Иллюзия спасения

Утро ворвалось в спальню полосами холодного январского света, пробивавшимися сквозь щели плотных штор. Анфиса уже стояла перед зеркалом в ванной, пытаясь укротить непослушные кудри и заплести их в две аккуратные косички. Серое шерстяное платье, простое и строгое, с воротником-стойкой и поясом, делало ее похожей на юную учительницу строгой гимназии – именно такой образ она выбрала для дня с Ваней у Беловых. Из спальни донесся стон, потом шумок, и появился Витя. Темно-синий костюм висел на вешалке в его руке, сам он был только в черных брюках. Лицо его было помятым от сна, волосы взъерошены, глаза полуприкрыты. — Фис… — голос его напоминал скрип несмазанных ворот. — Шевелись, огонёк. Опаздаем как пить дать. Анфиса фыркнула, закрепляя резинку на конце второй косы. — Это ты, Пчёлкин, а не я, утром не хотел вставать, — парировала она, поворачиваясь к нему и упирая руки в бока. — Я тебя будила, будила! А ты? Ухватился за меня, как репейник, бормоча что-то невнятное про «ещё пять минуточек». — Она подняла бровь, изображая негодование, но в уголках губ играла улыбка. — Полчаса потеряли из-за твоих утренних нежностей! Витя усмехнулся, натягивая рубашку. Он не спешил застегивать ее, оставляя обнаженной сильную грудь и пресс. — Нежности? — Он подошел к ней, его голубые глаза все еще мутные от сна, но в них уже зажегся знакомый огонек. — Это была стратегическая оборона теплого места, бандитка. А училка в сером… — Его рука скользнула по ее бедру поверх шерсти платья. — …просто слишком вдохновляющий объект для обороны. Особенно когда ворочается и ворчит. — Он наклонился, его губы коснулись ее виска, дыхание было теплым и сонным. — Напоминает ту самую строгую учительницу из моих… грез. Ту, которую после уроков нужно прижать к классной доске, задрать это серое тряпье… и заставить выучить совсем другой урок. Очень наглядно. И очень… медленно. Вечером мы этот урок обязательно повторим. В этом платье. Приказ. Резкий, настойчивый звонок стационарного телефона в гостиной прервал утренний флирт. Витя зарычал что-то непонятное и направился к аппарату. — Ало? — его голос мгновенно стал четким, деловым, как будто он и не спал минуту назад. — Да, привет… Понял… Хорошо… Ладно, передам. Он положил трубку, повернулся к Анфисе, которая уже натягивала пальто, ожидая худшего. — Сашка звонил. Отменяется. Оля с Ванькой сорвались к бабушке. Так что, училка, можешь переодеться в пижаму. Лицо Анфисы мгновенно помрачнело. Не просто недовольство – мелькнула настоящая тревога. — А Саша… — она сделала паузу, глотая комок в горле. — …знает про ту драку в клубе? Про Настю? Это из-за этого? Он теперь не хочет, чтобы я с Ваней сидела? Считает меня ненадежной? Скандальной? Витя смотрел на ее напряженное лицо. Он подошел, взял ее пальто, которое она уже надела, и помог снять. — Не парься, — сказал он проще, чем ожидалось. — Конечно знает. Космос не смог удержаться, похвастался, как ты «отожгла». — Витя усмехнулся. — Сашка посмеялся. Сказал: «Ну и нянька у Вани! Боевая!». Ему понравилось. Оле, естественно, ничего не сказал и говорить не будет – пообещал. Считает, что Ваньке как раз такая няня и нужна. — Он потрепал ее по плечу. — Так что голову не морочь. Просто выходной. Облегчение волной разлилось по Анфисе. Она выдохнула, улыбнувшись впервые с момента звонка. — Правда? — Правда. — Он обнял ее за плечи, притянул к себе. — Так что сиди дома. Со мной. Целый день училки в сером платье… — Он снова завел свою пластинку, но Анфиса уже вывернулась из объятий. — Иди уже, мечтатель, — бросила она, но теперь в ее глазах светилось облегчение и прежнее смущенное веселье. — Тебе выходной никто не давал. А то твой Сашка за опоздание другой урок преподаст. Без досок и платьев. Витя громко рассмеялся, схватил ее за подбородок, резко наклонился и чмокнул в щеку – звонко, смачно. — Будь умницей. Сиди дома. И помни про глазок, — напомнил он, уже серьезнее, открывая входную дверь. — Я недолго. Дверь закрылась за ним, оставив в квартире непривычную тишину. Энергия, копившаяся для дня с Ваней, осталась невостребованной и медленно растекалась по пустой квартире тягучей, скучной ленью. Анфиса скинула строгое серое платье и надела мягкие, поношенные спортивные штаны и просторную футболку — свой домашний доспех. Она полила цветы на подоконнике, следя, как капли воды скатываются по гладким листьям фикуса. Помыла полы на кухне, хотя они и так сияли чистотой. Пыталась читать медицинский справочник, но сухие строчки о симптомах и синдромах прыгали перед глазами, не желая складываться в смысл. Скука давила, густая и беспросветная. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке, где всё чисто, сытно и безопасно, но летать некуда. Ее ноги сами понесли ее в спальню. Взгляд упал на массивный комод, где Витя хранил свои вещи. Она потянула за ручку верхнего ящика — он поддался с тихим скрипом. Аккуратно сложенные свитеры, ремни, часы… Она провела рукой по содержимому, и пальцы вдруг наткнулись на что-то холодное, тяжелое, неестественно гладкое. Она инстинктивно отдернула руку, будто обожглась. Сердце заколотилось чаще. Медленно, почти не дыша, она раздвинула свитера. Лежал пистолет. Черный, матовый, безмолвный и смертельно серьезный. Он не походил на игрушку из боевиков — это был настоящий инструмент, тяжелый от своего предназначения. Воздух словно сгустился. Анфиса замерла, глядя на него. Вот оно, неоспоримое, железное доказательство. Доказательство того мира, из которого он пришел. Мира, где не решают проблемы словами, где «прогулки» заканчиваются ранами, которые она потом обрабатывает в больнице. Мира Саши Белого, стрельбы и криминальных разборок. Он — бандит. Настоящий. Не тот романтичный разбойник из ее девичьих фантазий, а мужчина, хранящий оружие в комоде рядом с носками. И самое страшное, самое нелепое и необъяснимое — она знала это. Всегда знала. Но сейчас, глядя на этот холодный металл, осознание ударило с новой, обжигающей силой. Щеки покраснели от стыда — стыда за ту самую себя, что дралась в клубе, ревновала, пыталась быть «своей» в этой банде. А они все это время просто наблюдали за ней, за этой наивной дурочкой, играющей во взрослые игры. Но сквозь страх и стыд пробивалось другое, более сильное и горькое чувство. Она провела пальцем по шероховатой рукоятке, не касаясь ее. Да, он бандит. Но он же тот, кто молча держал ее всю ночь после смерти Светы. Тот, кто нашел ее на остановке под ливнем. Тот, чьи губы шептали ей слова, от которых таял лед внутри. Тот, чья мама пила с ней чай. Он был весь такой — жестокий и нежный, опасный и надежный. И она любила его. Любила именно этого человека, со всем его грубым, страшным и прекрасным миром. Эта любовь не была слепой — она была зрячей и от этого еще более мучительной. Резкий, пронзительный звонок стационарного телефона в гостиной заставил ее вздрогнуть и захлопнуть ящик с таким грохотом, будто она поймана на месте преступления. Сердце бешено колотилось. Она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и пошла к аппарату. — Алло? — голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Фиса, привет, это Тома! — в трубке послышался теплый, живой голос. — Не хочешь со мной по магазинам пройтись? Я хотела купальник купить, мы с Валерой весной на море летим. Облегчение и радость волной накатили на Анфису. Спасение. Бегство от этой давящей пустоты и тяжелых мыслей. — Конечно хочу! — почти выдохнула она, слишком поспешно и горячо. — Я как раз свободна. Целый день. — Замечательно! — обрадовалась Тома. — Тогда давай у центра в парке через час встретимся? — Да, обязательно. Анфиса бросила трубку и буквально взлетела в спальню. Скинула домашнюю одежду. Надела темные джинсы, теплый свитер, удобные сапожки на низком каблуке. Вспомнила про деньги — Витя всегда оставлял ей на тумбочке пачку купюр «на всякий случай». Она сунула их в сумку, не глядя и не считая. Еще раз бросила взгляд на комод — тот самый ящик — и, решительно тряхнув головой, вышла из квартиры. На улице она поймала первую же свободную «волгу», села в салон, пахнущий сигаретами и одеколоном, и с облегчением откинулась на потрепанный сиденье, глядя на мелькающие за окном улицы. *** Бутик нижнего белья ошеломил Анфису. Он был другим миром — миром роскоши, красоты и откровенной чувственности. Воздух был густым и сладким от аромата дорогих духов, смешанного с запахом нового шелка и кружева. Мягкий свет софитов ласкал полупрозрачные ткани, мерцающие стразами и жемчугом. Тома сразу же увлеклась стойками с купальниками — яркими, открытыми, предназначенными для солнца и моря. Анфиса же замерла у небольшой витрины, где на манекенах из черного матового стекла были выставлены совсем другие вещи. Ее взгляд притянул и не отпускал один комплект. Черный. Не просто черный — смертельно соблазнительный. Лиф из тончайшего черного кружева, почти невесомый, с глубоким V-образным вырезом, подчеркивающим грудь, и едва заметными прозрачными вставками на чашечках. Трусики — микро-стринги из той же воздушной паутины кружева, с тончайшими резиночками по бокам. Это было не белье — это было оружие. — Ох, Фис! — Тома подошла с двумя яркими купальниками в руках и тут же оценила находку. — Да ты сокровище нашла! Бери, не раздумывай! На тебе будет… просто оружие! Пчёлкин глаза проглотит! — Она подмигнула и тут же потянула Анфису дальше. — А глянь вот это! Это же твой цвет! Она протянула другой комплект. Бордовый. Цвет спелой вишни, старого вина, бархата и страсти. Лиф был сшит из плотного, но тончайшего шелка, идеально подчеркивающего форму, с откровенно глубоким вырезом и тонкими бретелями, украшенными крошечными черными бусинками. Трусики — такие же стринги, из того же великолепного шелка, лишь тонкие полоски черного кружева обрамляли самую сокровенную часть. Цвет был невероятно богатым, королевским, дорогим. Он кричал о роскоши и жгучей, интимной близости. — Бордовый — это точно твой цвет! — уверенно заявила Тома. — Дорого, безумно сексуально и очень по-взрослому. Идеально для… особого случая. Сердце Анфисы забилось чаще. Руки сами потянулись к шелку. Пусть увидит. Пусть обалдеет. Она взяла оба комплекта — и черное кружево, и бордовый шелк. Потом ее взгляд упал на вешалку с пеньюарами. Среди них был один, будто созданный для нее. Халат. Короткий, едва доходящий до середины бедра. Сшитый из струящегося черного шифона и ажурного черного кружева. Рукава — пышные «фонарики» из шифона, основная часть — соблазнительная паутина кружева, сквозь которую просвечивала кожа. Она накинула его поверх одежды и посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на нее загадочной и роковой незнакомкой. Легкий, струящийся, невероятно соблазнительный. Он кричал о том, что скрыто под ним. Без колебаний она добавила его к своей покупке. После шопинга они зашли в маленькое кафе, пили кофе, болтали о пустяках. С Томой было легко и спокойно, она была как глоток свежего воздуха нормальной жизни. Но мысль о вечере не отпускала Анфису. Распрощавшись с подругой, она забежала в винный магазин. Выбрала бутылку дорогого импортного шампанского — не советского «Совсекого», а именно что-то французское, с золотой фольгой на горлышке. Потом — гастроном. Клубника, темный виноград, плитка изысканного шоколада, маленькая, изящная баночка черной икры. Романтика. Она сама улыбнулась этому слову, но на душе стало тепло и волнующе. Она строит свой вечер. Свой особый случай. Вернувшись домой, она превратилась в режиссера собственного маленького спектакля. Застелила стол чистой скатертью, достала красивые бокалы для шампанского, которые нашла в серванте, поставила вазу с фруктами, аккуратно разложила шоколад и икру. Приглушила свет, оставив только торшер в углу и свечи — настоящие, восковые. Поставила на проигрыватель кассету с тихой, джазовой музыкой. Потом — главная подготовка. Долгий душ с ароматным гелем. Легкий макияж — лишь немного подводки для глаз и блеска для губ. И наконец — главное. Она надела черный кружевной комплект. Ткань была прохладной и невесомой на коже, кружево слегка щекотало. Она накинула поверх новый шифоновый халат и посмотрела в зеркало. Отражение дышало соблазном. Она была готова. И вот — ключ в замке. Сердце екнуло. Дверь открылась, и на пороге появился он. Слегка уставший, с прохладой зимнего вечера в волосах. Витя скинул пальто, его взгляд скользнул по ней, оценивающий, цепкий. Усмешка тронула уголки его губ. — Привет, бандит, — Анфиса подошла к нему, улыбаясь, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и игриво. — Ходила с Томой. Нашла кое-что… — Она сделала плавный поворот, давая ему оценить весь образ — и струящийся халат, и намек на кружево под ним. Он поймал ее за талию и притянул к себе. От него пахло морозом, кожей и его собственным, неизменным запахом — табаком и чем-то острым, мужским. — Кое-что? — прошептал он, его губы коснулись ее виска, и по телу побежали мурашки. Она кивнула, взяв его за руку. — Пойдем, покажу. Она провела его в гостиную. Он остановился на пороге, окидывая взглядом застеленный стол, бокалы, свечи, музыку. Его брови поползли вверх. Он обнял ее сзади за талию, прижал к себе и присвистнул одобрительно. — Нихера себе ты размахнулась, бандитка. — Есть то будем? — спросила она, оборачиваясь к нему и закидывая руки ему на шею. — А как же, — он притянул ее еще ближе. — А пить? — Обязательно. Анфиса засмеялась. Витя отпустил ее, подошел к столу, ловко откупорил бутылку шампанского. Пена с шипением побежала по горлышку. Он налил в два бокала, протянул один ей. Они чокнулись. Взгляды встретились поверх хрустальных краев. Он пригубил, не отрывая от нее глаз. Потом просто, без всякого пафоса, как о чем-то обыденном, он спросил: — Ну что, сегодня весь день с Томой была? — Ага, — кивнула она, отпивая шампанское. Сладковатые пузырьки щекотали нос. — А у тебя как день прошел? — Да как обычно, — он пожал плечом. — У Космоса такой фонарь под глазом, весь «Курс-Инвест» ржет. Молодец, боевая. Горжусь. Он сказал это просто, почти буднично, но в этих словах прозвучала такая искренняя мужская гордость, такое принятие ее — всей, с ее характером и ее кулаками, — что у Анфисы внутри все перевернулось от тепла. Она улыбнулась, поставила свой бокал на столик. Потом забрала у него его бокал и тоже поставила. Он смотрел на нее с любопытством, усмехаясь. И тогда она, ловко и уверенно, села к нему на колени, обвив руками его шею. Его руки инстинктивно обхватили ее бедра, пальцы впились в тонкую ткань халата, ощущая под ней тепло тела и ребра кружева. — А гордость — это хорошо, — прошептала она, касаясь лбом его лба. — Но мне сейчас нужно кое-что другое. — И что же? — его голос стал низким, хриплым, глаза потемнели, в них плясали отблески свечей. — Чтобы ты меня не отпускал, — выдохнула она и прижалась губами к его губам. Этот поцелуй был не таким, как вчерашний, нежным и утешающим. Он был другим — жгучим, требовательным, полным того самого обещания, что таилось в черном кружеве. Он отвечал ей с той же силой, одной рукой прижимая ее к себе, другой запуская пальцы в ее еще влажные от душа волосы, срывая резинку, удерживающую халат. Ткань соскользнула с плеча, обнажив бледную кожу и тонкую бретельку лифа. Его губы скользнули с ее губ на шею, к обнаженному плечу, оставляя влажные, горячие следы. — Что это у тебя тут? — прошептал он, пальцами находя застежку лифа на спине. — А ты узнай… — бросила она ему вызов, запрокидывая голову и позволяя ему делать что угодно. Он не заставил себя ждать. Он поднял ее на руки — она легко вскрикнула от неожиданности — и