Иллюзия спасения

Глубокая зимняя тьма всё еще царила за окнами, густая и непроглядная. В комнате стоял такой мрак, что лишь смутно угадывались очертания шкафа и комода. Анфиса медленно всплывала из глубин сна, уютно устроившись спиной к Витиной груди. Его тяжелая рука по-прежнему лежала на ее талии, властно и привычно. Именно сквозь этот сон она услышала настойчивую вибрацию мобильного телефона на тумбочке. Витя глухо, не просыпаясь до конца, пробормотал что-то неразборное ей в затылок, но руку с ее талии не убрал. Лишь та рука, что была подложена под подушку, высвободилась, и его пальцы на ощупь нашли звенящий аппарат. Он поднес его к уху, не открывая глаз. — Ало, — его голос был низким, хриплым от сна, и он говорил почти шепотом, чтобы не разбудить ее окончательно. Анфиса притворилась спящей, прислушиваясь. — Да, Шмидт... Закопали? Почему?... А если найдут?... Ладно, разберись там тогда... Ага. Он бросил мобильный обратно на тумбочку с глухим стуком и с тихим, довольным ворчанием уткнулся носом и губами в ее шею, снова плотнее прижав ее к себе. Анфиса тяжело вздохнула, притворство стало невыносимым. Она потянулась к часам на тумбочке, с трудом разглядев стрелки в полумраке. — Пчёлкин, время семь утра, — прошептала она, с легкой улыбкой поворачиваясь к нему лицом. Ее губы оказались в сантиметрах от его. — А тебе уже звонят. Поклонницы одолевают? Витя хрипло рассмеялся, не открывая глаз, и притянул ее еще ближе, так что их лбы соприкоснулись. — А что, ревнуешь? — К Шмидту? Нет, — фыркнула она — А кто это? Друг твой? — Ага. —Тоже бандит? — Фиска, уймись, — он слегка щипнул ее за бок, заставляя вздрогнуть. — Я просто спросила. Ты вчера поздно вернулся? — Да не особо. — А где был? — На работе. Там ерудна одна. — Ясно... — она сделала паузу, играя воротником его майки. Потом ее глаза блеснули в темноте лукавством. — А кого это «закопать должны»? Неужто конкурента? Или того управляющего из кафе, которого я графином по башке съездила? За него не переживай, он вроде живой был. Витя усмехнулся, его грудь вздрогнула под ее ладонью. — Именно так, бандитка. Всех неугодных в землю. Особенно тех, кто к моей девчонке лезет. — А если серьезно? — настаивала она, уже без шуток в голосе. — Фис, ну это рабочие моменты. Зачем оно тебе надо? — его тон стал чуть отстраненным, он попытался закрыться. Анфиса долго смотрела на него в полумраке, пытаясь разглядеть выражение его лица. Потом тихо выдохнула: — Пчёлкин... — М? — Мне как-то не по себе, знаешь? — прошептала она. — Я всё думаю над тем сном, над словами Даши. Может, мне стоит извиниться перед ней? Витя замер на секунду. Потом его рука снова легла на ее талию, поглаживая, но в его прикосновении появилась целенаправленная твердость. — За что, Фис? — его голос прозвучал обманчиво мягко. — Она осуждает тебя по любому поводу. Не хочет понять, что у тебя своя жизнь. Ты пыталась с ней говорить — в ответ только упреки. Кто из вас друг, а кто — нет? Ты ей — стараешься объясниться, а она тебя в чем только не обвиняет. Он говорил спокойно, не атакуя Дашу прямо, но каждое его слово было тонким и острым лезвием, аккуратно подрезающим последние нити, что связывали Анфису с подругой. Он не говорил «она плохая». Он говорил: «она тебя не поддерживает». И в тишине зимнего утра эти слова звучали куда убедительнее, чем любые крики. — Может, ты и прав, — тихо уступила она, прижимаясь лбом к его груди. — Я всегда прав, — без тени сомнения отозвался Витя, его губы коснулись ее макушки. — Правда, Фиска, ты самая лучшая. А из-за Даши с Максом ты начала сама себя считать какой-то не такой. Недостаточно хорошей. — Да, наверное, это так, — согласилась Анфиса, и в ее голосе послышалось облегчение. Снять с себя этот груз сомнений, переложить ответственность за чувство вины на кого-то другого — было так соблазнительно. — Ладно, про это больше не будем. Какие планы на сегодня? Может быть, опять на каток? — она усмехнулась, предвкушая его реакцию. Тот сразу же скривился, как от зубной боли, и фыркнул, откидываясь на подушку. — Ну уж нет. Мне и вчерашнего катка на год вперед хватило. Все кости до сих пор болят, будто меня не на коньках катали, а об асфальт колотили. Анфиса рассмеялась, легонько ткнув его в бок. — Ай, бедный ты мой! Такой большой и такой нежный. Ну ладно, не поедем на каток. Тогда что будем делать, великий стратег?— спросила она, поднимаясь на локоть и глядя на него с вызовом. Витя хитро ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек. Он не стал отвечать словами. Вместо этого он наклонился и поймал ее губы в долгий, глубокий поцелуй, который заставил ее мгновенно забыть о всех утренних мыслях. Его руки скользнули под ее майку, ладони горячими пятнами легли на ее спину, прижимая ближе. Поцелуй переместился на шею, заставляя ее выгнуться и рассмеяться — смех счастливый, немного смущенный. Но смех быстро перерос в прерывистый вздох, когда его пальцы принялись исследовать кожу на бедрах, двигаясь всё выше. Другая его рука сжала ее грудь через тонкую ткань, большой палец провел по соску, заставив его набухнуть. — Вить, перестань... — выдохнула она, но в ее голосе уже не было сопротивления, только нарастающее возбуждение, с которым она едва справлялась. Пчёлкин немного оторвался от нее, его дыхание было горячим и частым. Он взял ее за подол майки и одним уверенным движением стянул ее через голову. — Мы вообще-то вчера не закончили, — хрипло напомнил он, его взгляд скользнул по ее обнаженной груди. — Пора исправлять эту оплошность. Анфиса снова попыталась рассмеяться, но смех тут же застрял в горле, превратившись в низкий стон, когда он наклонился и губами, а затем и легким прикусом захватил ее сосок. Ее пальцы впились в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть еще ближе. — Пчёлкин... Подожди, пожалуйста, — удалось ей выговорить, пытаясь отодвинуться на дюйм, чтобы поймать взгляд. — Я таблетки не пила. Он замер, приподнявшись. В его глазах мелькнуло непонимание. — Какие таблетки? — От беременности. Позавчера закончились, я купить забыла. Так что твои планы меняются. На его лице на секунду отразилось раздражение, но тут же сменилось привычной настойчивой уверенностью. Он провел рукой по ее бедру. — Ничё не меняются. Я успею. — Пчёлкин, нет, — ее голос стал тверже, хотя тело всё еще горело от его прикосновений. Она отстранилась еще немного, создавая между ними пространство. — Ну, Фиска... — он попытался снова приблизиться, но она уперлась ладонями в его грудь. — Не фискай. Я серьезно. Не сегодня. Он тяжело вздохнул, откатился на спину и провел рукой по лицу, смиряясь с реальностью. Секунду в комнате царила тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. — Нам ещё, кстати, в магазин надо, — добавила Анфиса, чувствуя облегчение от того, что он успокоился. — В холодильнике мышь повесилась от тоски. Пчёлкин, не открывая глаз, провел рукой по ее бедру, легонько щипнув кожу. — Вау, можем её пожарить. Хрустящая, наверное. Анфиса фыркнула, но это был уже нервный, сдавленный смешок. — Вставать надо. — Анфис, ну куда вставать? — его голос был томным, обволакивающим. Он приоткрыл один глаз, следя за ее реакцией. — Время-то ещё рано. Магазины только открываются. — А что тогда? Поспим ещё? — с долей сарказма спросила она, стараясь сохранить дистанцию. — Ага, — он ухмыльнулся и снова потянулся к ней, его губы нашли ее плечо, а рука легла на талию, притягивая обратно. — Вить... — ее протест прозвучал слабее, чем хотелось бы. Его прикосновения разжигали по коже огонь, который так трудно было погасить. — Да я просто дразню тебя, — прошептал он губами у ее ключицы, и его пальцы снова заскользили по ее бедру. — Ничего не будет. Честно. — Знаю я твоё «честно», — попыталась она вырваться, но тело предательски слабело. — Всё, Вить, правда, хватит. — Дьяволица, — с наигранной обидой выдохнул он, но не отпускал. — Тиранишь