Иллюзия спасения

Розоватые лучи восходящего солнца только начали пробиваться сквозь щель между тяжелыми шторами, окрашивая мраморный пол в теплые тона, когда тишину роскошного номера взорвал резкий, настойчивый звонок. Не мелодия – а пронзительная, механическая трель кнопочного телефона, лежавшего на тумбочке. Анфиса нахмурилась, не открывая глаз, уткнувшись носом в теплую кожу Витиной груди. Ее сон был глубоким, тяжелым после эмоционального вечера, и этот звук впивался в сознание, как шило. — Ммм… — недовольно пробурчала она, пытаясь зарыться глубже в подушку и его бок. Витя вздрогнул, проснувшись мгновенно, как будто его ударили током. Его тело напряглось, рука инстинктивно потянулась через тумбочку к звенящему аппарату. Пальцы нащупали холодный пластик корпуса. Он приподнялся на локте, собираясь нажать на зеленую кнопку принятия вызова, его лицо уже приняло привычное сосредоточенно-деловое выражение – маска Пчёлкина готова была опуститься, отсекая отпуск. Но быстрее него сработала Анфиса. Ее рука метнулась, как змейка, и выхватила телефон из его пальцев. — Эй! — успел только сказать Витя. Анфиса не открывала глаз до конца. Лишь хитрая, сонная улыбка тронула ее губы. Ее палец нащупал нужную кнопку – и трель оборвалась, как перерезанная струна. Тишина. Сладкая, желанная тишина. Она швырнула телефон обратно на тумбочку, где он глухо стукнул о дерево. Витя замер, глядя на нее сверху. Его брови поползли вверх, в глазах мелькнуло изумление, быстро сменившееся искоркой азарта и чего-то похожего на восхищение такой наглостью. — И что это? — спросил он, голос был хрипловатым от сна, но в нем явственно звучал вызов. — Бунт? Анфиса наконец открыла глаза. Карие, еще мутные от сна, но уже сияющие озорством и решимостью. Она встретила его взгляд. — Да, бунт, — четко ответила она, и ее улыбка стала шире, дерзкой. Как будто в ответ на ее слова, телефон на тумбочке снова взревел той же настырной трелью. Звонок был еще более яростным, настойчивым. "Звонят снова. Наверняка что-то серьезное", – пронеслось в голове у Вити. — Анфиса, — его голос приобрел предостерегающие нотки, хотя угроза была скорее игровой, чем реальной. Он протянул руку к телефону. — Хватит баловаться. Отдай. Но Фиса была уже не в кровати. Она соскользнула с нее, как тень, легкая и быстрая в своей короткой шелковой пижамной сорочке. Телефон снова был в ее руке, звенящий назойливой трелью. Она метнула взгляд на Виктора. — Не отдам! — крикнула она и рванула прочь от кровати. — А ну стой! — рявкнул Витя, и бросился за ней. Так началось безумное пятиминутное преследование по просторам люкса. Анфиса вильнула за диван в гостиной, Витя, смеясь, перемахнул через него. Она юркнула за барную стойку, опрокинув пустой хрустальный бокал, он ловко поймал его на лету одной рукой, не сбавляя темпа. Она забежала в гардеробную, пытаясь прикрыться дверью, но он плечом уперся в нее и легко выдавил себе проход. Ее визг – не испуганный, а азартный, полный восторга от этой игры – смешивался с его низким, заливистым смехом. Звонок телефона, который Анфиса всё еще сжимала в руке, стал бешеным саундтреком к их беготне. Она кидала его из руки в руку, как горячую картошку, когда он почти настигал ее. Они носились по коврам, обходя мраморные колонны и дорогую мебель, превратив роскошные апартаменты в игровую площадку. Атмосфера вчерашней грусти и откровений была сметена этой бурей чистой, беззаботной, почти детской энергии. Они были просто мужчиной и женщиной, играющими в догонялки. Наконец, у изножья огромной кровати под балдахином, Витя совершил решающий бросок. Он поймал ее за запястье и, используя инерцию, плавно, но неумолимо развернул к себе. Анфиса вскрикнула, потеряв равновесие, и он, не дав ей упасть, в следующее мгновение легким, отработанным движением повалил ее на мягкий матрас. Сам рухнул рядом, перекатываясь на бок, чтобы оказаться над ней, подпирая себя одной рукой и не давая ей сбежать. Они оба тяжело дышали, смеясь, их сердца колотились в унисон от адреналина и веселья. — Попалась, — торжествующе прошептал он, его глаза сияли победой и азартом. Анфиса, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, лежала под ним, все еще сжимая в руке звенящий телефон. Она попыталась вывернуться, но он надежно удерживал ее. — Отдай телефон, — потребовал Витя, его свободная рука зависла в воздухе, готовая к атаке. — Не-а! — выдохнула она, сияя дерзкой улыбкой. И тут его пальцы обрушились на ее ребра. Он начал щекотать. Сначала осторожно, пробуя почву, а потом всё безжалостнее, находя самые уязвимые места. Анфиса завизжала, забилась под ним, пытаясь вырваться, но он всем весом накрывал ее, не причиняя боли, но и не оставляя шансов на спасение. Ее смех стал громким, несдержанным, слезы выступили на глазах. — Ай! Витя! Стой! Пожалуйста! — она хохотала, извиваясь, пытаясь прикрыться руками, но это было бесполезно. Он чуть ослабил натиск, но не убрал руки. Его лицо было близко, улыбка озорная и требовательная. — Последний шанс. Телефон. Анфиса, всё еще всхлипывая от смеха, посмотрела ему в глаза. В них не было злобы, только азарт и тепло. Она знала, как его остановить. Единственный надежный способ. Она резко подтянулась, обвила его шею и притянула к себе, прижавшись губами к его губам. Поцелуй был внезапным, горячим, полным смеха и соленого вкуса пота на губах. Витя на мгновение замер от неожиданности, но мгновенно ответил. Страстно, глубоко, забыв и про телефон, и про щекотку. Его руки обхватили ее, прижимая к себе. Они слились в поцелуе, смех утих, сменившись нарастающим гулом желания. Но Анфиса помнила свою цель. Она была хитра. Пока он был поглощен поцелуем, она мягко, но настойчиво развернула их, используя момент его расслабления. И прежде чем он осознал, что происходит, она уже перекатилась, разорвав поцелуй, и оказалась сверху, удобно усевшись на его бедрах, пока он лежал на спине. Телефон она зажала в руке за спиной. Она смотрела на него сверху вниз, ее темные кудри рассыпались по плечам, глаза сияли победой и озорством, губы были влажными от поцелуя. Она дышала часто, грудь вздымалась. Витя лежал, опираясь на локти, смотрел на нее снизу вверх. В его глазах бушевала смесь удивления, восхищения ее ловкостью и тлеющих углей страсти, разожженной поцелуем. Он не пытался сбросить ее. Просто ждал. — Пчёлкин, — начала Анфиса, ее голос звучал чуть хрипло, но твердо. Она ткнула пальцем ему в грудь. — Я тебе напомню, что ты в отпуске. — Она наклонилась чуть ближе, ее глаза стали серьезнее, хотя улыбка не исчезла. — Можно хотя бы неделю обойтись без твоих дел? Отношения между ними были безумными качелями. Позавчера они едва перебрасывались словами, холод и обида витали в воздухе. Вчера она разрывала душу перед ним, вываливая всю свою боль, а он слушал, обняв, целуя в висок, пытаясь понять. А сегодня – они как дети, носились по номеру, смеялись до слез, целовались со смехом. Это были не качели. Это были американские горки на