понес в спальню, не прерывая поцелуя. Он опустил ее на кровать, скинул с себя рубашку, его глаза в полумраке горели голубым огнем, упершись в нее, в ее полуобнаженное тело в интимном черном белье, на фоне темного покрывала. Он накрыл ее своим телом, и мир сузился до размеров кровати, до шепота кожи, до шуршания шелка и кружева. Его губы были жаждущими, но не жадными — они исследовали ее с почти благоговейной медлительностью, словно боялись упустить малейшую деталь. Пальцы, грубые и шершавые от привычки к другому оружию, сейчас двигались с невероятной, почти неузнаваемой нежностью. Они скользили по ее бокам, обжигая кожу сквозь тончайшее кружево, заставляя ее вздрагивать и выгибаться навстречу. Он чувствовал каждую ее дрожь, каждый прерывистый вздох, и его ладони отвечали на это безмолвное приглашение. Он не рвал дорогую ткань, а медленно, с почти издевательским терпением, расстегнул застежку на спине. Кружевной лиф ослаб, и он снял его, откинув в сторону, и его взгляд, тяжелый и темный, скользнул по ее обнаженной груди. В его глазах читалось не просто желание, а настоящее потрясение, благодарность за эту данную ему красоту. Он склонился к ней, и его губы обрели новую цель — жаркие, влажные поцелуи, сменяющиеся легкими, щекочущими укусами, от которых по ее телу бежали мурашки, а внутри все сжималось в тугой, сладкий узел ожидания. Его рука сползла ниже, скользнула по шелку стрингов, ощутила под ними трепет ее мышц. Он впился губами в ее шею, в место, где бьется пульс, и пил ее страх, ее возбуждение, ее полную капитуляцию. Она запустила пальцы в его волосы, сжимая и разжимая пряди, теряя всякий контроль над собственным телом, которое теперь жило лишь по его законам, отзываясь на каждое прикосновение, на каждый вздох. Он снял с нее последнюю преграду, и его ладонь легла на горячую, влажную кожу, заставив ее вскрикнуть — тихо, сдавленно, от невыносимой нежности и нетерпения. Его пальцы были умелыми и настойчивыми, они знали, чего хотят, и знали, как заставить ее тело петь в унисон его желанию. Волны удовольствия накатывали одна за другой, каждая выше и сильнее предыдущей, снося все мысли, все страхи, оставляя лишь животный, чистый восторг. Он вошел в нее не резко, а медленно, почти невыносимо неторопливо, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому новому ощущению полноты. Она обвила его ногами, притягивая к себе глубже, заставляя его потерять остатки контроля. И тогда его движения стали мощнее, ритмичнее, диктуемые уже не терпением, а всепоглощающей страстью. Она парила где-то высоко, в полной темноте, ощущая лишь его тело — твердое, сильное, влажное от пота, его прерывистое дыхание у своего уха, его руки, впившиеся в бедра. Она чувствовала, как нарастает напряжение внутри, горячее, неотвратимое. Он почувствовал это, его ритм стал еще более яростным, целенаправленным. И когда она, наконец, сорвалась в бездну с тихим, воющим стоном, он последовал за ней, издав низкое, хриплое рычание, и рухнул на нее, тяжелый и беззащитный в своей наивысшей точке наслаждения. Они лежали, слушая, как бьются их сердца, постепенно возвращаясь к нормальному ритму. Тишину нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Он не отпускал ее, продолжая лежать на ней, уткнувшись лицом в ее шею, а она гладила его влажные волосы, спину, ощущая под пальцами шрамы — немые свидетельства его другой, опасной жизни, которая сейчас казалась такой далекой. В этой тишине, в этом тепле после любви не было места страхам и сомнениям. Была только эта хрупкая, сиюминутная реальность, пахнущая их телами, дорогим шелком и погасшими свечами. *** Лучи зимнего солнца, бледные, но настойчивые, пробивались сквозь щель между шторами, выхватывая из полумрака спальни пылинки, танцующие в воздухе. Анфиса стояла в дверном проеме, кутаясь в свой новый шикарный халат – тот самый, черный, из шифона и кружева, легкий и соблазнительный, скользящий по коже. Она наблюдала за Витей. Он спал навзничь, одна рука закинута за голову, вторая – на простыне там, где только что лежала она. Лицо было расслабленным, почти безмятежным. Уголки губ чуть приподняты – снилось что-то хорошее. Она подошла к кровати и плюхнулась рядом, пружины мягко вздохнули. — Бандит, подъём, — сказала она, слегка тряхнув его за плечо. Голос был тихим, но настойчивым. Витя заворчал что-то невнятное, не открывая глаз. Повернулся на бок, спиной к ней, натянув одеяло почти под подбородок. — Ммм… еще пять минуток… — пробормотал он густо, голос был хриплым от сна. Анфиса фыркнула, легонько щипнула его за бок через одеяло. — Витя, вставай уже. Твои пять минуток прошли полчаса назад, как минимум! — Она наклонилась к его уху. — И ты, и я опаздаем. Ты же обещал меня до Беловых подбросить, помнишь? Ваня ждет. Пчёлкин ответил не словом, а действием. Он резко развернулся, его сильная рука молниеносно обвила ее талию под халатом и потащила к себе. Анфиса вскрикнула от неожиданности и начала вырываться, смеясь. — Вить! Отпусти! Ну что ты как ребенок! Но он только крепче прижал ее к своему теплому телу, запахнув одеяло вокруг них обоих. Его лицо уткнулось ей в шею, губы коснулись кожи под воротником халата. — Тепло… — пробормотал он, и его дыхание было горячим и щекотным. — И пахнешь так… вкусно. — Витя, всерьез! — Анфиса пыталась сохранить строгость, но смех прорывался сквозь слова. Она уперлась ладонями ему в грудь. — Опаздываем! Он приподнял голову, открыл один глаз, синий и хитрый. — А мне сегодня ночью одна девчонка спать не давала, — заявил он с нарочитой обидой в голосе, но ухмылка выдавала его. — Весь извелся. Силы восстанавливаю. Анфиса фыркнула, широко улыбнувшись. Ее пальцы непроизвольно запутались в его коротко остриженных волосах. — Это вообще-то мне спать не давали, — парировала она, поднимая бровь. — Всю ночь. Без перерыва. Я еле ноги волочу. — Вот видишь? — Витя ухмыльнулся еще шире, его рука под халатом скользнула вниз по ее спине, к изгибу поясницы. — Взаимная любовь. — Он наклонился, его губы нашли ее губы в утреннем поцелуе – сонном, сладком, но быстро набирающем глубину и жар. Его пальцы нашли узел пояса халата, развязали его одним ловким движением. Шифон распахнулся, обнажая кожу под ним. Его губы соскользнули с ее губ на шею, ниже, к ключице, оставляя влажные, горячие следы. — Ммм… Пчёлкин… — Анфиса зажмурилась, ее тело откликнулось мгновенно, но разум цеплялся за обязанности. — Ты чё это такой ненасытный с утра? — Ты виновата, — прошептал он ей между поцелуями, его голос был густым от желания. Рука скользнула под распахнутый халат, обхватывая ее грудь. — В этом… черном ничего… Стоишь тут такая… соблазнительная. Сама напрашиваешься. — Дурак! — Анфиса засмеялась, но смех прервался стоном, когда его пальцы сжали сосок. Она попыталась оттолкнуть его, но сил не хватило. — Хватит, Вить! Вставай! Завтрак, между прочим, уже на столе ждет! Остынет! Она собрала волю в кулак и резко вывернулась из его объятий, скатившись с кровати. Шифоновый халат едва успел прикрыть ее. Она поспешно завязала пояс, поправляя сбившиеся полы, лицо пылало. — И не смей! — предупредила она, указывая пальцем на его уже поднимающуюся руку, чтобы снова потянуть ее. — Я серьезно! Через пятнадцать минут выхожу. Если тебя в машине не будет – еду сама на автобусе. Витя недовольно вздохнул, как лишенный игрушки мальчишка. Он плюхнулся на спину, закинув руки за голову, и уставился на потолок. — Ну, Фис… — протянул он жалобно, но в глазах все еще играли искорки. — Совсем никакого понимания утром… — Совсем, — твердо подтвердила Анфиса, уже направляясь к двери. На пороге она обернулась, увидела его комично-обиженное выражение лица и не смогла сдержать улыбку. — Пятнадцать минут, Пчёлкин. — И она исчезла в направлении кухни. *** Час спустя белая «Вольво» плавно