меня. — Что? — она отшатнулась, наконец найдя в себе силы оттолкнуть его руку. — То! Сначала провоцируешь, а потом у тебя, видите ли, таблетки закончились. В ее глазах вспыхнуло веселье. — Ты не обнаглел? Провоцировала? Я вообще ничего не делала! — А тебе и не надо ничего делать, — его голос внезапно стал низким, хриплым и настойчивым. Он приподнялся над ней, опершись на руки, и его взгляд стал тяжелым, почти животным. — Фис, я очень сильно хочу. Ну, пожалуйста. — Пчёлкин, потерпи, ради бога, — ее голос дрогнул, смесь возбуждения и отчаяния сдавила горло. — В аптеку сходим, и тогда... — Тогда надо будет презервативы купить, — резко перебил он ее. — Потому что в следующий раз, если у тебя опять закончатся таблетки, мне будет наплевать. Его слова обрушились ледяным водопадом. Она замерла. — Наплевать? — тихо переспросила она. — А если я забеременею, что делать будем? Аборт? Он пожал плечами, и в его глазах не было ничего, кроме холодной практичности. — Ну, как вариант. — А ещё какой вариант? — выдавила она, чувствуя, как камень ложится на душу. — Ну, таблетки вроде есть, типа выпил — и ребенка нет, — сказал он небрежно, как будто обсуждал марку сигарет. — Только они за границей щас только. Но ничего, для тебя всё что угодно. Привезу. Улыбка окончательно сошла с ее лица. Она смотрела на него широко открытыми глазами, и внутри у нее всё обрушилось. Он перечислил варианты. Холодно, четко. Варианта «оставить ребенка» не было. Потому что ему это не нужно. Потому что он ее не любит. Она старалась гнать от себя эти мысли, но сейчас он сам, своими словами, вбил этот гвоздь окончательно. Он просто подтвердил ее самый страшный страх. Она медленно, почти механически, села на кровати, отодвинулась от него и натянула скомканную майку. Ее движения были скованными. — Понятно, — прошептала она, глядя куда-то в пространство перед собой. Витя, всё еще не понимая, что происходит, протянул руку и дотронулся до ее спины. Анфиса вздрогнула, как от удара током, и резко встала с кровати, отшатнувшись от его прикосновения. — Чё такое? — спросил Витя, нахмурившись. Он видел, как напряглась ее спина, но не видел ее лица. Резкая смена настроения была ему непонятна и оттого раздражала. — Анфис? — позвал он ее, уже с ноткой нетерпения в голосе. — Ничего. Я в душ, — прозвучал ее ровный, безжизненный голос. Не оборачиваясь, она вышла из спальни, оставив его в полном недоумении. Дверь ванной закрылась с тихим, но решительным щелчком. Анфиса прислонилась спиной к прохладной поверхности, зажмурилась и сделала глубокий, прерывистый вдох. Комок в горле сдавил так, что стало трудно дышать. Глаза жгло от нахлынувших слез, и она чувствовала, как предательская дрожь подкашивает ноги. "Нет. Только не сейчас. Не здесь", — приказала она себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Она оттолкнулась от двери и, почти не видя ничего перед собой из-за застилавшего глаза влажного тумана, повернула кран. Холодная вода с шумом хлынула в раковину. Она наклонилась, плеснула воды в лицо, смывая вместе с каплями влаги и те предательские слезы, что успели выкатиться. Она терла кожу вокруг глаз, будто пытаясь стереть не только следы боли, но и саму причину — его слова, его холодный, расчетливый взгляд. "Соберись. Ты не имеешь права плакать здесь. Если выйдешь сейчас, он всё увидит. Увидит, как его слова ранят. А ему... ему на это наплевать. Он не поймет. Он увидит только слабость". Она снова и снова умывалась, пока кожа на лице не онемела от холода, а дыхание не выровнялось. Она подняла голову и посмотрела на свое отражение в зеркале. Красные глаза, бледное лицо, но выражение... выражение было почти спокойным. Натянутым, хрупким, но спокойным. Ледяная маска, за которой можно было спрятать всю бурю. Когда она вышла из ванной, закутанная в полотенце, он всё еще лежал на кровати, уставившись в потолок. Он наблюдал, как она, не глядя на него, подошла к зеркалу и спокойно, с сосредоточенным видом, начала наносить макияж. Тишина в комнате стала густой и некомфортной. — Мы сначала в аптеку? — нарушил молчание Витя, следя за ее отражением в зеркале. Она молчала, будто не слышала. — Фис? — его голос стал громче. — Как хочешь, — безразлично бросила она, не отрываясь от туши. Он почувствовал, как закипает. Эта отстраненность, это игнорирование выводили его из себя —Ладно. Может, в «Жемчужину» сегодня сгоняем? Или в кино можно. Выходной же. Ты куда хочешь? Снова молчание. Она будто ушла в себя, в какую-то скорлупу, куда ему не было доступа. — Фис? — он уже почти сорвался, но сдержался. — Да чё такое-то? Анфиса продолжила красить губы, ее рука была удивительно твердой. — Карельская, — его голос стал низким и опасным. Он встал с кровати и начал натягивать джинсы. — Это очень дебильная политика, ебать мне мозг с утра пораньше. Ты можешь мне объяснить, чё опять случилось? Нормально лежали вроде. — но она продолжила молчать, занимаясь своими делами — Серьёзно, в молчанку будем играть? Он ждал ответа, но получил только тишину, резавшую слух. — Да пожалуйста, дуйся сколько хочешь, — выдохнул он с презрением, натягивая рубашку. Он подошел к тумбочке, достал пачку денег и швырнул ее на кровать. — В магазин сама сходишь. Я уехал. Он вышел из спальни, громко хлопнув дверью. Через секунду послышался еще более громкий хлопок входной двери, от которого содрогнулись стены. И только когда в квартире воцарилась полная, оглушительная тишина, Анфиса опустилась на край кровати. Ее плечи содрогнулись, и тихие, горькие слезы, которые она сдерживала всё утро, наконец хлынули ручьем. Она плакала молча, сжимая в кулаке край полотенца, по ее щекам текли черные дорожки от туши, смешанные со слезами. Она плакала от боли, от одиночества, и от страшной, кристально ясной уверенности, что он никогда не поймет, почему. Ближе к полудню Анфиса собралась в магазин. Натянула пальто, повязала шерстяной платок — чисто автоматически, движениями выученными до тошноты. Нужно было купить еды, заполнить пустой холодильник, сделать вид, что жизнь продолжается. Но, выйдя на улицу и глотнув колючего морозного воздуха, она вдруг поняла, что не может. Не может вернуться в эту квартиру, пустую или с ним — неважно, не может делать вид. Она резко подняла руку, и через мгновение к обочине, подпрыгивая на колдобинах, подкатила потрепанная желтая «Волга» с шашечками. *** Кладбище в январе было местом безотрадным. Серые, кое-где покосившиеся памятники и оградки утопали в сером, слежавшемся и подтаявшем снегу. Воздух был неподвижным и густым, пахло морозом, снежной сыростью и тишиной — особой, кладбищенской. Голые черные ветки деревьев скрипели на ветру, словно жалуясь на холод. Изредка слышался далекий лай собаки или скрип чужих шагов по обледенелой дорожке. Анфиса шла, кутаясь в пальто, ее сапоги оставляли четкие следы на утоптанной тропинке. В руке она сжимала две алые гвоздики, купленные у замерзшей бабки у входа. Цветы казались вызывающе яркими, почти кощунственными на этом фоне всепоглощающей серости. Она нашла свежий холмик, увенчанный простым металлическим крестом с табличкой. «Федотова Светлана Игоревна. 1971-1994». Анфиса молча положила гвоздики к подножию креста, на промерзшую землю. Потом выпрямилась и замерла, вглядываясь в холодный металл. — Знаешь, — вдруг начала она тихим, срывающимся голосом. — Наверное, если бы ты сейчас была жива, то ты меня не осудила бы, как Дашка. Ты почти никогда не осуждала. Лучше меня и Даши разбиралась в отношениях. Во всех... кроме своих. Она замолчала, сглотнув ком в горле. — Наверное, щас бы ты сказала мне просто перетерпеть. Но я уже не могу терпеть. Понимаешь? Я каждый день думаю о том, что он не любит меня. И я вижу это. Только вот... иногда он так ко мне относится, так смотрит... что мне кажется, будто я ему очень нужна. Я стараюсь не думать об этом, просто быть с ним, отвлекаться как-то... Но тут Дашка постоянно про это напоминает. Еще вчера мне казалось, что только Витя меня понимает, а щас думаю, что наверное, никто. Может, если бы ты была жива, то дала бы мне какой-то совет. