечной улыбкой, как будто ничего особенного не произошло. — Одуванчик! Привет! — Он даже не понял, что только что нанес ей смертельный удар. Анфиса заставила свои губы растянуться. Натянула улыбку. Шагнула в кабинет. — Привет, — её голос прозвучал неестественно ровно. Она посмотрела на Ксюшу, потом на Мишу. — Вы… вместе? — Спросила она, уже зная ответ. Миша сиял. — Да! — воскликнул он, снова беря Ксюшу за руку. Та потупилась, не смея смотреть на Анфису. — Представляешь? Под бой курантов! Я ей сказал: «Ксюш, давай встречаться!», а она кивнула! — Он засмеялся, счастливый и лёгкий. Он не видел боли в глазах Анфисы. Не догадывался. Для него она была другом. «Одуванчиком». И только. — Это было самое лучшее начало года! Правда, Ксюш? Ксюша кивнула, наконец подняв глаза на Анфису. В них было смятение, вина, но и… счастье. Настоящее. — Правда, — прошептала она. В этот момент в коридоре послышался голос: —Сомов! Миша! К Василию Петровичу! Срочно! — Ой, бегу! — Миша бросил Ксюше быстрый поцелуй в щеку. — Потом поговорим, Одуванчик! Расскажу тебе всё! — И он выскочил из кабинета, оставив двух подруг наедине. Тишина повисла густая, тяжелая. Анфиса стояла, глядя на Ксюшу. Тот ледяной комок в груди начал раскалываться, причиняя невыносимую боль. Но слёз не было. Только сухость в горле и дрожь в руках. — Фис… — начала Ксюша, голос её дрожал. — Прости. Ну, прости меня. Я… влюбилась. Я не хотела… не специально… — Она замолчала, собираясь с духом, ища оправданий, которые хоть как-то смягчили бы удар. — Он пытался с тобой общаться, приглашал на все наши тусовки, шутил, а ты… ты всегда была такая далёкая, вся в своих мыслях, будто тебя нет рядом. Ты просто игнорировала все его знаки внимания. А я была тут. Рядом. — Ты же знала, — прошептала Анфиса. Так тихо, что Ксюша еле расслышала. Голос был плоским, безжизненным. — Ты же знала… что он мне нравится. Очень. Ксюша сглотнула, кивнула. — Знала. Но… — она посмотрела Анфисе прямо в глаза, и в её взгляде была решимость. — Но мне он тоже понравился. Очень. И я ему. Мы… мы вместе, Фис. — Она произнесла это не со злорадством, а с робкой надеждой на понимание. С защитой своего маленького счастья. Анфиса медленно кивнула. Один раз. Её лицо было маской. — Понятно. — Она сделала шаг назад, к двери. — Поздравляю. Искренне. Она развернулась и вышла из кабинета. За спиной услышала отчаянный крик Ксюши: — Фис, пожалуйста… прости! Пожалуйста! Анфиса не обернулась. Она шла по коридору быстрым, ровным шагом. Не в ординаторскую. Не к своим пациентам. Решение пришло мгновенно, ясно и бесповоротно. Она свернула в пустой процедурный кабинет, нашла на столе чистый бланк и быстро, почти не думая, нацарапала заявление об увольнении по собственному желанию. Потом направилась к кабинету старшей медсестры. Постучала. Вошла. Полная, добродушная женщина, подняла голову от бумаг. — Карельская? Что случилось? — Я увольняюсь, — сказала Анфиса тем же ровным, бесцветным голосом. — Прошу принять заявление. — Она протянула листок. Женщина округлила глаза. — Что?! Анфиса, дорогая, ты что? Почему? Что случилось? У тебя же хорошо получается! Пациенты тебя любят! Василий Петрович хвалил! — Она встала, подошла ближе. — Неужели из-за твоей подруги? Светы? Это страшно, я понимаю, но жизнь-то идет… Работа поможет! — Решение принято, — Анфиса не стала вдаваться в объяснения. Не упомянула ни Мишу, ни Ксюшу. — Прошу подписать. — Она стояла прямо, глядя куда-то мимо плеча старшей сестры. В глазах – та же ледяная пустота. Марагарита Петровна вздохнула, видя, что уговоры бесполезны. Пожала плечами, подписала заявление. — Жаль, девочка. Очень жаль. Если передумаешь… двери открыты. Приходи. — Спасибо, — машинально ответила Анфиса. Забрала свою копию заявления. Сдала халат, бейдж. Выйдя из больницы на холодный зимний воздух, она пошла, не оглядываясь. И тут боль, которую она сдерживала, прорвалась. Не слёзы. Сначала – сдавленный стон. Потом – тихие, прерывистые всхлипы. А потом – поток горячих, горьких, неудержимых слез. Она шла и плакала, не обращая внимания на прохожих, не вытирая слёз. Плакала о Свете. О Максе. О Мише. О Ксюше. О себе. О всей своей разбитой, бессмысленной жизни. Даже Пчёлкин, даже этот несчастный бандит, остался где-то там, позади. Она зашла в первый попавшийся гастроном. Механически подошла к стеллажу с алкоголем. Взяла бутылку дешевого красного вина. Поставила обратно. Пальцы сами потянулись к знакомой прямоугольной бутылке с надписью «Водка». Крепче. Надежнее. Быстрее забудется. Она купила ее. И пачку сигарет «Ява», хотя не курила с выпускного. В квартире Старковых было пусто. Как и сообщила записка на холодильнике: «Фисочка, мы уехали к тете Маше. Завтра утром приедем. Еда в холодильнике. Целуем!» Идеально. Она была совсем одна. Совсем. Анфиса села на кухне. Открутила крышку бутылки. Налила полный граненый стакан. Закурила сигарету – первая затяжка вызвала кашель и головокружение. Потом – вторая. Третья. Она залпом выпила стакан водки. Жидкий огонь обжег горло, хлынул в желудок, волной жара разлился по телу. Она закашлялась, слезы выступили на глазах. Но это были не слезы горя. Это была реакция на яд. Налила ещё. Выпила медленнее, но так же – до дна. Потом ещё. Сигарета догорала в пепельнице. Голова закружилась, мир поплыл. Пустота внутри стала заполняться ватной, оглушающей тяжестью. Мысли путались. Образы Миши и Ксюши, целующихся, Макса, вновь не сдержавшего обещание, Светы в гробу – все смешалось в кашу. Боль не уходила. Она просто притупилась, обернувшись пьяной тоской. Она плакала. Сидя за кухонным столом, опустив голову на руки, она рыдала громко, безутешно, захлебываясь слезами и водкой. Слезы текли по лицу, смешиваясь со спиртом на губах. Она не говорила ни слова. Просто рыдала в безмолвной, пустой квартире. Анфиса допила остатки водки из бутылки. Сознание уплывало в темную, пьяную бездну. Последнее ощущение – соленый вкус слёз на губах и противная тяжесть водки в желудке. И всепоглощающая, беспросветная пустота. Дно. Она достигла его. В первые дни нового года, который должен был быть лучше старого.