предельной скорости, без тормозов. — Ребята просто позвонили, — попытался отмахнуться Витя, его рука легла ей на бедро, поглаживая шелк пижамы. Голос был убедительным, но в глазах мелькнула тень. Может, и не просто. Может, что-то стряслось. — Узнать, как дела. Всё ли в порядке. Анфиса покачала головой, ее взгляд стал непреклонным. — Не верю. — Она подняла телефон, который все еще мог зазвонить снова, как угрожающий символ его мира. — Пусть твой телефон до конца отпуска побудет у меня. — Ну, Фиса… — заныл он, пытаясь придать голосу обиженную нотку, но его губы предательски дрожали от сдерживаемой улыбки. Он попытался приподняться, чтобы дотянуться до телефона, но она уперлась руками ему в грудь, удерживая на месте. — Не надо конючить! — отрезала она, но в ее тоне не было злости, только игривая строгость. — Ты обещал. Только ты и я. Без Космоса, без Саши, и без Фила с его гастролями. — Она перечислила имена, как заклинание против вторжения их обычной жизни. — Да помню, — вздохнул он, его пальцы снова начали водить по ее бедру, отвлекая. — Но вдруг случилось что? Вдруг действительно срочное? Анфиса наклонилась еще ниже, почти касаясь его лба своим. Ее глаза горели. — Я уверена, — сказала она убежденно, — что одну неделю они смогут обойтись без тебя. Весь мир не рухнет. — Она поцеловала его быстро, в кончик носа. — Пошли на море. Прямо сейчас. Солнце уже высоко. А телефон… — она с хитринкой посмотрела на тумбочку, куда все же бросила аппарат, — пусть побудет тут. Отдохнет. Как ты. Она слезла с него, легким прыжком встав на пол, и протянула ему руку. — Пошли? Пока я не передумала и не начала щекотать тебя в отместку? Витя посмотрел на ее протянутую руку, на сияющее лицо, на телефон, лежащий безмолвно на тумбочке. В его глазах боролись привычная ответственность перед "делом" и это новое, хрупкое ощущение свободы и простого счастья, которое она ему дарила. Он видел тень тревоги в глубине ее глаз – страх, что его мир снова ворвется и разрушит их хрупкий рай. Он вздохнул – глубоко, театрально – и схватил ее протянутую руку. Сильно потянул на себя. Анфиса вскрикнула от неожиданности и снова оказалась у него в объятиях, на этот раз сидя на коленях. — Ладно, командир, — прошептал он ей в губы, прежде чем поцеловать – уже без смеха, а с обещанием. Коротко, но тепло. — Море так море. Только… — он кивнул на телефон, — если он зазвонит десять раз подряд… я всё же отвечу. Договорились? Анфиса притворно надула губки, но в глазах светилась победа. Она знала – это максимум уступки, на который он сейчас способен. — Договорились, — кивнула она, целуя его в ответ. — Но только после десятого звонка! А пока – море! Она выскочила из его объятий и побежала к ванной за купальником, оставив Виктора сидеть на кровати с глупой улыбкой на лице и с тревожным взглядом, брошенным на молчащий телефон. Мир его "дел" ждал. Но пока он выбирал море. И ее. Завтракали они в небольшой кофейне с ажурными железными столиками прямо на набережной. Пахло кофе, свежей выпечкой и соленым морским бризом. Анфиса, до этого ковырявшая вилкой в омлете, вдруг отложила ее со звоном. — Так, пошли на море? — сказала она больше утверждением, чем вопросом, и, не дожидаясь ответа, поднялась из-за стола. Витя, допивая свой кофе, лишь усмехнулся ее стремительности и, достав из кармана пачку купюр, оставил деньги на столе. Они вышли на набережную, и его рука сама нашла ее. Их пальцы сплелись — легко, естественно, без прежнего напряжения. Она не отняла свою, а лишь чуть повернула ладонь, чтобы лучше чувствовать его прикосновение. Шли неспешно, почти лениво, растворяясь в пестрой курортной толчее. Анфиса, щурясь от яркого солнца, с любопытством разглядывала все вокруг: загорелых отдыхающих, продавцов кукурузы, матросов с яхт. — Надо экскурсии посмотреть, — сказала Фиса, поправляя на носу солнцезащитные очки, съезжавшие на кончик носа. — Хорошо, посмотрим, — лениво ответил Витя. — Куда хочешь? — Куда угодно. Всё равно нигде не была. — Она посмотрела на него. — А ты хотя бы один раз на море ездил? — Ну, было дело. С родителями ездили. — Давно? — Конечно, давно. Мне лет пять было. — Ясно, — фыркнула она. Их путь лежал мимо ряда лотков и прилавков, уставленных всем, чем только мог приманить туриста предприимчивый крымский торговец: панамами, магнитами, открытками, дешевыми браслетами из ракушек и безделушками с советской символикой. — О! Смотри! — Анфиса вдруг дернула его за руку и подбежала к одному из лотков. Ее внимание привлекла широкая бежевая шляпа с загнутыми полями и черной лентой. — Витя, глянь, какая шляпа! Красивая? — Она сняла ее с вешалки и примерила, вертясь перед маленьким висячим зеркальцем. Торговец, ушлый мужчина с загорелым дочерна лицом, тут же оживился: — Очень вам идет, девушка! Прямо как с обложки! Настоящая леди! Витя, стоя сзади с руками в карманах, с ухмылкой наблюдал, как она крутится перед зеркалом, нацепив на нос огромные темные очки. — Нравится? — спросил он, его голос звучал тепло и немного насмешливо. — Ага, — ответила она, уже явно влюбленная в аксессуар. — Бери, — Витя коротким кивком дал отмашку, его рука уже потянулась к пачке купюр в кармане шорт. Но Анфиса вдруг сняла шляпу и внимательно посмотрела на ценник, приколотый булавкой к тулье. Ее брови поползли вверх. — Ой, нет, дорого, — решительно заявила она и повесила шляпу обратно на вешалку. — Пойдем. Торговец не сдавался: — Дорого? Да какое там дорого! Для вас, красавица, скидка! Но Анфиса уже взяла Виктю за руку и потянула прочь от лотка. — Фис, постой, — он попытался остановиться. — Если нравится, почему не взять? — Потому что я не хочу, чтобы ты за каждую ерунду платил, как за долг передо мной, — отрезала она, глядя прямо на него. В ее глазах читалась не капризная обида, а твердая решимость. — Давай просто погуляем. Без покупок. Он смотрел на нее с немым удивлением, затем его взгляд смягчился. Он понял. Это было продолжение утреннего «бунта», ее способ оградить их маленький отпуск от вторжения привычных схем. — Ладно, — сдался он, позволяя ей вести себя дальше по набережной. — Как скажешь, командир. Они снова пошли, держась за руки. Сквозь шум толпы и крики чаек доносилась музыка — кто-то поставил кассету с Высоцким. Витя почувствовал, как ее пальцы слегка сжали его в такт музыке. Он посмотрел на ее профиль, на упрямо поднятый подбородок и на солнце, играющее в ее темных волосах. И впервые, кажется, за долгие годы почувствовал нечто странное и почти забытое — простое, безмятежное спокойствие. Спуск с набережной к пляжу был крутым и неудобным, вымощенным неровным булыжником. Анфиса шла впереди, и Витя, не выпуская ее руку, слегка придерживал ее, страхуя от падения. Чем ниже они спускались, тем сильнее становился запах моря — соленый, свежий, с примесью водорослей и влажных камней. Пляж предстал перед ними не идеальной картинкой, а обычным советским пляжем середины 90-х: густо усеянный людьми, шумный, с серой галькой, которая