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться. — Я не могу уйти от него. Я же люблю. Наверное. Ерунда какая-то. Раньше я тебя постоянно ругала, когда ты унижалась перед теми мальчиками, которые тебе нравились, а щас стала точно такой же. Может, он что-то ко мне испытывает? Просто нужно время? Ну, чтоб он разобрался. Он же... обо всём знает. Я ему все свои секреты рассказала. Всё доверила, и он это принял. Когда мне плохо, он почти всегда рядом, обнимет, поцелует, скажет что-нибудь такое, отчего потом улыбаться хочется. Голос ее снова дрогнул, и она устало провела рукой по лицу. — Я так запуталась. И очень тяжело, что даже поговорить не с кем. Даша не понимает, носом тычет, что я дура, ведь Витя бандит, а я для него лишь игрушка. Может, это и правда, но я не хочу сейчас слышать правды. Макс вообще не в курсе всего этого. Я боюсь ему рассказывать. Он Пчёлкина убьет. Или Пчёлкин его. Не хочу, чтоб так было. Иногда хочется просто взять и уехать куда подальше, но я не смогу одна. В ответ была лишь тишина, прерываемая завыванием ветра. Никто не мог дать ей совета. — Знаешь, мне раньше жить было проще, — продолжила Анфиса, глядя на падающий снег. Он ложился на черный металл креста и на алые лепестки гвоздик, постепенно укутывая их в белое. — Когда Вити не было в моей жизни, когда ты была жива, когда всё только начиналось... И всё же, если бы можно было повернуть время вспять, я всё равно бы тогда пришла к ним в офис с криками «где мой брат». Наверное... потому что иначе ничего этого не было бы. Ни этих слез, ни этой боли... но и этих моментов тоже. Она замолчала, а потом тихо рассмеялась, но в смехе звучала грусть. —А помнишь, как тебе мой брат понравился? Ты его в первый раз увидела, когда он меня из института приехал забрать, и ты потом всю неделю вздыхала: «Анфис, какой у тебя брат красивый!». А потом, когда узнала, что он на десять лет старше, так серьезно сказала: «Представляете, когда мне будет тридцать, и я еще молодо буду выглядеть, ему уже сорок будет. Он будет как старик». И он тебе из-за этого сразу разонравился. Снег кружился все гуще, превращая серый пейзаж в размытую акварель. Анфиса смахнула снежинки с ресниц. — А помнишь, как мы познакомились? На первой линейке в меде. На тебя какая-то старшекурсница со своей свитой наехала, требовала уступить им место. А ты стояла, красная как рак, и молчала. Я не выдержала, влезла. Они, конечно, на нас обеих сразу накинулись. А мы с тобой как дадим сдачи! — она снова хохотнула, на мгновение снова почувствовав себя той дерзкой первокурсницей. — Волосы друг другу чуть не повырывали. А потом сидели в кабинете у директора, все в царапинах, перепуганные, и перешептывались. С тех пор не разлей вода. Она на мгновение замолкла, вспоминая. — А с Дашей-то как мы познакомились? Нам же препод по педиатрии, Зоя Петровна, сразу после первой лекции контрольную влепила. Еще и нас с тобой рассадила в разные углы — меня на первую парту, чуть ли не к себе на колени, назло посадила. А ты... — Анфиса покачала головой, улыбаясь. — Ты видела, что Дашка, отличница эта наша, уже работу собирается сдавать. Подождала, пока Зоя Петровна отвернется, подсунулась к ней и шепчешь: «Дарья, у вас в первом же пункте ошибка, посмотрите внимательнее!». Она, бедная, вся побелела, листок к себе обратно потянула, нервно всё перепроверять начала. А ты тем временем быстренько у нее все ответы сдула! Мы потом все трое вышли, она тебе: «Спасибо, что предупредила!». А ты с невинным таким видом: «Не за что, всегда рада помочь». И только потом, когда Дашка четвёрку из-за тебя получила, ты всё рассказала. Я чуть со смеху не померла, а Дашка тебя чуть не убила. Вот так, на обмане, и подружились втроем. Воспоминания нахлынули теплой волной, согревая на мгновение ледяной холод внутри. Но волна отступила, оставив после себя еще более горькую пустоту. Снег продолжал падать, засыпая и могилу, и цветы, и прошлое, которое уже никогда не вернется. Анфиса вздохнула, и ее дыхание превратилось в маленькое облачко в морозном воздухе. — Веселое было время, — прошептала она уже почти беззвучно. — Так просто было. Не думаешь почти ни о чём. А сейчас... сейчас я совсем одна. Снег продолжал медленно опускаться на землю, застилая мир мягким, приглушающим звуки одеялом. Тишина стала еще глубже, еще пронзительнее. — Наверное, надо помириться с Дашкой, — тихо, почти беззвучно, произнесла Анфиса, глядя на засыпаемые снегом гвоздики. — Я одна... я одна пропаду совсем. А Витя... — она безнадежно махнула рукой. — Я не знаю, что с ним делать. Даша, конечно, скажет — расставаться. И она будет права. А я... я не могу. Она обхватила себя еще крепче, словно пытаясь удержать внутри то тепло, что еще оставалось. — Мне хочется быть с ним. Знать, что у него всё хорошо. Что ничего не случилось на этой его... работе. Мне так спокойно, когда он рядом. Я чувствую, что я в безопасности. Знаю, что он меня не даст в обиду никому... — голос ее дрогнул, и она закончила почти шепотом, — ...но может обидеть сам. И ведь обижает. Она долго молчала, борясь с собой. Ветер шелестел замерзшими ветками, словно подгоняя ее к решению. — Наверное, надо перетерпеть, — наконец выдохнула она, сдаваясь. — Просто подождать. Хоть еще немного. Вдруг... вдруг всё изменится? Слова повисли в морозном воздухе, пустые и неубедительные. Она и сама в них не верила. — Мне тебя так не хватает, Свет, — прошептала она, и голос ее наконец сломался, прорвав ледяную плотину сдержанности. По щекам потекли горячие слезы, оставляя на холодной коже ледяные дорожки. — Я постараюсь приходить к тебе почаще. Честное слово. Она постояла еще несколько минут, пока снег не начал заметать следы ее сапог. Потом повернулась и медленно пошла прочь, не оглядываясь, оставляя за собой два алых пятна на белом фоне и часть своей израненной души в промерзлой земле. Одинокая фигура в заснеженном мире, не знающая, куда идти и за что держаться. *** В полумраке чужой спальни, пропахшей сигаретным дымом и дорогими духами, на смятой шелковой простыне лениво потягивалась Соня. Витя, уже одетый, стоял у окна, закуривая «Парламент». Он взял ее пачку с тумбочки, не спрашивая. — Месяц исчезал, — растянула она, закуривая свою сигарету и с насмешкой глядя на его спину. — Уже думала, тебя мусора прикрыли. — Скучала? — бросил он через плечо, выпуская дым. — Ужас как, — она фыркнула, сбрасывая одеяло и грациозно вставая. — Особенно по твоим дурацким шуткам. Слышала, ты теперь домосед. Совсем остепенился, Пчёлкин? Он повернулся, облокотившись о подоконник, и одарил ее своей коронной ухмылкой — кривой, циничной. — Ага, вяжу носки по вечерам. Хочешь, пару свяжу? — Мне бы больше подошел новый мех, — парировала она, подходя к нему и забирая у него из рук сигарету, чтобы зажечь свою. — Так что, правда, что завел себе постоянную? — А тебе-то что? Ревнуешь, Сонь? — Конечно, — она сделала томную гримасу, выпуская дым ему в лицо. — Я же мечтала стать миссис Пчёлкин. Носить твой портрет в медальоне. Он громко рассмеялся и легонько щипнул ее за бок. —Миссис Пчёлкин? Ты бы меня за неделю до нитки разорила и сбежала к первому дилеру с пачкой моих же денег. — Не к первому, — поправила она с притворной обидой. — Ко второму. Как минимум. Но серьезно, Вить, — ее тон стал любопытным, — зачем тебе это? Жить с ней? Он пожал плечами, его ухмылка слегка потухла. — Удобно. Не надо никуда ездить, ничего искать. — Удобно, — протянула она с неверящим видом. — А я что, неудобная? Я всегда на связи. И никаких тебе сцен ревности, и глупых вопросов. Могла бы смириться с твоим... образом жизни. Он покачал головой, снова затягиваясь. —С тобой, Сонь, было бы скучно. Мы с тобой одного поля ягоды. А