катила по заснеженным улицам. Анфиса смотрела в окно, поправляя шарф. Витя вел машину сосредоточенно, но в углу его губ играла привычная полуулыбка. Они подъехали к знакомому подъезду – дому Беловых. Витя притормозил, поставил машину на ручник. — Ты помнишь, что сегодня мы к моему отцу идём? — спросил он, поворачиваясь к ней. — На день рождения. Шестьдесят шесть стукнуло. Анфиса замерла. Глаза ее округлились. День рождения Павла Викторовича. Это напрочь вылетело из головы. — Вить! — в голосе ее прозвучала паника. — Я… я же подарок не купила! Совсем забыла! Витя махнул рукой, успокаивающе. — Не парься. Я купил. Этим голову не забивай. — Он потянулся, похрустывая пальцами. — Я в пять заеду за тобой сюда. И сразу к моим. Ладно? Облегчение разлилось по Анфисе. Она кивнула, чувствуя, как с плеч сваливается гора. — Ладно. Спасибо. — Не за что. — Он наклонился, чмокнул ее в щеку. — Иди, бандитка. Ваня ждет. Анфиса вышла из машины, поправила сумку и направилась к подъезду. За спиной услышала, как «Вольво» плавно тронулась. Дверь квартиры Беловых открыла Оля. Она выглядела немного уставшей, но улыбнулась Анфисе тепло. — Анфиса, привет! Заходи, заходи. Как раз вовремя. — Она пропустила девушку. — Ванька уже скучает, гулять просится. А я что-то… не очень. Голова болит, в горле першит. Не хочется на холод идти. Не могла бы ты с ним прогуляться? Часок? — Конечно, Оля! — Анфиса сбросила куртку и шапку, быстро направилась в комнату Вани. Мальчик сидел в манеже, радостно замахал ручками при ее виде. — Идем, капитан! Море волнуется раз! Через десять минут она уже катила коляску с укутанным Ванькой по расчищенным дорожкам вокруг дома. Воздух был морозным, свежим. Ваня щурился от солнца, довольный. Анфиса наклонилась, поправляя ему шапочку, и в этот момент услышала знакомый голос: — Фис! Она обернулась. К дому подъехал Макс. Он вышел из машины, поправив воротник кожаной куртки. — Привет! — Он подошел, потрепал Ваню по щеке. — Здорово, богатырь! — Затем взгляд его перешел на сестру. — Что так рано гуляешь? Оля дома? Ты же обычно в это время в институте или на работе? Анфиса почувствовала легкий укол вины. Макс не знал. Он думал, что она живет в общаге, ходит на учебу и подрабатывает в больнице. Мысль о Вите, о их квартире, о ночах вместе была тщательно скрываемой тайной. — Привет, — улыбнулась она, стараясь звучать естественно. — Гуляем. Оля неважно себя чувствует, дома отдыхает. А я… — она быстро сориентировалась, — …у меня сегодня смена в больнице позже начинается. А ты чего не на работе? — Она удивилась, ведь обычно в это время он был в офисе или с Сашей. Макс усмехнулся, закуривая. — Я на работе, Фис. — Он махнул рукой в сторону дома Беловых. — Моя работа сейчас – вот. И вот. — Он кивнул на Ваню и на окна квартиры. — Охранять жену и ребенка Саши. Так что я на посту. — Его тон был деловитым, без иронии. Анфиса кивнула, понимая. — Ага, понятно. Логично. — Они пошли дальше, коляска мерно поскрипывала по утоптанному снегу. Неловкое молчание повисло между ними. Макс смотрел куда-то вдаль, затягиваясь сигаретой. — Слушай, Фис, — начал он наконец, как будто решившись. — Давай сегодня вечером куда-нибудь сходим? В кафешку, поужинаем? Поговорим? Как раньше. — Он посмотрел на нее, в его глазах была надежда и какая-то неуверенность, не свойственная ему. Анфиса почувствовала острый укол вины и тревоги. Вечер. День рождения у Витиных родителей. Отказать брату, с которым они редко виделись мирно… Но раскрыть правду? Невозможно. — Макс, я… не могу сегодня, — сказала она мягко, но твердо, избегая его взгляда, делая вид, что поправляет Ване одеяло в коляске. — У меня… дежурство в больнице. Вечернее. — Ложь горьким комком застряла в горле. — Очень важное. Другой поменяться не может. — Она увидела, как его лицо слегка омрачилось разочарованием, и поспешила добавить: — Давай завтра? Я вечером свободна. Честное слово. Куда хочешь. Лицо Макса прояснилось. Он улыбнулся, широко, по-старому. — Договорились! Завтра. Я заеду за тобой… в общагу? В шесть? — Он все еще верил в эту версию ее жизни. Анфиса кивнула, чувствуя, как краснеет от стыда за обман. — Да. В общагу. В шесть. Отлично. — Она заставила себя улыбнуться в ответ. — Ладно, — подмигнул он, бросая окурок и затаптывая его сапогом. — Я пойду. Доложить Оле, что на месте. Потом в офис гляну, не нужна ли ребятам подмога. Они поднялись обратно. Оля открыла дверь, приветливо улыбнулась Максу. — Макс, здравствуй! Заходи, чаю налью? — Спасибо, Оль, не стоит, — отказался Карельский, шагнув в прихожую, но не заходя дальше. — Доложиться: я здесь. В машине буду, периметр проверю. Если что – сразу. А потом на пару часов в офис к ребятам съезжу, вдруг что. Вечером вернусь. — Спасибо, Максим, — кивнула Оля. — Я спокойна. Макс кивнул Анфисе и Оле и вышел. *** К обеду Ваня, нагулявшийся и наевшийся, сладко спал в своей кроватке. Анфиса вышла на кухню. Оля уже разливала по тарелкам ароматный куриный суп с лапшой. — Садись, Анфиса, — пригласила она. — Спасибо тебе большое за прогулку. Ваня в восторге был. — Она поставила перед Анфисой тарелку. — Я тут подумала… Ты не могла бы сегодня уйти пораньше? В пять? Я вроде оклемалась немного, Саша вечером дома будет. Анфиса обрадовалась – как раз к приезду Вити. — Да, Оля, конечно! Спасибо! — Она взяла ложку. Суп был вкусным, домашним. Они ели в тишине пару минут. Потом Оля отложила ложку, ее взгляд стал мягким, задумчивым. — Знаешь, Анфиса, я сейчас, когда ты Ваню укладывала, слышала, как ты ему что-то напевала… Так чисто, с чувством. У тебя очень приятный голос. Ты… занималась музыкой? Или просто любишь петь? Анфиса покачала головой, смущенно улыбнувшись. — Нет, профессионально – нет. Но мама моя… она очень хорошо играла на фортепиано. Просто виртуоз. — Голос ее стал тише, теплее при воспоминании. — Я с детства слушала. Немного сама научилась, гаммы, простые мелодии… Мама учила. — Голос ее дрогнул на слове "мама", она опустила глаза в тарелку. — На фортепиано? — Оля оживилась, но тут же ее лицо омрачила тень. — А я… я профессионально занималась. Скрипка. — Она вздохнула, играя ложкой в супе. — Консерваторию окончила. Думала, сцена, оркестр… — Она замолчала, и Анфиса почувствовала, что за этим «думала» стоит целая пропасть нереализованных надежд. — Но жизнь… повернулась по-другому. Не сложилось. — Она подняла глаза, в них была грусть, но и странное спокойствие. — А где… твоя мама сейчас? Если не секрет? Макс редко о ней говорит. Анфиса почувствовала, как сжимается горло. Она отставила ложку. — Она… умерла. Уже давно. Когда мне было семь. — Говорить было тяжело, но с Олей почему-то легче, чем с другими. Может, потому что в ее глазах не было праздного любопытства, а лишь тихое участие. Лицо Оли стало печальным, сочувствующим. — Ой, Анфиса, прости, пожалуйста… Я не хотела… — Она протянула руку через стол, коснулась руки девушки. — Это так тяжело… терять маму. Особенно так рано. — Да… — Анфиса кивнула, сжимая ее пальцы в ответ. — Прошло время, но… не проходит совсем. — Она помолчала, глядя на Олю. Такая сильная, красивая, жена Белого… но в ее глазах сейчас была та же боль. — А твои родители? Они… тоже музыканты были? — спросила Анфиса осторожно. Оля покачала головой. Ее взгляд стал далеким, как будто смотрящим сквозь стены кухни в другое время. — Да. Но они… их нет. Погибли. Оба. Мама и папа. В аварии. — Голос ее был ровным, но Анфиса услышала в нем ту же бездонную глубину давней боли, что и в своем. — Меня бабуля воспитывала. Она у меня… золото. Сильная женщина. Но… родителей не заменишь. Никогда. — Она посмотрела на Анфису, и в этом взгляде было полное понимание. — Тебя… Макс растил? После мамы? Анфиса кивнула, глотая комок в горле. Эта неожиданная общность судьбы сближала сильнее любых