накалилась на солнце донельзя. Но море затмевало все. Оно было настоящим. Бескрайним, синим, дышащим. Анфиса на секунду замерла, просто глядя на эту мощь и ширь. — Ну что, стоим или входим? — потянул ее за руку Витя. Они нашли свободный клочок земли подальше от самых людных мест и расстелили полотенца. Галька оказалась неудобной, впивалась в спину даже через ткань. Анфиса, скинув сандали, тут же вскрикнула и подпрыгнула — камни были раскалены. — Горячо! — засмеялась она, хватаясь за его плечо для равновесия. Витя, усмехнувшись, подхватил ее на руки и понес к самой воде, где галька остывала от прибоя. Она визжала и смеялась, пока он не опустил ее на мокрый песок у кромки. Вода была прохладной и освежающей. Анфиса зашла по колено, взвизгивая от каждого наката волны. — Холодно! — крикнула она, оглядываясь на него. Он стоял на берегу, наблюдая за ее мучениями с ухмылкой. — Привыкнешь. Ныряй быстрее. В ответ она брызнула на него водой. Капли блеснули на солнце и достигли цели. Его брови поползли вверх. — Сама напросилась, Карельская. Скинув рубашку, он неспешно направился к ней. Она с визгом попыталась убежать, но он догнал ее легко, обхватил за талию и, не дав опомниться, потащил на глубину. Через секунду они оба, смеясь и захлебываясь, скрылись под накатившей волной. Холод оказался действительно шокирующим, но через мгновение стал пьянящим. Она повисла у него на шее, отдышалась, и они поплыли чуть подальше, где было спокойнее. Поплавали они недолго, минут десять. Силы быстро покинули Анфису, непривыкшую к такой активности. Они вышли на берег, промокшие и освеженные. Кожа приятно покалывала от соли и прохлады. Рухнув на полотенца, они зажмурились от яркого солнца. — Надо в магазин зайти, — сказала Анфиса, переворачиваясь на живот. — Где магнитики продаются. Ребятам купить. Витя, лежа на спине и прикрыв глаза согнутой рукой, фыркнул: — Прям щас? — Нет, — она устроилась поудобнее, положив голову на руки. — Я немного позагораю, и пойдём. Он ничего не ответил, и через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул. Анфиса полежала немного, чувствуя, как солнце приятно печет спину, а с моря дует легкий, ласковый ветерок. Потом она так же незаметно уснула. Проснулись они почти одновременно от того, что солнце сместилось и начало слепить в глаза. Витя первым сел, потянулся, хрустнув шеей. — Выспался, — констатировал он, голос был хриплым от сна. Анфиса села следом, протирая глаза. Волосы растрепались, на щеке отпечатался след от складки полотенца. — Я тоже. Пойдем? За магнитами и... есть хочешь? — Еще бы, — он встал и потянул ее за руку, помогая подняться. — После моря всегда есть хочется. Они собрали вещи, отряхнули полотенца от налипшей гальки и неспешно побрели обратно, к шумной и оживленной набережной, оставив за спину умиротворяющий гул прибоя. День подходил к концу, но вечер только начинался. Магазин сувениров оказался маленьким и душным, забитым до потолка всевозможными безделушками. Воздух густо пах пластмассой и пылью. Анфиса с азартом принялась изучать стойки с магнитами, а Витя остался у входа, скрестив руки на груди, с выражением человека, которого привели на казнь. Через пять минут его терпение лопнуло. Анфиса стояла у кассы с двумя десятками разноцветных магнитов на ладони. — Фис, ну куда ты столько набираешь? Весь магазин скупить решила? — его голос прозвучал громче, чем он планировал, и продавщица у кассы подняла на него удивлённый взгляд. — Нет, — спокойно, как будто объясняя очевидное, ответила Анфиса и начала раскладывать магниты на прилавке. — Вот этот, с ласточкиным гнездом, твоим родителям. Этот, с дельфином, — Филатовым. Это, с виноградом, — Беловым. Вот этот, абстрактный какой-то, Космосу. И один нам, с яхтой. — Ну, а остальные? — Витя с недоверием покосился на оставшуюся горку. — Остальные... — Анфиса на секунду задумалась. — Пацанам на работе раздашь. Витя фыркнул, и на его губах дрогнула усмешка. — Чего? Я что, благотворительный центр? — Витя, — она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула тень усталости от его сопротивления. Затем ее взгляд стал неуверенным. Она взяла один из магнитов, простой, с видом на набережную. — Можно я один магнитик Максу возьму? Витя замолчал. Его ухмылка исчезла. Он молча кивнул, глядя куда-то мимо нее. — Возьми. — Спасибо, — тихо сказала она. — И всё же, — не унимался он, — остальные куда? Может, их брать не будем? — Будем, — уже более твердо заявила Анфиса и решительно направилась к кассе с охапкой магнитиков. Витя что-то недовольно пробурчал себе под нос, но, тяжело вздохнув, последовал за ней, доставая из кармана кожаный кошелек. Выйдя на улицу, они направились в сторону ресторана, но до него так и не дошли. По пути Анфиса замерла перед витриной небольшого, но явно дорогого бутика. За стеклом была выставлена элегантная одежда пастельных тонов. — Ой, смотри, — она потянула Виктю за рукав. — Вот этот шарфик твоей маме возьмем. Она их как раз любит. Да? — Она указала на шелковый платок с нежным цветочным принтом. Витя бегло глянул на ценник и кивнул. — Ага. — А вот шляпу Томе. Она ей пойдёт, — Анфиса уже входила в раж, ее глаза горели. — А вот Оле... не знаю. Может, очки вот эти? — она кивнула на стильные солнцезащитные очки в роговой оправе. — Не знаю, — буркнул Витя, отходя к двери и демонстративно глядя на улицу. Его настроение явно портилось. — Что, не так-то? — насторожилась Анфиса. — Фис, давай завтра всё купим, — в его голосе прозвучали нотки усталости. — Я уже есть хочу. — Пчёлкин, завтра мы пойдём на экскурсию, — напомнила она, складывая шляпу для Томы и платок в корзину. — И что? Она же не на целый день. — На целый! — возразила Анфиса, уже начиная раздражаться. — Ты собираешься в последний день бегать и подарки покупать? — Ну, Фис... — он заныл, проводя рукой по волосам. — Хватит! — резко оборвала она, и ее голос прозвучал так властно, что он даже поднял на нее взгляд. — Ведёшь себя как ребёнок. Всего пару магазинов, а ты будто на допрос идешь. Он хотел было что-то огрызнуться, но, увидев ее решительное лицо и сжатые губы, лишь раздраженно махнул рукой. Выйдя из магазина, они несли уже не только магниты, но и пакеты с подарками для Томы, Оли и Аллы Дмитриевны. Они шли молча, пока Анфиса не дернула его за рукав и не указала на уютное кафе через дорогу. — Давай тут. Я больше не могу, есть хочу. Дверь кафе с колокольчиком захлопнулась за ними, отсекая уличный шум и зной. Витя, загруженный пакетами до подбородка, с облегчением сгреб их с себя на свободный стул, который жалобно заскрипел. — Ну всё, Карельская, — он тяжело рухнул на стул напротив, смахивая капли пота со лба. — С меня хватит. Если скажешь слово «магнитик», объявляю бунт. Анфиса сняла солнцезащитные очки, и ее глаза, полные веселого задора, встретились с его уставшим взглядом. — Не ной, герой. Зато теперь ты лучший сын и друг на всем Черноморском побережье. Мама будет плакать от умиления. — Она будет плакать от