она... — он замолчал на секунду, глядя в окно. — А она что? — подняла бровь Соня. — Думаешь, она с тобой не из-за денег? Наивный. — Она — нет, — его голос стал твердым и уверенным. — И откуда такая уверенность, Казанова? — она скрестила руки на груди. Витя замолчал на секунду, потом посмотрел на нее, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти неуловимое — не нежность, а скорее холодная, собственническая удовлетворенность. — Она в меня по уши. Там о деньгах даже думать не надо. Он произнес это с такой неоспоримой, циничной уверенностью, будто констатировал закон. Соня покачала головой, но ухмылка не сходила с ее лица. — Боже, Пчёлкин. Кажется, ты таки попал. — В гробу я это видел, — отрезал он, но в его тоне не было привычной злобы. Он потушил сигарету и хлопнул ее по плечу. — Всё, Сонь, разбегаемся. Дела. — Беги, домохозяин, — дразняще бросила она ему вслед. — Небось, супчик на плите ждет. Он лишь отмахнулся, уже выходя из комнаты, но она заметила, как уголок его губ дрогнул. Соня осталась стоять с сигаретой, качая головой. Она знала его много лет, но такой уверенности в голосе, когда он говорил о той девушке, она еще не слышала. *** Ключ повернулся в замке с громким щелчком. Витя переступил порог, сгибаясь под тяжестью огромного, шикарного букета из алых роз и длинной белой коробки в руке. В прихожей пахло пустотой и тишиной. — Фис! — громко позвал он, скидывая ботинки. Ответа не последовало. В квартире стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь нарастающим шумом и шипением с кухни. — Анфиса! — крикнул он еще раз, уже направляясь туда, нахмурившись. На кухне царил небольшой хаос. На плите в сковороде с громким треском шипел лук. Анфиса стояла спиной к нему у раковины, судорожно вытирая лицо и шею мокрым полотенцем. Она вздрогнула, услышав его шаги, и резко обернулась. — Привет, — тихо, почти беззвучно проговорила она, сжимая в руках мокрое полотенце. Ее лицо было раскрасневшимся, а глаза — неестественно яркими, влажными и красными, будто она только что плакала. Витя медленно подошел к ней, не выпуская из рук своих даров. Его взгляд, жесткий и изучающий, скользнул по ее лицу, задержался на распухших веках. — Из-за меня? — спросил он прямо, без предисловий, всё еще вглядываясь в ее черты. Анфиса нервно отвела глаза и кивнула на шипящую сковороду. — Нет, я лук резала. Он молча посмотрел на подгорающий лук, потом снова на нее. В его взгляде читалось недоверие, но спорить он не стал. — Ясно, — коротко бросил он. Потом протянул ей букет и коробку. — Это тебе. Мобильник новый. Тот же самый. Анфиса машинально приняла подарки, прижимая огромный букет к груди, как щит. Она не смотрела ни на цветы, ни на коробку, а куда-то мимо него. — Спасибо, — прошептала она. И, сделав глубокий вдох, добавила: — Пчёлкин, ты прости меня... я утром повела себя как дура. — Да ладно уж, — он махнул рукой, но в его голосе послышалось легкое облегчение. Он отвернулся, чтобы выключить огонь под сковородой. — Сам не лучше. Борщ будет? — Да, — кивнула она, наконец переведя дух. — Минут через десять. Будешь есть? — Буду, — сказал он, и в его голосе прозвучала не просто констатация факта, а какая-то окончательность, как будто этим словом он подводил черту под всей утренней историей. Он сделал два шага и оказался прямо перед ней. Нежно, почти беззвучно вынул из ее рук букет и коробку с телефоном, отставил их на стол. Потом его руки обняли ее, прижали к себе — крепко, по-хозяйски, но в этом объятии была и какая-то непривычная бережность. Анфиса замерла, не в силах пошевелиться, прижавшись лицом к его рубашке. Она слышала ровный, сильный стук его сердца. — Слушай, — его голос прозвучал глухо, прямо у ее уха. — Я... может, где-то и перегибаю палку. Но это не со зла. Характер у меня такой, какой есть. И я не умею все эти... слова красиво говорить. Он сделал паузу, его рука чуть сильнее сжала ее затылок. — Но ты мне важна. Очень сильно. Поняла? Он не сказал ничего больше. Не нужно было. Эти простые, неуклюжие слова, сказанные в пространство между ее волосами и его плечом, значили для нее в этот момент больше, чем все самые красивые признания на свете. Анфиса кивнула, уткнувшись лицом в его грудь, и ее пальцы вцепились в ткань его рубашки. Ей было всё еще больно и страшно, но в этот момент его слова и его руки стали тем самым якорем, который не давал ей утонуть окончательно. *** Белая «Вольво» мягко плыла по заснеженному городу, словно корабль в молочном тумане. За окном кружилась поземка, подхватывая с тротуаров свежий, пушистый снег и закручивая его в призрачные вихри. Салон был наполнен тихим гулом мотора и едва уловимым запахом кофе и его одеколона — стойким, мужским ароматом, который стал для Анфисы синонимом безопасности и тревоги одновременно. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как размытые огни фонарей и окон превращаются в длинные золотистые полосы. Витя одной рукой уверенно управлял рулем, другая лежала на ее колене — тяжелая, теплая, заявляющая о своих правах. Его большой палец время от времени проводил по ткани ее джинсов, и это простое прикосновение заставляло ее сердце сжиматься то от нежности, то от щемящей боли. Он первым нарушил тишину, его голос, низкий и немного хриплый, был привычно спокоен. — Ты до скольки сегодня? Анфиса медленно оторвала взгляд от зимней акварели за окном. — Не знаю точно, — ответила она, и ее голос прозвучал приглушенно. — Пары должны закончиться к четырем, но я хотела потом с Дашкой куда-нибудь сходить. Витя фыркнул, но без привычной злобы, скорее с легкой снисходительностью. Он бросил на нее короткий взгляд, его глаза в полумраке салона казались темными и нечитаемыми. — Помирились, значит? Ну и зря. Но да ладно. Тебе решать. — Он помолчал, сконцентрировавшись на обгоне замерзшего грузовика. — Если что — набирай номер, заберу. Сразу. Эти слова — «сразу», «заберу» — были его формой заботы. Краткой, без сантиментов, но от этого не менее ценной. В его мире, полном условностей и опасностей, это было высшим проявлением доверия и защиты. — Ладно, — она улыбнулась, и на секунду это чувство — быть желанной, быть под защитой — перевесило все утренние сомнения. — Спасибо. Машина мягко затормозила у знакомых ворот института. Анфиса собралась было выходить, но его рука на ее колене слегка сжалась, удерживая. — Пока, — сказала она тише, наклоняясь к нему. Ее губы коснулись его губ — быстрый, теплый поцелуй, пахнущий кофе и зимним утром. Он ответил не сразу, давая ей насладиться моментом, а затем его рука скользнула ей на затылок, и поцелуй стал глубже, настойчивее, но все таким же коротким. Отрываясь, он одарил ее своей коронной, чуть кривой ухмылкой, которая делала его лицо удивительно молодым и беззаботным. — Иди, бандитка. Пятёрки получай. Он отпустил ее, и она вышла на холодный воздух, захлопнув дверцу. «Вольво» не уезжала, пока она не скрылась в институтском подъезде. Обернувшись на последней ступеньке, она увидела его силуэт за рулем, освещенный приборной панелью, и помахала рукой. В ответ моргнули фары. В институте царила странная, нервная атмосфера. Студенты кучковались в коридорах, перешептывались. Карельская, нахмурившись, зашла в аудиторию и села рядом с Дашей, которая с беспокойством смотрела на входящих. — А ты не знаешь, чего все сегодня какие-то не такие? — тихо спросила Анфиса, раскладывая тетради. — Знаю, — так же тихо ответила Даша, наклоняясь к ней. — Дроздова помнишь? Анфиса похолодела. — Как ты думаешь, буду ли я помнить человека, который чуть меня не изнасиловал? — Его мёртвым нашли. В лесу за городом. — Да ну? — у Анфисы перехватило дыхание. — Ага. Вот все и шепчутся. Он же сюда хотел вновь устроиться на работу. — Ужас, — прошептала Анфиса, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я вот только недавно его вспоминала, Пчёлкину рассказывала... — Что? — резко обернулась к ней Даша, ее