слов. — Да. Макс. Он… он тогда сам почти ребенок был. Семнадцать лет. Но… он стал мне всем. И братом, и отцом, и… как мать пытался заменить, хоть и не умел. — Голос ее дрогнул от гордости и любви к брату, смешанной с горечью утраты. — Лучше всех справился. Вытащил меня. Оля смотрела на нее, и в ее глазах Анфиса увидела не просто сочувствие, а глубокое, безмолвное понимание. Понимание сиротства, той пустоты, которая остается навсегда, и той хрупкой силы, которую находишь в оставшихся рядом. — Мы же с тобой… — начала Оля тихо, ее пальцы снова сжали руку Анфисы. — …немного одинаковые в этом, Анфис. Оставшиеся. Нашедшие якорь в других людях. — Она улыбнулась печально, но тепло. — Спасибо, что рассказала. Анфиса кивнула, не в силах говорить. В тишине кухни, над остывающим супом, повисла странная, горько-сладкая связь. Они не говорили больше о личном, о мужьях, о прошлом. Не было нужды. Было достаточно этого молчаливого понимания, этой общей тени детского горя, которую они сегодня ненадолго разделили. Анфиса не упомянула о вечерних планах, Оля не спросила. Были только две женщины, знающие цену потере и находящие утешение в простом факте: ты не одна, кто прошел через это. Ближе к вечеру Оля заглянула в детскую. Анфиса сидела на ковре, катая яркую машинку туда-сюда перед Ваней, который радостно тянул к ней ручки и гулил. — Ух, как весело! – Оля прислонилась к дверному косяку, улыбаясь. Цвет вернулся к ее щекам, глаза сияли теплее, чем утром. – Спасибо тебе еще раз, Анфиса. Я хоть немного пришла в себя. – Она вошла, присела рядом на корточки, погладила Ваню по голове. – И ему явно с тобой лучше, чем со скучающей больной мамой. — Да ладно, Оля, – Анфиса смущенно улыбнулась, передавая машинку Ване. – Я сама рада с ним возиться. Он такой солнечный. Оля вздохнула, глядя на сына, но в ее вздохе была не только нежность. — Я очень рада, что ты стала приходить, – призналась она тихо, почти шепотом, будто боясь, что Саша услышит, хотя он еще не вернулся. – Мне… хоть не так одиноко. Сашка… – Она замолчала, поискав слова. – Целый день на работе. Приходит – сразу спать. Утром проснется – и снова туда. Крутится как белка. Иногда кажется, что он домой только переночевать заходит. – Она произнесла это с такой тихой, сдержанной грустью, что Анфису кольнуло под сердцем. Это была не жалоба, а констатация печального факта. Анфиса смотрела на Олю – красивую, умную, такую одинокую в своем большом доме. Неожиданно для самой себя вопрос вырвался наружу, прежде чем она успела его обдумать: — Оля… а ты счастлива с ним? С Сашей? Оля слегка вздрогнула, словно вопрос застал ее врасплох. Она отвела взгляд, устремив его в окно на засыпающий в сумерках двор. Хмыкнула коротко, беззвучно. — Знаешь… – начала она медленно, все еще глядя в окно. – Я даже не знаю, как тебе ответить. – Она замолчала, и Анфиса уже подумала, что Оля не станет отвечать, отшутится или сменит тему. Но Оля повернула к ней лицо, и в ее глазах Анфиса увидела целую бурю сомнений и воспоминаний. – Он был… такой другой в начале. Когда мы познакомились. Добрый. Хороший. – Голос ее стал теплее, ностальгическим. – В институт на вулканолога хотел поступить, представляешь? Изучать огненные горы… – Она усмехнулась, но усмешка была грустной. – А тут… на тебе. Дом… весь в пистолетах, сабельках. И эти люди… постоянная тревога. – Она сжала руки в кулаки на коленях. – Мама его… умерла недавно. Из-за его дел. Сашку чуть у нее под окном не застрелили… а мы с ней всё видели. Я… я чуть сума тогда не сошла от ужаса и беспомощности. От того, что ничего не могу изменить. Мама… смерть…ничего не могу изменить... Слова Оли ударили по Анфису с новой силой. Она невольно провела параллель с Витей. Их мир – тот же. Опасный, жестокий. Но их отношения… Разве они были похожи на отношения Оли и Саши? У Анфисы и Вити не было отношений. Была сделка. Секс без обязательств. Страсть, перемешанная с ненавистью, страхом и… чем-то еще, в чем она боялась себе признаться. Были объятия по ночам и утренние поцелуи, но не было этого – общей жизни, дома, ребенка, прошлого. Было только хрупкое, непонятное настоящее. "Мы – не они. У нас нет "в начале". У нас было только столкновение и… всё это." Мысль была горькой. Она смотрела на Олю, на ее боль, и вдруг ее собственная ситуация с Витей показалась еще более хрупкой и нелепой. — А Валера… – продолжила Оля, словно читая ее мысли. – Валера Филатов... он вроде тоже в этом бизнесе. Но у них с Томкой всё по-другому. Ну или мне со стороны так кажется. – В ее голосе прозвучала зависть. Не злая, а печальная. Зависть к чужому счастью, которое, возможно, было лишь видимостью. — Да… – Анфиса кивнула, стараясь звучать уверенно. – Они хорошая пара. Кажется, очень любят друг друга. Вроде на море собираются? Тома упоминала. — Да, – Оля оживилась ненадолго. – У Фила гастроли. Он Тому всегда с собой возит. Говорит, без нее скучно. – Она вздохнула. – Вот так… у кого-то получается. Неловкая пауза повисла в воздухе, наполненная немыми вопросами о том, почему у кого-то получается, а у кого-то – нет. Анфиса машинально подкатила Ваню машинку, пытаясь разрядить напряжение. Оля тоже потянулась к игрушке, и их пальцы случайно коснулись. — А Космос? – вдруг спросила Анфиса, вспомнив шумного друга Вити. – Он тоже с ними? — Космос? – Оля улыбнулась, и на этот раз улыбка была искренней, теплой. – Да, он часто рядом. С Витей особенно. Он забавный. Весельчак. Всегда шуткой ситуацию разрядит. – Она помолчала. – Я сначала, когда Саша его представлял, раза три переспросила: «Космос? Это имя?». Не могла поверить. — Я тоже! – Анфиса рассмеялась, вспомнив свое первое впечатление от нелепого имени и такого же нелепого, на первый взгляд, человека. – Думала, кличка какая-то странная. — И я! – Оля разделила ее смех. – А он такой серьезно: «Имя. Космос Холмогоров. Родители мечтатели». – Она покачала головой, улыбаясь. – Хороший парень, в общем-то. Преданный. Разговор плавно перетек к Вите. Оля снова посмотрела в окно, задумчивая. — А Витя… – начала она, и голос ее стал мягче, теплее. – Он замечательный на самом деле. Знаешь? – Она повернулась к Анфисе. – При всех наших с Сашкой ссорах, а мы ссоримся… часто, – она сделала грустную гримасу, – Витя… он всегда на моей стороне. Ну, почти всегда. Поддержит словом. Успокоит. Поможет, если что-то нужно по дому, по Ване… без лишних вопросов. Надежный. У него доброе сердце, под всей этой бандитской бравадой. Сердце Анфисы сжалось, будто в тисках. Она смотрела на Олю, на ее мечтательный, теплый взгляд, когда она говорила о Вите, и ледяная волна ревности ударила ей в грудь. "А вдруг… ей нравится Витя? Сильнее, чем просто как друг мужа?" Мысль была нелепой, болезненной. Они же подруги? Саша рядом? Но этот взгляд… эта нежность в голосе… Анфиса почувствовала себя глупо, уязвимо, словно ее тайное, запутанное чувство к Вите кто-то выставил на всеобщее обозрение и теперь сравнивают с чьим-то другим, возможно, более чистым и понятным. Оля, словно почувствовав ее смятение, вздохнула и закончила, глядя уже прямо на Анфису: — На самом деле… Саша хороший. Просто… – Она развела руками. – Наверное, сейчас такой период. Трудный. Но он пройдет. Должен пройти. – В ее голосе звучала надежда, больше похожая на молитву. Анфиса поспешила поддержать, заглушая собственные тревожные мысли: — Конечно, пройдет, Оля. Ты же сильная. И он… он тебя любит, это видно. Просто замотался. – Она произнесла это с большей уверенностью, чем чувствовала сама. Оля кивнула, благодарно улыбнувшись. В этот момент в прихожей громко щелкнул замок, раздались тяжелые шаги. Оля вскочила, лицо ее мгновенно озарилось ожиданием и теплом. Она вышла из комнаты навстречу мужу. Анфиса последовала за ней, держа Ванечку на руках. Саша Белый сбрасывал пальто в прихожей. Он