удивления, что я вообще о подарках вспомнил, — проворчал он, но уголки его губ дрогнули. Витя поймал взгляд официантки и мотнул головой: — Мне пиво. Самое холодное. И шашлык, чтоб тарелка полная. Он перевел взгляд на Анфису, ожидая ее заказа. Та, сделав вид, что глубоко задумалась, уставилась в меню. — Так-так-так... — она провела пальцем по списку. — Мне, пожалуйста... греческий салат. И... клубнику со сливками! — объявила она с торжествующим видом. Витя фыркнул. — Клубнику? После того как я пол-Ялты исходил с твоими пакетами, тебе бы что-то солидное, мясное. А ты — на десерт сразу. — А я хочу клубнику! — она упрямо поджала губы, но в глазах прыгали чертики. — Я заслужила. Тоже устала, между прочим. — Ладно, бог с тобой, — он сдался, откидываясь на спинку стула. Пока несли заказ, Анфиса снова полезла в пакеты. — Смотри, — она достала шелковый платок. — Твоей маме. Цвет ей пойдет, правда? Витя взял платок, нежно перебирая шелк в своих грубых пальцах. — Пойдет, — кивнул он, и голос его смягчился. — Спасибо, Фис. Я бы... я бы сам не догадался. — Я знаю, — она улыбнулась. — Поэтому я с тобой. Принесли его пиво и ее клубнику. Витя с наслаждением отпил из бокала, а Анфиса с видом гурмана откусила кончик ягоды, зажмурившись от удовольствия. — Ну что, — Витя поднял бокал, глядя на нее поверх пены. — За что пьем? За удачный шопинг? — За отпуск, — поправила она, поднимая свою ложку со взбитыми сливками, как бокал. — И за то, чтобы завтра на экскурсии ты вел себя прилично. — Обещаю хранить молчание, как партизан на задании, — с пафосом пообещал он и тут же добавил: — Если она продлится не больше двух часов. — Пчёлкин! — Шучу! — он рассмеялся, видя ее возмущенное лицо. — Буду самым образцовым туристом и слушать про каждую колонну. Довольна? — Довольна, — снова улыбнулась она. — Главное — вместе. — Главное — вместе, — тихо согласился он, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то серьезное и теплое, прежде чем он снова надел маску шутника. — Но если экскурсовод окажется занудой, я всё равно буду ворчать. Это моё святое право. Они сидели в уютном кафе, залитые вечерним солнцем, и их смех смешивался с общим гулом зала. Он доедал шашлык, она — клубнику, и в этом простом моменте не было ни бурь, ни драм. Только два человека, которые учились быть счастливыми в самых обычных, мирных вещах. К вечеру, усталые, но довольные, они вернулись в отель. Анфиса подошла к огромному окну, любуясь темнеющим морем. Первые звезды зажигались на небе, огни Ялты замигали вдоль берега. — Красота какая… — прошептала она. Витя подошел сзади, обнял ее за талию, прижавшись подбородком к ее макушке. — Пойдем плавать? — предложил он неожиданно, его голос звучал чуть хрипло от усталости, но с азартом. Анфиса от неожиданности даже подпрыгнула в его объятиях. — Ты с ума сошел?! — воскликнула она, обернувшись к нему. — Ночь же! Темно! Холодно! И страшно! Витя засмеялся. — Ну и что? Теплее, чем днем, между прочим, вода. И не страшно. Лунная дорожка. Романтика. Пошли. Освежимся перед сном. — Он подмигнул. — Я же с тобой. Не дам утонуть. Анфиса долго сомневалась, но его настойчивость и соблазн необычного приключения победили. Они спустились на почти безлюдный пляж. Ночь была теплой, море – чернильно-черным, лишь разбиваемым серебристой лунной дорожкой. Вода действительно оказалась приятно теплой. Они зашли по пояс. Анфиса снова держалась за его руку, но страх уступил место волнующему восторгу. Плавать в ночном море под звездами – это было что-то невероятное, почти мистическое. Они не заплывали далеко, просто барахтались у берега, смеялись, брызгались, смотрели на звезды, отражающиеся в воде. Это было волшебно. Очищающе. Вернулись в номер поздно, мокрые, счастливые, с кожей, покалывающей от соли. Анфиса сразу направилась в душ, чтобы смыть морскую соль. Пока вода шумно лилась, Витя, стоя у окна и вытираясь полотенцем, бросил взгляд на сумку Анфисы. Там лежал его телефон. Утренние звонки не давали ему покоя. Вдруг правда что-то случилось? Нервы взяли верх. Он быстро подошел к сумке, достал телефон. Батарея еще жива. Он набрал номер Саши Белого. Трубку взяли не сразу. Раздался сонный, хриплый и явно недовольный голос: — Пчёла? Ты обалдел совсем? На часы посмотри! Три ночи! Витя засмеялся, потирая затылок. — Сань, привет. Слушай, извини. Просто… вы звонили утром. Несколько раз. Что случилось? Всё в порядке? — Да елки-палки… — проворчал Белов, но голос его смягчился. — С документами одним накладка вышла. Щас всё в порядке, разобрались. Без тебя, представляешь? — В голосе Саши слышалась легкая издевка. — Вы как там? Отдыхаете или как? Витя хотел ответить, но в этот момент дверь ванной открылась. Из облака пара вышла Анфиса, завернутая в пушистый белый халат отеля. Ее волосы были мокрыми, лицо распаренным. Она увидела Виктора с телефоном у уха. Ее брови поползли вверх, на губах появилось игриво-недовольное выражение. "Ну вот, опять!" – ясно говорил ее взгляд. Витя, заметив ее, немного нахмурился, почувствовав себя пойманным школьником. — Всё, всё в порядке, мамуль, — быстро и неестественно бодро сказал он в трубку, отводя взгляд от Анфисы. — Вы как? Ничего не случилось? — Какая мамуля, Вить? — раздался смех Саши в трубке. — Ты нажрался что ли? Анфиса, поняв, с кем он говорит, хитро улыбнулась. Она быстрыми шагами подошла к нему и ловко выхватила телефон из его рук. — Алла Дмитриевна? — звонко и сладко спросила она в трубку, прекрасно зная, что это не она. На другом конце пауза, затем взрыв смеха. — Фис?! Ты тоже что ли под шафе? — захохотал Белов. — Или это у вас там такой розыгрыш? — Нет, Саш, не под шафе, — весело ответила Анфиса, бросая Вите победный взгляд. Он стоял, скрестив руки, с театрально-обиженным видом, но в глазах светилось одобрение ее наглости. — Просто шутим мы так. У вас там всё хорошо? Ничего экстренного? — Да, Фис, всё прекрасно, — заверил Саша, всё еще посмеиваясь. — Отдыхайте на здоровье. — Ну и замечательно! — Анфиса говорила бодро, но твердо. — Я тогда его телефон себе до конца отпуска заберу. Чтобы свой отпуск он морю посвятил, а не делам. Договорились? Иначе я на него очень обижусь. — Она сделала устрашающее лицо в сторону Вити. Белов снова засмеялся. — Хорошо, Фис. Давай, забирай. Пусть отдыхает. Без Пчёлкина неделю точно обойдемся. — Спасибо, Саш! Спокойной ночи! — Анфиса щелкнула кнопкой отбоя и с триумфальным видом швырнула телефон обратно в свою сумку, на самое дно. Затем повернулась к Вите, подбоченившись. — Пчёлкин, ты нахал! — заявила она с преувеличенной обидой, но глаза смеялись. — Дал слово! И тут же звонишь ночью Саше! Беспокоишь человека! Витя развел руками, изображая крайнюю степень раскаяния. Но в его глазах светилась искренняя благодарность. Она взяла на себя его тревогу, решила проблему, не устроив скандала. — Каюсь, командир, — сказал он, открывая объятия. — Виновен. Признаю. Наказание приму любое. Анфиса фыркнула и легким прыжком уселась к нему на