глаза расширились от ужаса. — Что? — не поняла Анфиса. — Ты рассказала Пчёлкину про Олега Сергеевича? — Ну, да. А что такого? — Фиса, ты в своем уме?! — чуть не крикнула Даша, но, заметив взгляды однокурсников, перешла на свистящий шепот. — Ты чем думала вообще? — Я не понимаю, что в этом такого? — искренне удивилась Анфиса. — Что такого? — Даша с силой сжала ее руку выше локтя. — Он вышел из тюрьмы, спокойно жил, тут ты всё рассказала про него своему бандиту, и через пару дней Дроздова находят убитым. Странно это, не находишь? Анфиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Холодная, страшная догадка начала обретать чудовищные очертания. — Ты на что намекаешь? — ее собственный голос прозвучал глухо. — На то! — выдохнула Даша, ее пальцы впились в руку Анфисы. — На то, что тут твой Пчёлкин постарался! — Даша, что ты опять начинаешь? — Анфиса попыталась вырвать руку, но подруга держала крепко. — Ему этот козёл не нужен, он бы не стал об него руки марать! — Это ты так думаешь! — прошипела Даша, ее лицо было искажено страхом и гневом. — А на самом деле... — Хватит! — Анфиса резко дернула руку и встала, с грохотом задев стул. Глаза ее горели. — Опять всё то же самое! Я не хочу с тобой говорить на эту тему! Она схватила сумку и, не глядя на ошарашенную Дашу, вышла из аудитории, оставив за собой гробовую тишину. Но страшные слова подруги, как ядовитые стрелы, уже засели в ее сознании, и избавиться от них было невозможно. Анфиса вышла из института, не в силах оставаться в этих стенах, где каждый шепот казался ей обвинением. Она шла по заснеженным улицам, не замечая ни прохожих, ни мороза, который щипал щеки. В голове крутились обрывки воспоминаний. Вчерашний ранний звонок: «Закопали?». Его уход в пятницу поздно вечером: «Работа». "Неужели правда? — думала она, сжимая руки в карманах пальто. — Надо просто спросить у него. Просто спросить. Он не станет врать." В это время в кабинете «Курс-Инвеста» царила расслабленная атмосфера. Космос, развалившись в кресле, с азартом рассказывал: — ...и там, такая рыжая, прикольная. Весь вечер около неё крутился, думал, щас уломаю, а она кошелёк у меня спёрла. Прикинь! Витя, сидя за столом, ухмыльнулся, крутя в руках зажигалку. —Надо было внимательнее быть. Или она просто вкус почувствовала? — Да уж, — Космос мрачно хмыкнул. — А ты как вчера день провел? С Фиской? — Не-а, — отрезал Пчёлкин, откладывая зажигалку. — К Соньке ездил. — О как, — глаза Космоса блеснули любопытством. — С Карельской поцапался? — Нет, — Витя пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым. — Просто разнообразия захотелось. — А чё к Наташке не заехал? — не унимался Космос. — Да хрен знает. К кому ближе было, к тому и поехал. Космос покачал головой, его взгляд стал серьезнее. —Чувствую я, скоро Фиска у тебя уйдет на второй план, а потом вообще и из квартиры. Максу пожалуется... ой, что тогда будет. — Не уйдет она никуда, — уверенно парировал Витя, доставая сигарету. — Да прямо? — Космос усмехнулся. — Она вроде умная. Догадается, что ты ей изменяешь, и уйдёт. Максимум ещё месяц продержится, а потом Пчёлкин вновь один останется. — Херни не неси. У меня всё под контролем, — Витя прикурил, выпуская дым колечком. — Ой ли? — Космос подался вперед, его глаза сузились. — Спорим? — А спорим, — Пчёлкин усмехнулся, принимая вызов. — Если Фиска у меня до конца зимы продержится, то ты мне «Мерседес» новый, W140, покупаешь. А если нет, то я тебе буду должен... ну, скажем, пятьдесят тысяч долларов. — Гонишь? — Ни капли, — Витя ухмыльнулся. — Готовь деньги, браток. Люд! — крикнул он в коридор. — Разбей нам спор! Люда, секретарша, появилась в дверях с вопросительным взглядом. —Записывай, — приказал Витя, указывая на Космоса пальцем. — Пари. Этот покупает мне новый «Мерседес», если Анфиса до первого марта со мной жить останется. Если нет — я ему пятьдесят штук баксов. Свидетелем будешь. Космос с вызовом протянул руку. —Идет! Только это тебе влетит в копеечку, Пчёл. Витя крепко сжал его ладонь, его взгляд был твердым и самоуверенным. —Готовь деньги. *** Вечером ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Витя переступил порог, сбрасывая на вешалку зимнее пальто, с которого осыпались крупинки снега. Из кухни доносился аппетитный запах жареных котлет и вареной картошки. Он неслышно прошел по коридору и остановился в дверях. Анфиса стояла у стола, снимала пробу с пюре — картошка уже была сварена и размята. На ее лице была сосредоточенная складка между бровей, но в мягком свете кухонной лампы она казалась умиротворенной, почти домашней. Он подошел сзади, скользнул руками вокруг ее талии и прижался губами к ее щеке, еще холодной с улицы. — Привет, бандитка. Котлеты будут? — Ага, — она кивнула, отставляя ложку. — С картошкой. Пюре, вроде, нормальное. — Твое пюре всегда нормальное, — он буркнул, уткнувшись носом в ее волосы. — Пахнет хорошо. Она позволила себе расслабиться в его объятиях на секунду, но напряжение все еще витало в воздухе. Сделав глубокий вдох, она мягко высвободилась и, отойдя к плите перевернуть котлеты, сказала, глядя на сковороду: — Вить, а ты в курсе про Дроздова? — А что с ним? — его голос прозвучал равнодушно, он взял со стола яблоко и откусил. — Его убили. — Жалко, — отозвался Витя с абсолютно пустой, совершенно неискренней интонацией. Анфиса обернулась, глядя ему прямо в глаза. — Это ты его убил? Он перестал жевать. Яблоко замерло в его руке. Он медленно положил его на стол. —Ты понимаешь, — его голос стал тихим и очень ровным, — что это очень серьезное обвинение? — Я не обвиняю, — тут же возразила она, и в ее голосе зазвучала паника. — Я спрашиваю. — Зачем мне это? — он сделал шаг к ней. — Я всегда с тобой. Ты в безопасности. Если бы я вдруг увидел, что он к тебе подошел на улице, я бы ему глотку перерезал, не раздумывая. А так... в этом не было необходимости. Хотя руки ему очень сильно вырвать хотелось. Да и еще кое что. Он смотрел на нее, не моргая. Его голубые глаза были чистыми и холодными, как лед. — Это честно-честно не ты? — выдохнула она, и в ее глазах читалась мольба. — Честно-честно, — он сказал твердо, не отводя взгляда. Потом его лицо исказила гримаса легкого презрения. — А чего это ты вдруг на меня подумала? — Да мне просто Даша сказала... — Опять двадцать пять! — его голос грохнул, заставляя ее вздрогнуть. Он не кричал, но его слова резали воздух, как нож. — Фиса, мне эта девушка не нравится совсем. Но ты у меня девочка взрослая, и вмешиваться в твою жизнь, указывая, с кем тебе дружить, я не имею права. Но и она не имеет права постоянно лезть в наши отношения! Ты это понимаешь? Он перевел всё с вопроса об убийстве на вопрос о доверии и границах. И это сработало. Анфиса, почувствовавшая себя пойманной и пристыженной, кивнула, опустив глаза. — Понимаю... Прости. Такого больше не будет. Она сделала шаг к нему, поднялась на цыпочки и очень аккуратно, нежно прикоснулась губами к его губам. Он тут же ответил на поцелуй, его руки снова обхватили ее талию, но настойчивость уже сменилась лаской. Через мгновение она с легкой, немного дрожащей улыбкой прервала поцелуй. — Иди руки мой, бандит. А я пока картошку доделаю. Он ухмыльнулся, его взгляд смягчился, и он снова стал тем самым Витей, который только что вернулся домой. — Ладно, ладно, командир... — Он шлепнул ее легонько по бедру и направился к раковине. Анфиса повернулась к плите, делая вид, что полностью поглощена готовкой. Но ее руки всё еще слегка дрожали. Он сказал «честно-честно». И она отчаянно хотела ему верить. Так отчаянно, что была готова сделать вид, будто бы он никуда не уезжал позавчера ночью и она не слышала, как он вчера утром говорил кому-то по телефону «закопали?». *** Спальня тонула в мягком полумраке, нарушаемом лишь светом от ночника. Они лежали, устроившись в привычных позах: Анфиса на боку, а Витя сзади, его рука тяжелым теплым якорем