выглядел усталым, но его глаза оживились при виде жены и сына. — Привет, – его голос был хрипловатым, но теплым. Он обнял Олю, крепко прижал к себе на секунду, поцеловал в лоб. Потом протянул руки к Ване. – Иди к папе, богатырь! Анфиса передала мальчика. Саша подкинул его в воздух, вызвав восторженный визг. Он улыбался, но Анфиса заметила, как быстро потухла улыбка, сменившись привычной сосредоточенностью, когда он перевел взгляд на нее. — Анфиса, – кивнул он. – Витя внизу ждет. У подъезда. — Спасибо, Саша. – Анфиса поспешно направилась в детскую за своей сумкой и курткой. — Пока, Ванюш! Пока, Оля! До завтра? — До завтра, Фис! Спасибо! — улыбнулась Белова. Саша стоял в прихожей, качая сына. Когда Анфиса ушла, Оля, вытирая руки о фартук, спросила мужа: — Саш, а почему Витя Фиску ждёт? Они общаются? — Общаются. Притом серьёзно. — ответил Саша, не отрывая взгляда от сына. — В смысле? — спросила Оля, с лёгкой, натянутой улыбкой. Саша наконец посмотрел на нее. — Встречаются, Оль. — Сказал он прямо, как о чём-то само собой разумеющемся. Улыбка на лице Оли замерла и медленно угасла. Её лицо стало каменным на мгновение, затем она тихо, почти беззвучно выдохнула: — Ясно. Ты есть будешь? — И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла на кухню. *** Белая «Вольво» стояла у самого подъезда, мотор тихо урчал. Анфиса села на пассажирское сиденье, хлопнув дверцей. Витя за рулем не повернулся, лишь кивнул, глядя вперед через лобовое стекло. Он был в своем обычном кожаном пальто, лицо в полумраке салона казалось замкнутым, угловатым. Он тронулся с места плавно, почти бесшумно. Машина выехала со двора, нырнула в поток вечерних огней. Тишина в салоне была густой, звенящей. Анфиса смотрела в боковое окно, на мелькающие витрины, огни фонарей, силуэты спешащих людей. Мысли путались: Олина грусть, ее слова о Вите, ее собственная ревность, которая казалась теперь глупой и неуместной, но от этого не менее острой. И постоянный фон – ложь Максу, предстоящая встреча с родителями Вити, этот странный статус «девушки на год», который нужно было играть. — Что с настроением? – неожиданно раздался голос Вити. Он был ровным, без особой интонации, но нарушил тишину, как удар камня по льду. Анфиса вздрогнула, обернулась. Он смотрел на дорогу, профиль его был резким в свете встречных фар. — Ничего. Просто… устала, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Она отвернулась обратно к окну, но чувствовала его взгляд, скользнувший на нее на секунду. — А что… говорить-то родителям твоим? – спросила она вдруг, с натянутой небрежностью, все еще глядя в темноту за окном. – Что врать будем? – Она подчеркнула слово «врать», намекая на всю нелепость и искусственность их положения. Витя помолчал пару секунд, перестраиваясь в левый ряд. — Говорить буду я, – ответил он четко, без колебаний. – В принципе, они ничего не знают. Кроме того, что мы… встречаемся. Год. И то это мамина догадка была, которую я… подтвердил. – Он произнес это чуть медленнее, как будто взвешивая слова. – Ты просто… будь собой. Улыбайся. Все остальное – моя забота. Анфиса кивнула, хотя он этого не видел. — Хорошо, – сказала она тихо. И снова замолчала, уткнувшись лбом в холодное стекло. Будь собой. А кто она здесь? Для его родителей? Подруга? Любовница? Временная девчонка? "Сегодня ты здесь. Я здесь. Вот и думай об этом." Его слова прошлой ночи всплыли в памяти, но сейчас они не приносили успокоения, лишь подчеркивали временность всего. — Как у Беловых? – снова нарушил молчание Витя, свернув на их улицу. Они уже приближались к дому. — Нормально, – ответила Анфиса механически. – С Ваней весь день играла… Гулять с ним ходила. — А Оля как? – вдруг спросил Витя. Он слегка повернул голову, его взгляд в полумраке был нечитаемым. — Нормально? – переспросил он. — Нормально, – повторила Анфиса. – Правда, приболела чуть-чуть с утра. Но вроде… всё уже хорошо. – Она замолчала, не зная, что добавить. Рассказывать про их разговор? Про ее грусть? Про ее слова о нем? Нет. Это было слишком личное, слишком хрупкое. И слишком непонятное для их собственных отношений. Машина плавно остановилась у незнакомого подъезда. Витя выключил двигатель. Тишина снова заполнила салон, но теперь она была другой – напряженной, полной невысказанного. Анфиса потянулась за дверной ручкой, готовая выйти, к этой игре, к этому вечеру, где ей предстояло быть «девушкой на год» для чужих, незнакомых людей, пока Витя нес всю тяжесть лжи. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости и тревоги, клокотала непонятная обида – и на него, и на себя, и на всю эту запутанную, опасную жизнь, в которой не было места простому счастью Оли и Фила, а только тени, сделки и вопросы без ответов. Вечер у родителей Вити струился теплом и тихим уютом. Кухня, пахнущая жаренными котлетами, домашним тортом и свежезаваренным чаем, была островком спокойствия. Алла Дмитриевна, убрав со стола тарелки, обернулась к Вите с ласковым укором: — Сынок, ну что же ты раньше про Анфисочку нам ничего не рассказывал? — Ее глаза светились любопытством и легкой обидой. — Мы же твои родители! Павел Викторович, поправляя очки, улыбнулся, его морщинки у глаз стали глубже: — Действительно, сынок. Что молчать-то? Если бы мама не заглянула к тебе тогда, так поди до самой свадьбы и не знали бы ничего про такую красавицу. — Он подмигнул Анфисе, сидевшей напротив, и ее сердце сжалось от неловкости. Виктор ухмыльнулся, отпивая из чашки: — Да пришлось к слову, бать, — ответил он легко, но Анфиса заметила, как напряглись мышцы его челюсти. — Работа, дела… не до рассказов было. — Он махнул рукой, изображая занятость, но его нога под столом нежно коснулась ее ноги – молчаливое «держимся». До свадьбы... Мысль, как осколок льда, вонзилась в Анфису. Она машинально поджала губы, стараясь сохранить вежливую улыбку. "Свадьбы не будет. Любви не было. Это всё – игра, прикрытие, сделка, которая изначально вела в никуда." Горечь подступила к горлу. Она опустила глаза в свою пустую чашку. Алла Дмитриевна, разливая свежий чай, не унималась: — А свадьба? — спросила она прямо, с материнской надеждой в голосе. — Не планируете пока? Молодые же, время есть, но… Витя нахмурился, тень пробежала по его лицу. Он поставил чашку с легким стуком: — Мам, ну зачем спешить? — его голос прозвучал резче, чем он, видимо, хотел. — Живем – не тужим. Всё у нас хорошо. — Он бросил быстрый взгляд на Анфису: «Поддержи». Павел Викторович хмыкнул, отламывая кусочек торта: — Ну, сынок, мы-то уже не молодые, — сказал он, и в его голосе прозвучала нота усталости. — Мне седьмой десяток давно перевалил. Внуков-то понянчить хочется, пока силы есть. Поглядеть на продолжение рода Пчёлкиных. — Улыбка его была теплой, но с оттенком грусти. — Бать, — Витя положил руку на стол ладонью вниз, его голос стал твердым. — Мы сами разберёмся. Хорошо? Не торопите нас. — В тоне была просьба и четкая граница. — Да, хорошо, хорошо, — поспешно согласилась Алла Дмитриевна, чувствуя напряжение. Она перевела взгляд на Анфису: — Анфисочка, а что ты ничего не кушаешь? — спросила она с искренним беспокойством. — Тортик не нравится? Или чай? Я другой заварю? — Не дожидаясь ответа, она положила Анфисе на блюдце еще один кусок торта и пододвинула тарелку с котлетами. — Ты девочка совсем худая! Как тебя ветром не сносит? Кушай, родная! Виктор улыбнулся, наблюдая за материнским рвением: — Да ешь, бандитка, — подал он голос, и в его тоне прозвучала неожиданная нежность. — Мама не успокоится, пока тебя не откормит до состояния пышной булочки. — Он подмигнул ей. Анфиса заставила себя улыбнуться: — Да я как-то… уже наелась, честное слово, — сказала она, но ее натянутая улыбка не обманула Аллу Дмитриевну. — Ну тогда, давайте я варенье клубничное