колени, обвив руками шею. — Пока что ограничусь вот таким наказанием, — прошептала она, притягивая его лицо к своему. Их губы встретились – уже без горечи утра, без страха воды, а с теплом, смехом и соленым привкусом ночного моря, которое они только что покорили вместе. В номере пахло морем, шампунем и этим хрупким, завоеванным счастьем, которое они берегли как могли – день за днем, минута за минутой, на краю их сложного мира. Неделя в Ялте пролетела как один миг, насыщенный солнцем, морем, смехом и тем особым ощущением свободы, когда время теряет свою власть. И вот они уже стояли на пороге своей квартиры, загорелые, уставшие, но с каким-то особым, умиротворенным блеском в глазах. Возвращение в реальность давалось тяжело. Дверь закрылась, отсекая шум подъезда. Фил, запыхавшийся от подъема с тяжеленными сумками, с грохотом расставил их в прихожей. — Фух... Вы что там, все магазины в Ялте ограбили? — выдохнул он, вытирая лоб и с ухмылкой оглядывая гору багажа. — Это ты Фиске скажи, — Витя с облегчением выдохнул, ставя чемоданы поближе к спальне. — Ялта благодаря нам обогатилась! Да, Фисунь? Анфиса, ставя на пол очередной пакет, переполненный сувенирами, только фыркнула: — Уймись. Фил, спасибо, что помог. — Да не за что, — отмахнулся Валера, поправляя майку. — Ладно, пойду я. Вечером встретимся. — Он уже повернулся к двери. — Не забудьте только! — крикнул ему вдогонку Витя. — В шесть в «Жемчужине»! — Ага, — кивнул Филатов и вышел, притворив за собой дверь. Витя тяжело вздохнул, прошел в спальню и рухнул на кровать, не раздеваясь. Анфиса последовала за ним и присела рядом, ее плечи бессильно опустились. — Что-то я устала, — тихо, почти в никуда, сказала она. — Конечно, устала, — Витя повернулся на бок и обнял ее, притягивая к себе. Она тут же уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Все экскурсии, которые там были, за одну неделю просмотреть — это уметь надо, — усмехнулся он, его голос был глухим от усталости, но в нем слышалась ласка. — Да ну тебя! — она слабо ткнула его кулаком в бок, не открывая лица. — Самому же эти экскурсии понравились. Особенно в Ливадийский дворец. — Ну да, — он признал, проводя рукой по ее спине. — Это лучше, чем по магазинам ходить. — Перестань, — она наконец подняла на него взгляд. Ее глаза были уставшими, но спокойными. — Мы щас к твоим родителям? — Ну да, — кивнул Витя. — Вещи разберем и поедем. Мама звонила, ждет. Анфиса покачала головой, ее взгляд стал упрямым. — Нет. Завтра вещи разберем. — Она обвила его шею руками и прижалась щекой к его плечу. — Поехали к твоим. Сейчас. Я тоже по ним соскучилась. Витя посмотрел на нее с удивлением, затем его лицо озарила медленная, светлая улыбка. В ее словах не было усталой обязанности, а было искреннее желание. Это был еще один маленький мостик, перекинутый ею в его мир. — Ладно, командир, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Как скажешь. Поехали к родителям. Они поднялись с кровати, снова взялись за руки и вышли из квартиры, оставив гору нераспакованных чемоданов и пакетов в прихожей. Отпуск кончился, но что-то важное и настоящее, привезенное ими из Ялты, осталось с ними. И это что-то было гораздо ценнее всех сувениров, вместе взятых. Дорога до дома родителей Вити прошла в комфортном молчании. Анфиса смотрела в окно на проплывающие мимо знакомые улицы, и странное чувство покоя охватывало ее. Это не было похоже на тягостное возвращение в клетку. Скорее, на возвращение в гавань. Дверь им открыла Алла Дмитриевна. Ее лицо расплылось в такой радостной, сияющей улыбке, что все следы усталости будто смыло с лиц приехавших. — Наконец-то! — воскликнула она, тут же обхватывая обоих руками. — Заходите, заходите, родные мои! Павел! Приехали! Из гостиной донесся голос отца Вити: — Не ори, Алла, слышу! В прихожей пахло чем-то домашним, вкусным и уютным — пирогами, вареньем и лавандой. — Держите, пока не забыли, — Витя протянул матери большую красивую коробку крымских конфет и бутылку мадеры, а затем вручил отцу, появившемуся в дверях гостиной, длинную узкую коробку. — Это тебе, батя. Фиса выбирала. Павел Викторович, мужчина с седыми висками и спокойным, внимательным взглядом, взял коробку с некоторым удивлением. — Ну-ка, ну-ка... — Он открыл ее и достал галстук из плотного шелка, темно-синий в мелкий бордовый горошек. — О! Солидно. Спасибо, сынок. — Он кивнул и Анфисе. — И тебе спасибо, дочка. Алла Дмитриевна, тем временем, разворачивала свой подарок — тот самый шелковый платок. — Какая прелесть! Фисочка, золотце, спасибо! — Она тут же накинула платок на плечи и покрутилась перед зеркалом в прихожей. — Павел, смотри! — Красиво, очень красиво, — одобрил муж. — Заходите же, чего в прихожей торчите? Чай остывает. Они прошли на кухню. Пока Алла Дмитриевна хлопотала с чаем, Анфиса достала из сумки магниты. — А это вам на холодильник, — улыбнулась она, передавая сувениры. — Чтобы вспоминали о море. — Ой, какая прелесть! — обрадовалась Алла Дмитриевна, принимая магниты. — Сразу повешу! — Ну, рассказывайте, как вам наш Крым? — усаживая всех за стол, потребовала она. И они рассказывали. Вернее, в основном рассказывала Анфиса, с горящими глазами. Про море, про ночное купание, про экскурсии. Витя сидел рядом, откинувшись на спинку стула, положил руку ей на колено под столом, и просто слушал, изредка вставляя какое-нибудь замечание. — А этот ваш Ливадийский дворец, — подхватил Павел Викторович, — я там еще в семидесятых был. Красивое место. — А Витька-то наш, наверное, только и делал, что по ресторанам да по казино бегал, — с притворной суровостью заметила Алла Дмитриевна, подливая Анфисе чай. Витя фыркнул. — Мам, да мы с утра до вечера по экскурсиям мотались. Эта, — он кивнул на Анфису, — все карты изучила, все маршруты. Я, как привязанный, за ней ходил. — И правильно делал, — строго сказал отец, примеряя взглядом галстук к своей рубашке. — Культурно надо отдыхать. И галстуки хорошие выбирать, — добавил он с легкой улыбкой. Анфиса, ловя его взгляд, улыбнулась в ответ. Она видела, как Витя здесь, в кругу семьи, меняется. Спина распрямляется, уходит привычная напряженность в плечах, взгляд становится мягче. Он был здесь не Пчёлкиным, а просто Витей. Сыном. Когда они наконец собрались уходить Алла Дмитриевна нагрузила их контейнерами с пирогами и соленьями. — Чтобы не готовить завтра! — сказала она на прощание, крепко обнимая Анфису. — Приезжайте чаще, а? Скучаю я по вам. — Обязательно, — честно пообещала Анфиса, чувствуя комок в горле. Павел Викторович пожал Вите руку, а затем неловко, но тепло обнял Анфису за плечи. — Береги его, дочка. И себя тоже. Машина резко рванула от подъезда, и Витя тут же бросил взгляд на часы. — Опоздаем, черт возьми. Анфиса, глядя на его напряженный профиль, лишь усмехнулась и положила свою руку поверх его, лежащей на рычаге коробки передач. — Никуда они не денутся, Пчёлкин. Подождут. Не на совещание же мы идем, а друзей повидать. — Легко тебе