лежала на ее талии. Казалось, день закончился, и все тревоги остались за порогом. Но тишина была напряженной. Анфиса вглядывалась в узоры теней на стене, чувствуя, как слова подступают к горлу. Сказать – значит снова впустить в их пространство боль и смерть. Промолчать – значит носить это в себе одной, и это было невыносимо. — Вить? — ее голос прозвучал совсем тихо, почти шепотом, в тишине комнаты. — Мм? — он отозвался сонно, притягивая ее чуть ближе. Она сделала маленький вдох, собираясь с духом. — Я вчера к Свете на кладбище ходила. Рука на ее талии на мгновение замерла, потом легла обратно, но уже, как знак: «Я здесь, я слушаю». — И что она там? — его вопрос прозвучал не как насмешка, а с оттенком той самой грубой, но искренней заботы, на которую только он был способен. Его реакция, эта простая, неосуждающая готовность принять ее боль, стала последней каплей. Внутри нее что-то оборвалось, и тихие, горькие слезы покатились по вискам на подушку. Она не рыдала, просто плакала беззвучно, от всей накопленной тоски, одиночества и страха. Он почувствовал влагу на своей руке. Не говоря ни слова, Витя перевернул ее к себе, прижал к своей груди, позволяя ей выплакаться в его футболку. Его большая ладонь гладила ее спину, волосы, не требуя объяснений. — Я просто... так одиноко иногда, — выдохнула она, уткнувшись лицом в него. — И страшно. И не с кем поговорить по-настоящему. Он не стал говорить пустых утешений. Не сказал «всё будет хорошо» или «не плачь». Вместо этого он крепче обнял ее, и его губы коснулись ее макушки. — Ты не одна, Фиска, — его голос прозвучал хрипло и очень твердо, прямо у ее уха. — Я же с тобой. Эти простые слова — «я с тобой» — значили в его исполнении больше, чем любые клятвы. Они означали защиту, присутствие, разделенное бремя. В этом темном мире, полном опасностей и неопределенности, он был ее единственной константой. Анфиса обняла его в ответ, вцепившись пальцами в ткань его футболки, и наконец позволила себе расслабиться, чувствуя, как ледяной ком страха внутри понемногу тает от его тепла. — Спи, бандитка, — прошептал он, всё еще не отпуская. — Всё нормально. И засыпая под мерный стук его сердца, она почти поверила, что так оно и есть. Почти. *** Анфиса проснулась от нежных, настойчивых прикосновений. Теплые губы скользили по ее плечу, шее, щеке, мягко выводя ее из царства сна. Она зажмурилась сильнее, пытаясь удержаться в остатках дремоты, но его ладони уже скользнули под ее майку, принялись медленно, почти лениво водить по ее животу, разжигая знакомый огонь. — Проснись, бандитка, — его голос был низким, хриплым от сна, и звучал прямо у уха. — Пора вставать. Она нехотя открыла глаза и повернулась к нему лицом. Утренний свет, пробивавшийся сквозь шторы, освещал его черты — знакомые, резкие, но сейчас мягкие и расслабленные. В его глазах светилось теплое, немного хищное удовлетворение. Уловив ее взгляд, он тут же поймал ее губы своими — коротко, но глубоко, словно начинать день без этого поцелуя было немыслимо. И она улыбнулась ему в поцелуй, ответив сразу — легко и охотно. Ее руки обвили его шею, пальцы впутались в его короткие волосы. Она потянулась всем телом, как котенок, ощущая приятную ломоту в мышцах и тепло его кожи. В воздухе витал запах их общей постели, кофе, который он, видимо, уже поставил, и его одеколона — стойкий, мужской, ставший для нее запахом дома. — Уже? — прошептала она, отрываясь и прижимаясь лбом к его груди. — Уже, — он подтвердил, его рука все еще лежала на ее талии, не желая отпускать. — Мне на работу, тебе — учиться. — Я сегодня не пойду в институт, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Мне на работу надо. Ваню нянчить. — Тебя довезти? — он провел большим пальцем по ее щеке. Она покачала головой, прижимаясь щекой к его ладони. — Нет, я чуть попозже пойду. Хочу не спеша собраться. Он что-то хотел добавить, но лишь вздохнул и легонько, почти нежно, чмокнул ее в губы. — Ладно. Я уехал, бандитка. Не скучай. Он поднялся с кровати, и комната словно опустела, потеряла часть своего тепла. Анфиса еще несколько минут лежала, прислушиваясь к звукам его сборов — скрип шкафа, лязг ремня, шаги в прихожей. Потом хлопнула входная дверь, и воцарилась тишина. Только тогда она заставила себя подняться. Душ она приняла не спеша, наслаждаясь горячей водой и одиночеством. Обернувшись в полотенце, она некоторое время стояла перед зеркалом, разглядывая свое отражение — довольное, немного сонное. Затем надела простые темные брюки и уютный фиолетовый свитер. Накинула свое старое, но теплое пальто, повязала шерстяной шарф и, наскоро выпив чашку кофе, оставленную для нее Витей, вышла из квартиры. Морозный воздух бодряще ущипнул за щеки. Анфиса, кутаясь в пальто, вышла из такси, как вдруг ее взгляд упал на знакомую фигуру, прислонившуюся к стене подъезда неподалеку. Макс. Он стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки, и курил, его поза выдавала нетерпение. Он еще не заметил ее. Сердце Анфисы на мгновение екнуло — не от радости, а от предчувствия тяжелого разговора. Она на секунду замерла, не зная, то ли повернуть назад, то ли пройти мимо, сделав вид, что не узнала. Но было поздно. Он поднял голову, и его взгляд встретился с ее. Его лицо мгновенно озарилось облегченной улыбкой. Он резко оттолкнулся от стены и быстрыми шагами направился к ней. — Сестренка! — его голос прозвучал громко в морозной тишине. — Я тебе столько звонил! Ты что, трубку не берешь? Анфиса не ответила. Она опустила голову и попыталась пройти мимо, сделать вид, что его не существует. Но его рука мягко, но твердо схватила ее за локоть, останавливая. — Фис, — его голос стал тише, серьезнее. — Ты обижаешься? Она подняла на него глаза, и в них плескалась целая буря — обида, разочарование, усталость. —Нет, — холодно бросила она. — Я уже привыкла, что ты постоянно меня кидаешь. — Не правда, — попытался он возразить, но в его глазах мелькнула вина. — Правда! — ее голос дрогнул, срываясь, и она почувствовала, как по щекам сами собой покатились предательские горячие слезы. — Я три часа тебя в кафе прождала! Три часа, Макс! И ты трубку даже не взял! — Фис, я просто заработался... — он провел рукой по волосам, его лицо стало измученным. — Там Сашка, срочные дела, я... — Я уже устала быть у тебя на втором месте после работы! — выпалила она, и это была чистая правда, копившаяся месяцами. — Ты же знаешь, что ближе тебя у меня человека нет! И всё равно... всё равно забил на это! — Фис... — он сжал ее локоть чуть сильнее, его взгляд стал умоляющим. Но она вырвала руку, отшатнувшись от него, как от чужака. — Я не хочу с тобой разговаривать! Развернувшись, она почти побежала к подъезду, рывком открыла тяжелую дверь и захлопнула ее за собой, оставив его одного на морозе — с его виной и ее невысказанной болью. Войдя в квартиру, Анфиса сбросила пальто и прошла в детскую. Ваня только проснулся и капризничал. Она взяла его на руки, покачала, потом приготовила смесь и села в кресло-качалку. Мальчик жадно причмокивал, уставившись на нее большими синими глазами. Анфиса улыбалась ему, шепча глупые песенки. В дверном проеме появилась Оля. Она выглядела усталой, но улыбнулась. — Спасибо, Фис. Я бы сама, но голова опять… — Она села на пуфик рядом, наблюдая, как Анфиса кормит ее сына. — Ты сегодня на учебе была? — Нет, — сказала Анфиса, поправляя бутылочку. — Сегодня не пошла. — Нравится учиться? — спросила Оля, подпирая подбородок рукой. — Да, — ответила Анфиса, и в ее голосе зазвенел искренний энтузиазм. — Очень. Я всю жизнь хотела врачом быть. Детским. Таких вот малышей лечить. — Она кивнула на Ванечку. — Здорово, — улыбнулась Оля. — Это хорошо. Очень нужная профессия. — Она помолчала. — А ты не хочешь со мной в филармонию сходить? Сегодня вечером? Билеты у меня есть лишние. С Ванькой Саша посидит. Он не любит эти филармонии. Считает скучными. Анфиса