принесу, свое! Анфисочка, попробуешь? — Она уже встала, но Павел Викторович ее остановил. — Подожди, Аллочка. Я щас кое-что принесу. — Он поднялся и вернулся с огромным, потрепанным альбомом в темно-синем переплете. — Вот, полюбуйся, дочка, — сказал он Анфисе, подсаживаясь к ней ближе и раскрывая альбом. — Наша летопись Пчёлкиных. На первой странице – маленький Витя лет четырех с озорными глазами и вихром светлых волос, держащий огромный бинокль. — Вот, уговорил бинокль купить! Весь месяц канючил. Мы ему на день рождения подарили. Смотри, довольный какой! — засмеялся отец. — А вот… в первый класс пошел. Видишь, хмурый стоит с букетом? Дождь лил, он промок, а фотограф заставил ждать. Вот и надулся. — Бать, ну перестань уже, — пробурчал Витя беззлобно. — Да ладно тебе! — отмахнулся отец. — Пусть дочка посмотрит! — Он снова назвал ее «дочкой», и Анфиса почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Дочка. Так просто, так естественно. А у нее никогда не было отца, только страх. Она потупила взгляд. Сзади мягко легли теплые руки на ее плечи. Алла Дмитриевна склонилась над альбомом: — Ой, а это они на линейке во втором классе, — указала она на фото. Трое мальчишек: Витя с серьезным лицом, Космос с нелепой улыбкой и Саша Белый, удивительно хрупкий. — Витя, Саша и Космос. Неразлучные! — Вы со школы дружите? — с удивлением спросила Анфиса, глядя на Виктора. Тот кивнул, его взгляд скользил по фотографии с теплым выражением. — С первого класса, — подтвердил он просто. — А вот, глянь! — Отец указал на фото, где Виктор лет семи сидел на диване, прижимая огромного рыжего кота. — Кошку соседскую домой притащил! Говорит: «Ей там плохо, теперь с нами будет жить!» Соседка три дня Мурзика искала! — Он рассмеялся. — А это они с ребятами на речку ходили. Первый самостоятельный поход! Страницы перелистывались.Вот Виктор крошечный на руках у Аллы. Вот ему три года – дует на торт. Вот он и Космос лет пятнадцати в больничной палате, оба в гипсе. — Подрались, — пояснил отец. — Из-за глупости. Но из больницы – не разлей вода. — А это Сашку в армию провожали, — Павел Викторович показал на фото. Трое парней – Витя, Космос, Фил – стояли рядом с Сашей в солдатской форме. И рядом с Сашей, обнимая его, стояла симпатичная блондинка с озорной улыбкой. — А это кто? — поинтересовалась Анфиса. Витя, сидевший рядом, мельком глянул на фото. — Ленка Елисеева. Сашина бывшая, — пояснил он коротко. — А это они зимой, — продолжил отец, перелистывая страницу. На фото вся компания – Саша, Витя, Космос, Фил – в пуховиках и шапках, лежали друг на друге в сугробе и безудержно смеялись. Кадр был снят в самый счастливый, непосредственный момент. — Глупости делали, — усмехнулся Витя, глядя на фото, и в его глазах мелькнула теплая ностальгия. — А это… — Павел Викторович перелистнул на последнее большое фото. — ...свадьба Сашки и Оли. На фото были все: сияющий Саша в строгом костюме, прекрасная Оля в белом платье, улыбающиеся Фил и Тома, кривляющийся Космос. И Витя – он стоял чуть поодаль, как положено лучшему другу, в идеально сидящем костюме, с торжественной улыбкой, но его взгляд был устремлен куда-то поверх голов, словно он уже тогда видел что-то, чего не видели другие. — Ну вот и всё наше богатство, — закрыл альбом Павел Викторович. Тишина повисла теплой пеленой. Они пили чай с вареньем, разговор тек легко. Павел Викторевич рассказывал забавные истории, Алла Дмитриевна дополняла. Витя расслабился, подтрунивал над родителями. Анфиса ловила себя на искренней улыбке, забыв о тревогах. Она чувствовала себя принятой. Эта теплая атмосфера была целительной и болезненной одновременно – напоминание о том, чего у нее никогда не было. Когда они уходили поздно вечером, Алла Дмитриевна суетилась, запихивая Вите огромный пакет: — Вот, возьмите, дома поедите. Котлетки, пирожки, торт… Не пропадать же добру! — Она поправила Вите воротник. — Ты аккуратней за рулем, сынок. Павел Викторович, надевая шапку, обернулся к Анфисе: — Доча, — снова это слово, от которого сердце екнуло, — если хочешь, заходи к нам, пока этот разбойник на работе. Тебе же одной скучно. Магазинчики рядом, парк… Сходим куда, поговорим. Алла Дмитриевна закивала, глаза сияли: — Правда, Анфисочка, приходи! Мы тебе всегда рады. Как к родной. — Она обняла Анфису крепко, пахну пирогами и лавандой. — Не стесняйся! — Спасибо, — прошептала Анфиса, чувствуя ком в горле. — Обязательно зайду. — Она знала, это была вежливость, но в их глазах видела искренность. Дорога домой прошла в молчаливом умиротворении. В квартире пахло тишиной и его одеколоном. Витя направился в ванную. Анфиса, сбросив пальто и сапоги, переоделась в его огромную футболку с нечитаемым логотипом – ее любимая «пижама». Она села на ковер у кровати, роясь в рюкзаке в поисках учебника по терапии. Вместо него рука нащупала твердую обложку – Достоевский. "Преступление и наказание". Старое, потрепанное издание из дома Макса. Она открыла его, пробегая знакомые строки. Дверь ванной открылась. Витя вышел в черных тренировочных штанах, вытирая волосы. Увидев ее на полу с книгой, он без слов наклонился, обхватил за талию и плечи и легко поднял. — Вить! — вскрикнула Анфиса от неожиданности, роняя книгу. Он плюхнулся с ней на кровать, усадив поперек коленей спиной к своей груди. Его руки обвили ее. — Кхе-кхе, — фыркнул он в ухо, изображая строгого учителя. — Уже поздно, бандитка. Спать пора, а не книги читать. Завтра опаздывать будешь. — Он поцеловал ее в висок, губы влажные и теплые от душа. Анфиса засмеялась: — Я хотела терапию повторить! Завтра семинар! — Но рука потянулась к томику Достоевского, который он подал ей. — А ты… — она повернула голову к нему, — …любишь читать? Вообще? Витя улыбнулся, укладывая ее удобнее. Пальцы водили круги по ее руке. — Ну так… иногда могу что-то прочитать, — признался он. — Детектив, фантастику… Не скажу, что не нравится. Но фанатом не назовешь. Времени мало. — Он взял книгу, полистал. — А это что за мрак? Достоевский? Тяжеловато для вечера, бандитка. — Положил книгу на столик. — Знаешь, Пчёлкин, — голос Анфисы прозвучал тихо, почти приглушенно, в теплой темноте спальни, нарушая уютную лень, что повисла после вечера у его родителей. Она лежала, запрокинув голову на его плечо, а его пальцы лениво перебирали ее волосы. — Тебе так повезло. Витя усмехнулся, его губы коснулись ее щеки в легком, воздушном поцелуе. — Да? — выдохнул он, и в его голосе слышалась усталая, довольная усмешка. — Да, — настаивала она, поворачиваясь к нему. В полумраке его лицо было близко, черты сглажены, только глаза светились голубыми точками. — Правда же. У тебя родители… такие замечательные. Я даже чуть-чуть завидую. Искренне. — Перестань, — он попытался отшутиться, слегка покусывая ее мочку уха, но она не поддалась на легкий тон. — Ну правда же, — настаивала Анфиса, ее голос стал серьезнее, потерял игривые нотки. — Тебе повезло. Твой отец сегодня весь вечер меня дочкой называл… — Она замолчала, и в тишине прозвучал ее горький, сдавленный вздох. — А мой родной, пока был жив, ни разу по имени меня не назвал. Только «стерва», «дрянь» или «скотина». Руки Вити, лежавшие на ее талии, на мгновение замерли. Его дыхание, ровное и глубокое, изменило ритм, стало чуть более слышным в тишине комнаты. — Он когда-то… — голос Анфисы стал ровным, монотонным, будто она зачитывала чужой, давно заученный приговор, — …меня ремнем с огромной металлической бляхой избил. За то, что с дискотеки на десять минут позже пришла. — Голос ровный, монотонный. — У меня шрам остался. Хороший такой. Пальцы Вити непроизвольно впились в ткань ее футболки, сжались в кулаки, потом с силой разжались, будто он силой заставлял себя расслабиться. — Где? — спросил он тихо. Всего одно слово, но оно прозвучало не как вопрос, а как