говорить, — проворчал он, но пальцы его разжались и переплелись с ее пальцами. Небольшое, но знакомое напряжение стало понемногу покидать его плечи. Когда они вошли в «Жемчужину», их действительно уже ждали. За большим столиком в углу шумела привычная компания: Саша с Олей, Фил с Томой, Космос. Увидев их, все дружно заголосили. — Наконец-то! — крикнул Саша, поднимаясь им навстречу. — Мы уж думали, вы обратно в Ялту сбежали! — Да вот, родителей навестили, — отозвался Витя и оглядел стол оценивающим взглядом. — Что, уже без нас начали? — А ты как думаешь? — Фил протянул им бутылку. — Разливать будем? Пока Витя занимал свое место, вступая в шумный разговор с Сашей и Филом, Анфиса обошла стол, раздавая пакеты с сувенирами. — Это вам, чтоб не забывали, где мы были, — улыбнулась она, вручая свертки Томе, Оле и помахав магнитиком в сторону Космоса, который лениво поймал его одной рукой. — Ой, Фис, спасибо! — обрадовалась Тома, тут же заглядывая в пакет. Оля тихо поблагодарила,положив свой сверток рядом на стул. Через несколько минут общая беседа стала такой же шумной и легкой, как всегда. Поднимали тосты за отдых, за встречу, за дружбу. Витя, наливая себе и Анфисе, наклонился к ее уху. — Ну что, довольна? Всех одарила. — Ага, — она пригубила вино и посмотрела на него с теплой усмешкой. — А ты перестал ворчать, что опоздали. — Потому что водка хорошая, — парировал он, но в его глазах читалось что-то большее — удовлетворение от этого простого вечера с близкими людьми, от ее улыбки, от того, что все здесь, в безопасности и в сборе. Примерно через пару часов Оля, зевнув, потерла виски и потянула мужа за рукав. — Саша, пора, — ее голос звучал устало. — Бабуля с Ваней остались, уже поздно, он наверное капризничает. Саша, чье лицо порозовело от выпитого, кивнул, с некоторым усилием поднялся из-за стола и грубовато, но с теплотой потрепал Витю по плечу. — Ну, мы пошли. Рады, что вы вернулись, огоньки, — он хитро подмигнул Анфисе. — Отдохнули — теперь за работу, с новыми силами. Проводив их взглядами, компания ненадолго притихла, а затем снова погрузилась в разговоры и тосты. Еще через час Анфиса, почувствовав, как веки начинают слипаться, наклонилась к Вите, чтобы ее было слышно только ему, и положила руку ему на предплечье: — Может, тоже поедем? Я уже еле сижу. — Так рано еще же, — неохотя буркнул он, с недовольным видом наливая себе очередную стопку. — Только разошлись. — Витя, пожалуйста, — она настойчиво сжала его руку. — Я очень устала. — Ладно, ладно, — он тяжело вздохнул и отставил стопку. Через минуту поднялся, постучав ножом по бокалу. — Ребят! Мы поехали! Дел еще куча! — Да мы только сели! — пьяно и обиженно произнес Космос, размашисто жестикулируя. — Пусть едут, Кос, — перебил Фил, с пониманием глядя на их уставшие лица. — После дороги отдохнуть надо. — Пока, ребят, — помахала им Тома. — Фис, ты позвони мне на неделе, может, по магазинам походим. — Обязательно. Пока! — с облегчением улыбнулась Анфиса. Выйдя на прохладный ночной воздух, она глубоко вдохнула. Витя, немного покачиваясь, направился к водительской двери. — Дай ключи, я сяду за руль, — сказала она решительно. — Не надо, — он отмахнулся, садясь за руль. — Я в порядке. — Витя, ты выпил, — она остановилась у пассажирской двери, глядя на него с тревогой. — Ничего не случится, — он завел мотор. — Садись. Она нехотя села в машину, нервно пристегнувшись. Витя тронулся с места, и они медленно поехали по пустеющим улицам. Он вел машину осторожно, но Анфиса сидела напряженная, впиваясь пальцами в кожаную обивку сиденья. — Мы можем к Максу заехать? — тихо спросила она, глядя в боковое стекло. — Так время позднее, бандитка, — его голос прозвучал хрипло. — Он спит, наверное. — Не спит, — она покачала головой. — Пожалуйста, завези меня к брату. Мне нужно. Витя молча вздохнул, посмотрел на ее упрямый профиль и через пару перекрестков свернул в сторону знакомого дома. Он остановил машину у подъезда Макса. Анфиса взяла пакет с его подарками: дорогую мужскую туалетную воду, которую он когда-то упоминал, бритвенный набор, крымский чай и набор магнитов. Ее руки слегка дрожали. — Подождешь? — спросила она, нервно сжимая ручку пакета так, что пластик затрещал. — Подожду, — кивнул Витя, его взгляд стал серьезным и внимательным. — Если что… я тут. Анфиса глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, и вышла из машины. Сердце колотилось где-то в горле. Она вошла в подъезд, пахнущий старым линолеумом и пылью, и позвонила в знакомую дверь. Раздались тяжелые шаги, дверь открыл Макс. Он выглядел усталым, в простой футболке и штанах, его волосы были взъерошены. Увидев ее, он замер, его лицо не выражало ничего, кроме глубочайшего изумления. — Фис. Заходи, — наконец выдавил он, отступая вглубь прихожей. Она зашла в небольшую, аскетично обставленную квартиру, где пахло кофе и одиночеством. Тишина повисла тягучая, неловкая, резала уши. — Я… мы вернулись, — начала она, с трудом подбирая слова. — Из Ялты. Привезла тебе… — она протянула пакет, чувствуя, как горит лицо. — Вот духи, которые ты хотел, бритва, чай крымский, магниты. Макс посмотрел на пакет, потом на нее. В его глазах бушевала буря – обида, боль, недоумение, а где-то глубоко – всё та же братская любовь, которую он не мог скрыть. Он не взял пакет, руки его оставались прижатыми к бокам. — Спасибо, — сказал он глухо, отводя взгляд. — Но не надо, Фис. Мне не нужны подарки, купленные за его деньги. Да и откупать меня не нужно. Анфиса почувствовала, как комок подкатывает к горлу, а перед глазами встает влажная пелена. Она поставила пакет на ближайший стул с глухим стуком. — Это не откуп, Макс, — прошептала она, и голос ее предательски дрогнул. — Это просто подарок. От сестры. Которой… очень жаль, что так получилось. Которая любит тебя. И просит прощения. За ложь. За то, что не доверилась тогда. — Она сглотнула, пытаясь сдержать слезы. — Я была дурой. Но… он мой выбор. И я не могу без него. Даже зная всё. Макс смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, его лицо было каменным. Потом его плечи бессильно опустились, и он сдавленно вздохнул, словно с него сняли невыносимую ношу. Он сделал шаг вперед и открыл объятия, и в этом жесте была вся его тоска и прощение. — Иди сюда, дурочка. Она бросилась к нему, обвивая руками его крепкую шею, пряча мокрое от слез лицо в его плечо. Слезы, сдержанные все это время, хлынули ручьем, и она разрыдалась, ее тело сотрясали судорожные рыдания. — Прости, Сим… Прости меня, пожалуйста — Тихо, Фис, тихо, всё, — он гладил ее по спине большими, неумелыми ладонями, как в детстве, когда она приходила жаловаться на соседских мальчишек. — Я тоже погорячился. Наговорил лишнего. Ты моя сестра. Всегда ей будешь. — Он крепче обнял ее, прижимая к себе. — Но подарки не возьму. Просто... приходи чаще. Без повода. Поговорим. Они постояли так минуту, молча, в тишине квартиры, нарушаемой лишь ее сдерживаемыми всхлипами. Потом Макс осторожно