замерла. Филармония? Это было так далеко от ее нынешней жизни. От больницы, института, криминальных связей Вити. Мир музыки, красоты, нормальности. — Я… — она растерялась. — С удовольствием, Оля. Только… — она посмотрела на свои простые джинсы и свитер, — …у меня платья нет. Ничего подходящего. Оля оживилась: — Платье? Да не вопрос! У меня есть новое, я его ни разу не надела. Купила на какой-то прием, но так и не собралась. Как раз твой размер, думаю. Пойдем, посмотрим! — Она встала, явно обрадованная перспективой не идти одной. *** Концертный зал филармонии поразил Анфису. Высокие своды, мерцающие хрустальные люстры, бархат кресел, приглушенный гул благородной публики. Она чувствовала себя Золушкой, попавшей на бал. На ней было платье Оли – элегантное, черное, с длинными рукавами и высоким воротом, подчеркивавшее стройность фигуры. Ткань была тяжелой, дорогой, струящейся. Оля выглядела не менее шикарно в бордовом костюме. Они заняли места в партере. Занавес открылся. На сцену вышел камерный оркестр. Дирижер взмахнул палочкой. И полилась музыка. Сначала нежная, как шелест листьев, потом набирающая мощь и страсть. Скрипки плакали и смеялись, виолончели пели густыми, бархатными голосами, флейты перекликались, как птицы в лесу. Анфиса замерла. Она закрыла глаза. Музыка обволакивала, уносила прочь от всего – от страхов, от лжи, от опасного притяжения Вити, от боли прошлого. Она видела не сцену, а зеленые луга своего детства, лицо матери, улыбающееся сквозь слезы во сне, но теперь без страха. Музыка была очищением. Она чувствовала, как напряжение покидает плечи, как дыхание становится глубже, спокойнее. Оля сидела рядом, тоже погруженная в звуки, ее лицо было сосредоточенным, почти просветленным. В эти мгновения они были просто двумя женщинами, нашедшими отдохновение в красоте, вне своих сложных, запутанных жизней. Анфиса не заметила, как пролетело время. Аплодисменты грянули как гром. Она открыла глаза, ошеломленная, и присоединилась к овациям. Оля посмотрела на нее, улыбнулась и сжала ее руку. — Понравилось? — Очень, — прошептала Анфиса. — Спасибо тебе, Оля. Огромное спасибо. *** Ключ щелкнул в замке. В квартире пахло кофе и бумагами. На столе в гостиной громоздились стопки папок, пепельница была полна окурков. Витя сидел за столом в черной футболке, сосредоточенно изучая какой-то документ, заложив руку за голову. — Привет, — сказала Анфиса, чувствуя себя немного не в своей тарелке в этом роскошном платье посреди их обычной обстановки. Она сняла пальто, повесила его на вешалку. Витя откинулся на спинку кресла, его взгляд медленно скользнул по ней – от каблуков до высокого ворота платья. Глаза стали холодными, оценивающими. Ни тени восхищения, как от кружевного халата. — Где была? — спросил он ровно. — И где твоя одежда? — Он кивнул на ее обычную сумку, которую она держала в руке. Анфиса подняла пакет из бутика, который несла в другой руке. — В пакете. Платье Олино. Я с ней в филармонию ходила. — Она старалась звучать естественно, но его взгляд заставлял съеживаться. — Концерт прекрасный был. Очень. — С Олей? — Он переспросил, подняв бровь. Его тон был плоским. — И что она? Просто так позвала? Анфиса почувствовала укол раздражения. — Да. Просто сходить. Ей одной было скучно, Саша не любит. А я никогда не была в филармонии. — Она подошла к дивану, положила пакет. — А ты как? Работал? Витя вернул взгляд к бумагам, взял пачку сигарет и покрутил в руках. — Да я, бумажки разбираю. Документы. Скукота. — Он махнул рукой в сторону стопок. — Ладно, иди спать, бандитка. Мне еще надо вникнуть. — Он снова взял какой-то документ, явно отстраняясь. Анфиса стояла посреди комнаты, чувствуя себя неловко в этом красивом платье перед его внезапной холодностью. От прекрасного вечера остался лишь горький осадок. Она хмыкнула про себя, не понимая причины его отстраненности. Ревность? К Оле? К ее вечеру без него? Или просто плохое настроение из-за работы? Она не стала спрашивать. Просто кивнула, хотя он уже не смотрел на нее, ушел в документы. — Ладно. Спокойной ночи, — сказала она тихо и направилась в ванную, унося с собой запах филармонии – духов, музыки и легкой грусти, которая теперь смешалась с недоумением и обидой. Контраст между возвышенным вечером и этой холодной реальностью был слишком резок. Она закрыла дверь ванной, глядя на свое отражение в зеркале – элегантное, чужое, внезапно ненужное. И снова почувствовала себя на той темной дороге из сна, совершенно одинокой. *** Анфиса проснулась от непривычной тишины и холода под одеялом. Она потянулась рукой через простыню, ища привычное тепло, твердое плечо, ритм дыхания рядом. Вместо этого – пустота и холодная простыня. Она резко открыла глаза. Вторая подушка была нетронутой, идеально гладкой. "Он даже не ложился?" Сердце екнуло, предчувствуя недоброе. Она накинула легкий халат поверх пижамы и вышла из спальни. Гостиная была залита серым утренним светом. И тут она увидела: на диване – скомканный плед, смятая подушка. Он спал здесь. На жестком диване, вместо их постели. Дверь ванной открылась. Витя вышел, вытирая волосы полотенцем, в одних спортивных штанах. Капли воды стекали по напряженным мышцам спины и груди. Он увидел ее, замершую у дивана, его взгляд скользнул по ней – быстрый, безразличный. Анфиса почувствовала, как в горле встает горький ком. Она заставила губы растянуться в едкую ухмылку, не давая слезам прорваться. — Что, уже надоела? — спросила она, голос звенел фальшивой легкостью. — Или диван удобнее? Витя недовольно фыркнул, словно отмахнувшись от назойливой мухи, и молча прошел мимо нее на кухню. Звук включенной плиты, стук чашки. Пахнуло кофе. — Ты будешь кофе? — раздался его голос с кухни, ровный, будто ничего не произошло. Он просто замял ситуацию, оставив ее висеть в воздухе. Но Анфису это не устраивало. Обида, копившаяся с вечера, вспыхнула яростью. Она вошла на кухню. Витя стоял у плиты, спиной к ней, заваривая крепкий кофе в турке. Его плечи были напряжены. — Пчёлкин, — начала она четко, стараясь не дрожать. — Ты мне не ответил. Почему ты спал в зале? Он не обернулся, помешивая ложкой в турке. Пар шипел. — Заработался. Не закончил. Ты спала, не стал будить. Прилег в зале. — Объяснение звучало натянуто, как плохая отмазка. — И чем ты это меня разбудил бы, если бы лег рядом? — парировала Анфиса, подходя ближе. — Ты же не грохотом падаешь. Или я тебе так мешаю теперь? После вчерашней филармонии? — Она не смогла удержаться от укола. Витя резко обернулся. Его лицо было закрытым, глаза – холодными льдинками. — Фиса, харош! — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Хватит мне капать на мозги с утра пораньше! — Он поставил турку на стол с таким стуком, что Анфиса вздрогнула. — Что-то не нравится? — Он развел руки, указывая на дверь. — Дверь открыта! Вперед! У тебя выбор большой! Хочешь – с чужой семьей живи! — Намек на Дашу Старкову и ее родителей. — Хочешь – в халупу к Максу езжай! — Его голос стал язвительным. — А хочешь – в клоповник возвращайся! — Жесткий, унизительный намек на общежитие. Слова ударили, как пощечина. Анфиса почувствовала, как кровь отливает от лица. Она сжала кулаки, глотая комок ярости и боли. Не сказав ни слова, она резко развернулась и вышла из кухни. В спальне, наскоро переодевшись в темные брюки и белую кофту, она сунула аккуратное черное платье Оли в рюкзак – вернуть сегодня. Накинула пальто, не позавтракав, и молча вышла из квартиры, хлопнув дверью. Холодный воздух обжег лицо. Обида, жгучая и колючая, сменилась чистой яростью. Она шла быстрым шагом, не плача. Слезы были бы слабостью. Его внезапная холодность, эта ссора на пустом месте – что случилось? Вчера вечером она просто сходила с Олей в филармонию! Что тут криминального? Что он нашел? Его перепады настроения сводили с ума, оставляя чувство полной беззащитности и непонятности. *** Анфиса сидела на