низкое, опасное рычание, полное сдержанной ярости. — На плече и спине, — так же ровно, без эмоций, ответила Анфиса. Она отодвинулась, села на кровати. Ее движения были механическими, будто заведенная кукла. Она стянула широкий ворот его футболки, которую надела на себя, обнажив левое плечо. Ниже ключицы, на бледной коже, тянулся белесый, неровный, давно заживший шрам сантиметров в десять длиной. Потом она взяла его руку — большую, теплую, с шершавыми пальцами и костяшками, сбитыми в драках, — и молча завела ее себе под спину, положив его ладонь чуть ниже лопатки, на другой, более грубый и широкий след. Его пальцы осторожно, почти с благоговейным ужасом, провели по невидимой в темноте, но хорошо знакомой ему руке выпуклости. Он видел эти шрамы. Видел много раз — в свете ванной, при утреннем солнце, скользя по ее коже в порыве страсти. Но тогда они были просто частью ее, как родинки или веснушки. Он не придавал им значения, не связывал их с болью. Они были для него просто отметинами прошлого, о котором она молчала. А теперь эти безмолвные линии на ее коже наполнились страшным, конкретным смыслом. Они стали доказательством чужой, подлой жестокости. — Знаешь, тогда… даже плакать было нельзя, — продолжила она свой мерный, безжизненный рассказ, глядя куда-то в угол комнаты, словно видя там те давние события. — Видя слёзы, он… еще больше злился. Сильнее бил. Чтобы «не реветь как баба». — Ее голос дрогнул, наконец-то в нем прорвалась живая боль, и она с силой сглотнула, заставляя себя снова стать бесстрастной. Рука Вити на ее спине сжалась в кулак, мыщцы напряглись, как стальные тросы, потом он с огромным усилием снова расслабил ладонь, продолжая нежно гладить ее кожу, будто пытаясь сгладить, стереть память о той боли. — А Макс где был? — спросил он после тяжелой паузы. Его голос прозвучал глухо, из-под спуда. — Макс уже большой был. Работал. Не жил с нами, — объяснила Анфиса, и в ее тоне прозвучало оправдание за брата. — Меня к себе забрать не мог по закону нельзя. И отец… только на мне отыгрывался. — Она закрыла глаза, чувствуя, как Витя прижимает ее к себе сильнее, крепче, словно пытаясь защитить от призраков прошлого своим телом здесь и сейчас. — А мама… — голос ее стал тише, в нем появились нотки нежности, тоски по чему-то безвозвратно утерянному. — Мама всегда «солнышко» меня называла, а Макса — «богатырь ». — Она открыла глаза, но смотрела не на него, а в пустоту, видя давно стершиеся образы. — Знаешь, когда она умерла… я в первом классе была. А Максу… уже семнадцать. — Пауза, тяжелый глоток воздуха, будто ей не хватало кислорода. — Я помню… он меня на руках держит у гроба… а у самого руки дрожат. Он не плачет. Просто стоит. Там… столько чужих… незнакомых. Отец… — голос ее сорвался, предательски задрожал, — …отец даже не пришел. На похороны жены. — Она собралась с силами, выдохнула. — Мы потом домой пришли, а он сидел на кухне с бутылкой. Увидел нас: «Ну чё, припёрлись? Лица повеселее сделайте, на одну проблему меньше». — Она прошептала эти слова, будто боялась, что они отравят воздух в комнате. — Макс его избил. Сильно. Потом развернулся, ушел. А меня оставил с ним. — Бесцветный, усталый голос. — А утром, когда отец очухался, он меня избил. Так, что я с фонарем под глазом в школу шла. Учительница спрашивала – сказала, дверью ударилась. Она не поверила, наверное. Но ничего не сделала. — Закончила она, и в комнате повисла тяжелая, густая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Витя не сказал ни слова. Не стал утешать пустыми фразами, не стал клясться в мести — тот человек был уже мертв, и месть была невозможна. Он просто прижал ее крепче, сильнее, губы его коснулись ее лба — долгий, твердый, оберегающий поцелуй, словно он пытался запечатать боль внутри. Его руки гладили ее спину, плечи, словно пытаясь согреть, успокоить, стереть невидимые следы тех ударов. — А еще… — Анфиса заговорила снова, словно шлюзы открылись, и остановиться она уже не могла. — …на первом курсе преподаватель по анатомии так на отца похож был, что ужас. И лицом, и манерой… голос. — Она сглотнула ком в горле. — На экзамене сказал последней зайти. Зашла без мысли. А он приставать начал. «Автомат поставлю, будь умницей». Я – «не надо», отбиваюсь… он ударил. Со всей дури. По лицу. — Ее пальцы непроизвольно коснулись щеки, как будто и сейчас чувствуя ту боль. — Голова закружилась… смотрю – отец. Точь-в-точь. Та же злоба, та же ненависть во взгляде… — Она замолчала, ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. — Потом директор зашел. Ученики крики услышали. Увидел… преподавателя посадили. Оказывается, он с некоторыми студентками спал, ну как спал, насиловал. И никто почти не знает, за что его посадили, говорили, мол, мужика подставили. Он же для всех хорошим выглядел. А мне… так страшно было потом. Долго. В институт выходить… на улицу. Симе не рассказала, боялась, что он убьёт его, и Максима посадят, из-за какого-то козла. — Она сделала глубокий, прерывистый вздох. — Недавно, в сентябре… кто-то сказал – его выпустили. Досрочно. За хорошее поведение. И я… снова бояться начала. Как тогда. — Закончила она и замерла, ожидая. Жалости? Она ненавидела жалость. Отвращения? Страха? Не знала. Витя осторожно, но твердо поднял ее лицо за подбородок, заставляя встретить его взгляд. Его голубые глаза в полумраке смотрели не с жалостью, а с сосредоточенной, ледяной серьезностью. Он не говорил ничего. Наклонился и поцеловал ее. Это был не поцелуй страсти или утешения. Это был твердый, долгий, оберегающий поцелуй, словно печать. Обещание. Он оторвался, уперся лбом в ее лоб. Его дыхание было горячим и ровным. — Не бойся, — прошептал он. Голос низкий, хрипловатый, но в нем звучала такая железная, неоспоримая убежденность, что дрожь в ее теле начала понемногу стихать. — Я тебя в обиду не дам. Никогда. Честное слово, Фиска. Ни один мудак тебя больше не тронет. Пока я жив. Эти слова повисли в воздухе — тяжелые, как свинец, и в то же время легкие, как перо внезапно нахлынувшей надежды. Это было больше, чем просто обещание. Это был обет. Анфиса не ответила. Не могла. Она просто обвила его шею руками, прижалась к нему изо всех сил, уткнувшись лицом в его шею, вбирая его запах — кожи, мыла, чего-то неуловимого и своего. Она не плакала. Слез не было. Была только тихая, всепоглощающая благодарность и усталость. Он обнимал ее, гладил по спине, по волосам, его губы шептали что-то успокаивающее, бессвязное и ласковое ей в висок. Дрожь постепенно утихла. Напряжение сменилось глубокой, почти болезненной усталостью и хрупким, едва зародившимся спокойствием. Он осторожно притянул её к себе ещё ближе, накрыв одеялом. Его рука легла на ее талию, пальцы переплелись с ее пальцами в немом обещании. — Как препода того звали-то? — тихо спросил он после долгого молчания, глядя в потолок. — Дроздов Олег Сергеевич, — так же тихо ответила она, удивленная вопросом. — А что? — Да просто. Интересно, — так же ровно, без эмоций, ответил Витя. — Спи, бандитка, — прошептал он, поворачиваясь к ней и прижимая ее голову к своему плечу. — Всё хорошо. Я здесь. Анфиса закрыла глаза. Образы прошлого — боль, страх, унижение — не исчезли, но отступили, приглушенные теплом его тела, твердостью его рук, тихим шепотом его обещания в темноте. «Честное слово. Ни один мудак тебя больше не тронет». Она верила. В эту минуту — безоговорочно. Прижалась к нему ближе, чувствуя, как сон накрывает ее тяжелой, волной, унося в темную, безопасную глубину, где не было страшных отцов, мертвых матерей, преследующих теней прошлого. Там было только тепло настоящего и крепкие, надежные руки, державшие ее на плаву. Впервые за долгие-долгие годы она засыпала не на краю пропасти, а с ощущением, пусть хрупкой и новой, но настоящей защищенности.