отстранился, большим пальцем вытер ей мокрые щеки. — Чай будешь? — Не могу, — Анфиса улыбнулась сквозь слезы, сама вытирая лицо рукавом. — Витя ждет внизу. В машине. — Ладно, — тихо сказал Макс и, взяв пакет со стула, настойчиво вернул его обратно в ее дрожащие руки. — Я люблю тебя, сестрёнка. Если что, дверь моей квартиры для тебя открыта всегда. Помни это. — Спасибо, — Фиса чмокнула брата в щёку, еще раз крепко, изо всех сил обняла его, чувствуя, как на душе становится светлее, и с пакетом вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Анфиса вышла из подъезда, сжимая в руке пакет с неподнявшимися подарками. Ночной воздух обжег ее влажные щеки. Возле машины, прислонившись к дверце, курил Витя. Он резко выпрямился, увидев ее, и отшвырнул бычок. — Что такое? — его голос прозвучал резко, он внимательно вгляделся в ее заплаканное лицо. — Обидел? Она покачала головой, сжимая губы, чтобы они не дрожали. — Нет. Всё хорошо. Но подарки не взял. — Ну и хер с ним, — буркнул Витя, но в его глазах читалось не раздражение, а скорее облегчение, что ничего хуже не случилось. — Чего ревешь-то? — Я просто очень соскучилась по нему, — выдохнула она, и голос снова предательски дрогнул. Он не стал говорить ничего. Просто шагнул к ней, грубовато обнял за плечи и притянул к себе. Она уткнулась лицом в его шею, в запах табака, одеколона и чего-то безусловно своего, родного, и снова дала волю слезам, на этот раз тихим, очищающим. — Вы помирились? — спросил он через минуту, его губы коснулись ее виска. — Помирились, — кивнула она, всхлипывая, как ребенок. — Ну вот. Значит, всё хорошо. Да? — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и большим пальцем смахнул слезу с ее щеки. — Да, — прошептала она, и впервые за этот вечер ее улыбка стала по-настоящему легкой. — Хватит сырость разводить, бандитка, — его голос снова приобрел привычные насмешливые нотки, но в нем не было ни капли злобы. — Поехали домой? — Поехали. Он чмокнул ее в мокрую от слез щеку, открыл дверь и легким толчком помог ей устроиться на пассажирском сиденье. Сам обошел машину, сел за руль, тяжело вздохнул и завел мотор. Машина тронулась. Анфиса прислонилась головой к прохладному стеклу, наблюдая, как плывут мимо огни фонарей. Слезы постепенно высыхали, оставляя после себя странное, но пронзительное чувство покоя. Самое страшное было позади. Она посмотрела на Витю. Он сосредоточенно вел машину, его профиль в свете встречных фар казался усталым, но спокойным. Он был здесь. Рядом. И брат снова был в ее жизни. Пусть не все раны зажили, пусть не все мосты были восстановлены, но главное — они были. И этого пока было достаточно. Глубокое, всепоглощающее облегчение накрыло ее с головой, и она закрыла глаза, наконец позволяя усталости взять верх над всеми переживаниями этого долгого, безумно сложного и безумно важного дня. Они ехали домой. *** Холодный октябрьский вечер окутал город сырым промозглым туманом. Редкие прохожие кутались в плащи и пальто, спеша по своим делам. Дождь, то усиливаясь, то затихая, монотонно барабанил по асфальту и крышам автомобилей, превращая опавшие листья в скользкую коричневую кашу. Анфиса, подобрав полы своего не самого нового демисезонного пальто, почти бежала по знакомому маршруту, стараясь уберечь от непогоды драгоценную картонную коробку с тортом "Прага" — настоящим дефицитом, за которым ей пришлось отстоять изматывающую очередь в единственной кондитерской, где еще оставались хоть какие-то сладости. Подбежав к знакомому подъезду девятиэтажки, она с облегчением обнаружила, что дверь перед ней приоткрывает пожилая женщина. — Проходи, родная, проходи, а то промокнешь до нитки, — просипела старушка, с трудом удерживая непослушную дверь. — Спасибо вам огромное! — почти впрыгнула внутрь Анфиса, чувствуя, как с плеч спадает напряжение. Знакомый запах подъезда — смесь сырости, лака для пола и чьей-то жареной рыбы — встретил ее как старого знакомого. Они медленно поплелись вверх по скрипучей лестнице — лифт, как это часто бывало, снова не работал, украшенный криво висящей табличкой «Не исправен». — А я тебя, милая, что-то раньше не видела, — сказала соседка, останавливаясь на площадке перевести дух. — К кому пожаловала? — Да я к брату, — сбивчиво ответила Анфиса, снова поправляя выбившуюся мокрую прядь волос. — В гости. — К брату? — женщина прищурилась, с любопытством, но беззлобно разглядывая ее. — А к кому именно? — К Максиму Карельскому. Лицо старушки тут же озарилось самой доброй улыбкой. — А-а-а, Максимка! Да он у нас золотой человек! Сосед мой. И сумки мои донесет, и когда у меня давление было, на своей машине до больницы довез... Такой редкостный, отзывчивый. Не то, что нынче многие, — она многозначительно хмыкнула. — Ага... — Анфиса с теплой, почти материнской гордостью улыбнулась, слушая эти похвалы. Дойдя до нужного этажа, она постучала в знакомую, слегка облупившуюся дверь. Та открылась почти мгновенно, и на пороге появился Макс, в своем привычном домашнем виде — потертые джинсы и просторной футболке. — О, Фис! Какими судьбами? — его лицо расплылось в искренней, широкой улыбке. — Заходи быстрее, тут сквозняк! — Привет. Я не помешаю? — она переступила порог, снова стряхивая с себя налипшую влагу. — Да брось ты, — он помог ей снять промокшее пальто и, заметив соседку, тут же вежливо кивнул. — Здравствуйте, тётя Зина! — Здравствуй, Максимушка! Не задерживаю, не задерживаю! — та с одобрительным подмигиванием направилась к своей двери. Макс прикрыл дверь и повернулся к сестре. —Ну что, чайку, как в старые добрые? — предложил он, направляясь к тесной, но уютной кухне. — Ага, — Анфиса прошла за ним, с наслаждением ощущая домашнее тепло. — Я вот гостинец притащила. Боевой трофей. — Опа, «Прага»! — он оценивающе свистнул, доставая из шкафа заварной чайник. — Это что за повод такой? Просто так? — Не-а, не угадал, — она уселась на стул, и ее глаза заискрились заговорщицким блеском. — Повод есть. И очень даже серьезный. — Да ну? — Макс, насыпая в чайник заварку, обернулся к ней. — И какой же, интриганка? — Я трудоустроилась, — наконец выпалила она, расплываясь в улыбке не в силах более сдерживать переполнявшую ее радость. — В детскую больницу. Педиатром. Как и хотела. Реакция брата была мгновенной и бурной. Он бросил на стол пачку с чаем и, подхватив ее, с размаху покружил по тесной кухне, задев локтем холодильник. — Фиска, родная, ну ты даешь! Молодец! Я тобой горжусь, сестренка! — он поставил ее, всё еще не выпуская из объятий, и крепко прижал к себе. — И самое главное! — Анфиса, запыхавшись и смеясь, отстранилась, глядя ему прямо в глаза с торжествующим вызовом. — Сама! Без единой помощи, протекции или звонка Вити! А ты говорил, что я полностью от него завишу! Макс с легким, почти незаметным смущением потрепал ее по мокрым от дождя волосам и наконец вернулся к приготовлению чая. — Ты первый, кто об этом узнал, — тихо, почти шепотом, сказала она ему вслед. — Серьезно? — он