лекции, уставившись в окно, но краем глаза она видела Дашу. Та тихо сидела, уткнувшись в конспект, и время от времени украдкой, с беспокойством поглядывала на Анфису. Их взгляды встретились один раз — и Даша не отдернулась с обидой, а посмотрела прямо, ее глаза были полны немого вопроса и тревоги. Она словно пыталась прочитать на лице подруги, всё ли с ней в порядке после их тяжелого разговора. Анфиса быстро опустила глаза, чувствуя прилив стыда. Она вспомнила, как Даша, чуть ли не плача, умоляла ее «одуматься». Это не было осуждением. Это был страх. После пар, собирая вещи, Анфиса услышала рядом с собой тихий голос: — Фис... Она обернулась. Даша стояла в проходе, теребя ремешок своей сумки. — Ты... ты как? — несмело спросила она. Вопрос был простой, но в нем слышалась вся их многолетняя дружба и вся боль последних дней. Анфиса хотела ответить что-то резкое, отгородиться, но вместо этого ее губы дрогнули, и она лишь пожала плечами, глядя в пол. — Нормально. Она видела, как лицо Даши омрачилось. Та понимала, что дверь захлопнута не насовсем, но и не открыта. — Может, сходим куда? — совсем тихо предложила Даша. — Как раньше. Просто поболтаем. «Просто поболтаем» — это было заклинание из их старой, простой жизни. Но этой жизни больше не существовало. — Я не могу, — голос Анфисы прозвучал хрипло. — Мне к Беловым надо. Работа. Она видела, как Даша кивнула с таким видом, будто ожидала именно этого отказа. — Понятно... — она сделала шаг назад, давая Анфисе пройти. — Береги себя, ладно? Это «береги себя» прозвучало не как формальность, а как самый искренний, выстраданный страх. Анфиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и быстро вышла из аудитории, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она была зла на Витю, на себя, на всю ситуацию, но в глубине души понимала: Даша — не враг. Она — единственный человек, который кричал ей «осторожно!», когда она уже летела в пропасть. И от этого осознания становилось еще больнее. После пар она почти бегом направилась к Беловым. Там, взяв Ваню в коляску, она вышла гулять. К ней присоединилась Оля, зевающая и бледная. — Спасибо, что гуляешь с ним, Фис, — сказала Оля, поправляя шарф. — Я сегодня… как зомби. Ванька всю ночь плакал, животик, видимо. Не спала, укачивала до утра. С ног валюсь. Анфиса, все еще кипящая от утренней ссоры, почувствовала прилив сочувствия. — Так ты ложись спать, когда вернемся! — сказала она решительно. — Ванька же под присмотром. Я с ним посижу, поиграю. Никуда не тороплюсь. — "Куда торопиться? В квартиру, где тебя вот так вот могут послать?" Оля посмотрела на нее с искренней благодарностью. — Правда? Спасибо тебе огромное, Фис. Ты просто ангел. Вечером, когда Ваня уснул, они сидели на кухне за чаем. Анфиса машинально перебирала игрушки, оставленные на столе после игры. Оля, немного отдохнувшая, выглядела лучше. — На выходных, наверное, съездим к тете Саши, Кате, — завела разговор Оля, помешивая сахар в чашке. — Она хорошая женщина. Прям лучик света для меня. — Улыбка Оли стала теплой. — Когда я Ваньку рожала… это были тяжелые роды. Я чуть не умерла, честно. А Катя… она акушеркой там работала. Она меня буквально вытащила. Успокаивала, держала за руку, говорила такие слова… Я до сих пор ей благодарна. Она… понимающая. Не как все. — В ее голосе звучала глубокая привязанность. Анфиса улыбнулась в ответ, но в душе кольнула ностальгия и зависть к таким теплым связям. — Здорово, что у вас есть такой человек, — сказала она искренне. — А у меня… кроме Макса, да и то сейчас… — она замолчала, не желая вдаваться в подробности их ссоры, — …никого по сути и нету. Оля положила руку на ее руку. — С таким братом, как Макс, — сказала она мягко, но твердо, — ты как за каменной стеной. Это огромное счастье, Фис. Цени это. — В ее глазах Анфиса прочитала понимание и… легкую грусть, наверное, о своем одиночестве в детстве. Анфиса кивнула, улыбка стала теплее. Каменная стена… Да, Макс был ею. Но сейчас эта стена далеко, а рядом – пропасть, ощетинившаяся холодностью Вити. Мысль о возвращении домой снова сжала желудок в узел. *** Ближе к ночи Анфиса вызвала такси. Подъезд Витиной квартиры показался враждебным. Она открыла дверь своим ключом. В квартире пахло едой. Витя, уже в домашних штанах и футболке, мыл на кухне тарелку. Увидев ее, он лишь кивнул, без слов. Анфиса молча прошла мимо него в ванную. Душ не смыл напряжения. Она вышла, натянув свою самую старую, растянутую футболку. В зале Витя снова сидел за столом, ворочая бумаги, но теперь папки лежали аккуратнее. Она прошла мимо него в спальню, вынесла оттуда свою подушку и достала из шкафа плед. Вернулась в зал и решительно бросила подушку и плед на свободный угол дивана. Витя поднял голову, вопросительно глядя на нее. — Спи в комнате, — сказала Анфиса ровно, не глядя на него, разворачивая плед. — Я посплю в зале. Это же твоя квартира. Не хочу тебя стеснять. — Она сделала паузу, собираясь с духом. Голос дрогнул лишь слегка. — Через неделю Беловы выдадут зарплату за Ваню. Я сниму квартиру и уеду. Прости, что отягощала тебя своим присутствием. — Она произнесла это формально, как отчитавшись, и направилась на кухню за водой. Руки тряслись. Она налила стакан, чувствуя его взгляд на спине. За день она ничего не съела, кусок в горло не лез – только комок обиды. Он подошел сзади. Его руки осторожно, но твердо обвили ее талию. Прижал к себе. Его подбородок лег ей на макушку. Дыхание было теплым на ее волосах. — Выкинь эту дурь из головы, — прозвучал его голос над ухом. Грубоватый, но без утренней злобы. Твердый. — Никуда ты не поедешь. Анфиса замерла, не отстраняясь, но и не отвечая на объятие. Сердце бешено колотилось. — Утром ляпнул сгоряча, — продолжил он, его руки сжали ее чуть крепче. — На работе завал… Фил на съёмках, Космос… — он тяжело вздохнул, — …Космос под наркотой опять, дурь гонит, вытаскивать надо. Саня… Сашка до сих пор в трауре из-за тети Тани, сам не свой. Я один за четверых пашу. Голова кругом. Сорвался. — Он замолчал, как будто это объяснение было для него сложным. — Не на тебя злился. Он не извинился. Не сказал "прости". Но в его словах была правда, усталость и сожаление. Анфиса медленно повернулась в его объятиях лицом к нему. Заглянула в его глаза. Голубизна была не ледяной, а усталой, глубокой. Вся ее ярость, обида, решимость уехать – растаяли, как дым. Она обвила его шею руками, встала на цыпочки и аккуратно, нежно поцеловала его в губы. Не вопрос, не вызов. Просто прикосновение. Признание его слов. Витя ответил немедленно. Его поцелуй был не страстным, а успокаивающим. Утверждающим. Он крепко прижал ее к себе, как будто боялся, что она и правда исчезнет. Руки гладили ее спину через тонкую ткань футболки. — Пойдем спать, — прошептал он, отрываясь от ее губ, лоб уперся в ее лоб. — Потом работу закончу. Если сил хватит. — В его голосе прозвучала знакомая усталость, но уже без агрессии. Он взял ее за руку, вывел из кухни. Подхватил ее подушку и плед с дивана и понес обратно в спальню. Анфиса шла за ним, чувствуя странное облегчение и опустошение одновременно. Конфликт исчерпан? Или просто отложен? Она не знала. Знала только, что сейчас ей нужно его тепло, его руки, его "никуда ты не поедешь", даже сказанное не как мольба, а как приказ. Знакомый якорь в бушующем море его мира и ее чувств. Он бросил плед и подушку на их кровать, погасил свет и лег, открыв объятия. Анфиса прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею, вдыхая знакомый запах кожи и мыла. Его рука легла ей на талию, тяжелая и успокаивающая. За окном шумел ночной город, в зале горел свет над стопкой недоделанных бумаг, а здесь, в темноте, под его дыхание, постепенно накатывавшее ровной волной, она чувствовала себя дома. Хрупким, опасным, но пока – единственным домом. И эта мысль была одновременно утешением и новой трещиной в и без того хрупком стекле ее души.