обернулся, искренне удивленно подняв брови. — Прям даже ему еще не сказала? — Прям даже ему, — она покачала головой, и ее взгляд стал серьезным. — Роднее тебя у меня всё равно никого нет и не будет. Ты ведь больше не злишься на меня? Макс, разливая закипающую воду по чашкам с яркими цветочками, тяжело вздохнул. — Злиться-то не злюсь, Фис, — сказал он, ставя перед ней парящую чашку. — Но считать, что твоя жизнь с этим Пчёлкиным — одна сплошная чертовщина, не перестану. Ошибка это. — Макс, не начинай, пожалуйста, — взмолилась она, закрывая глаза, как будто это могло остановить его. — Что не начинай? — он присел напротив, его взгляд стал пристальным и жестким, каким она помнила его с детства, когда он был по-настоящему серьезен. — А где он сейчас, твой рыцарь? А? На работе? На «важных переговорах»? — На работе, — уверенно, почти вызывающе кивнула Анфиса, но ее пальцы сами собой сжались вокруг горячей чашки так, что костяшки побелели. — Уверена? — не отступал брат, его голос стал тише, но от этого еще более весомым. — А по-моему, он щас опять с какой-нибудь бабой. У него там, в «офисе», вечно «срочные дела» находятся, когда тебя рядом нет. — Хватит! — резко, почти крикнула она, с силой хлопнув ладонью по столу, отчего чашки звякнули. — Нет, не хватит! — он тоже повысил голос, в его глазах вспыхнули знакомые искры гнева и беспокойства. — Я твой брат, Фис! Твой старший брат! Я имею полное право говорить то, что думаю! И имею право бояться за тебя! Она смотрела на него, по ее лицу пробежала тень боли и обиды, но губы упрямо сжались в тонкую ниточку. — Ладно. Говори. Высказывайся. Делай что должен. Но я всё равно останусь с ним. Это мой выбор. Они сидели друг напротив друга за старым кухонным столом, над которым висел пар от чая, и напряженное молчание повисло между ними тяжелым покрывалом. За окном с новой силой зашуршал дождь, смывая в темноту последние пожухлые листья и огни окон. Их спор, давний и болезненный, не был закончен. Он только что получил новую порцию горького топлива. Но в этой тесной, пропахшей чаем и домашностью кухне, за праздничным тортом «Прага», они, по крайней мере, снова были вместе. Брат и сестра. И это перевешивало все их разногласия, все обиды и весь страх за будущее. *** Витя остановил свою машину напротив внушительного особняка Беловых. Еще днем Саша позвонил, прося заехать за какими-то срочными документами. Подойдя к тяжелой дубовой двери, Витя нажал на кнопку звонка. Спустя пару секунд дверь открылась. На пороге стояла Оля. Она была в темном шелковом халате, подпоясанном на талии, волосы небрежно собраны в низкий хвост. Ее лицо, обычно такое ухоженное и спокойное, выглядело уставшим, а под глазами легли тени. — Витя? Привет, — ее голос прозвучал тихо, безжизненно. Она отступила, пропуская его. — Проходи. — Привет, Оль, — он переступил порог, скинул кожаное пальто и разулся. — Саша дома? — спросил он, слегка нервно проводя рукой по волосам. — Он звонил, просил какие-то бумаги забрать. — Его нет, — Оля медленно повела его в гостиную. — Проходи, я сейчас ему позвоню. Чай будешь? — Нет, спасибо, — Витя прошел за ней в просторную, богато обставленную гостиную, чувствуя себя не в своей тарелке. Оля взяла со столика громоздкий сотовый телефон. Ее пальцы слегка дрожали. — Алло, Саша? Ты где?.. Тут Витя приехал, ты ему какие-то документы отдать хотел... А где они лежат?.. Хорошо... Ты сегодня не придешь?.. Почему?.. Ясно. Пока. Она положила трубку с таким глухим стуком, будто это был камень. Не говоря ни слова, она вышла из гостиной и направилась в кабинет мужа. Витя видел, как ее плечи напряжены, как она старается держать спину прямо, но внутри у нее всё рушится. Она знала. Знала, что все Сашины «срочные дела» и «завалы на работе» — лишь ширма, прикрывающая его измены. Она вернулась, протянула Витe плотный конверт. — Держи. Саша сегодня не придёт. Она опустилась на диван рядом с Пчёлкиным, но не смотрела на него, уставившись в темное окно, за которым моросил всё тот же нудный дождь. Витя видел, как она сжимает кулаки, пытаясь сдержать подступающие слезы. — А Ванька где? — спросил он, стараясь отвлечь ее, и отложил конверт на низкий столик. — У бабули, — голос ее сорвался. — Отвезла его. Он постоянно спрашивает: «Где папа? Где папа?» А папа... папа загулял. — Она с трудом сглотнула комок в горле и резко повернулась к нему, ее глаза блестели от непролитых слез. — Вить, скажи честно, ты же сейчас из офиса? Значит, Саши там не было? — Оль... — он попытался уйти от ответа. — Ясно. Не было, — она прошептала с горькой уверенностью. — Он опять у этой... Ани? Или как ее там? — Оль, не надо так, — он потянулся к ней, но она отстранилась. — У нас и вправду сейчас завал. Дела серьезные... — Врёшь! — она вдруг вспыхнула, вскочив с дивана. — Я не дура, Витя! Я чувствую! Я всё вижу прекрасно! Он дома уже неделю не появляется! А если появляется... — ее голос снова дрогнул, — от него за километр несет чужими духами! — Она снова села, закрыв лицо руками. Ее плечи затряслись. — Не понимаю... Что я сделала не так? Дома всегда порядок, еда на плите... Сына родила... Одежду дорогую покупаю, чтобы ему нравилось... А он... — она не смогла продолжать, ее слова потонули в рыданиях. Витя, не раздумывая, переместился рядом и осторожно обнял ее. — Оленька, ты чего? Успокойся, — его голос, обычно такой резкий и уверенный, теперь звучал непривычно мягко. Он гладил ее по спине, чувствуя, как она вся дрожит. — Просто сейчас период такой... сложный. — Какой период? — она вырвалась из его объятий, смотря на него мокрыми от слез глазами. — Я понимаю, ты его друг, ты будешь его защищать... Но ты меня пойми! Посмотри на ситуацию не как его друг! — Я вижу, — тихо сказал Витя, его взгляд стал серьезным и печальным. — Я всё понимаю, Оль. Поверь. Он смотрел на нее — на ее заплаканное, но все такое прекрасное лицо, на растрепавшиеся пряди волос, прилипшие к щекам. И ему захотелось не просто утешить, а вернуть ей хоть каплю ее достоинства. — Знаешь, — начал он, заставляя свой голос звучать легче, — если бы в Голливуде были хоть каплю умнее, они бы давно уже стояли тут в очереди, умоляя тебя сниматься. Только вряд ли у них хватило бы денег, чтобы заплатить столько, сколько ты стоишь. Оля смотрела на него с недоумением, слезы все еще текли по ее щекам. — А когда ты улыбаешься, — продолжал он, мягко смахивая слезу с её щеки, — там, наверное, объявляли бы национальный праздник. Потому что такое зрелище дорогого стоит. Красивее тебя я никого не видел. И вряд ли увижу. Она всхлипнула, но уголки ее губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку сквозь слезы. — Врешь, Пчёлкин, — прошептала она, но в ее глазах появилась искорка, крошечный проблеск света. — Никогда в жизни не врал так искренне, — парировал он, и сам не мог сдержать легкую улыбку, видя, как ее напряженные плечи наконец расслабляются. Он продолжал говорить ей тихие, ободряющие слова, шутить, вспоминать какие-то смешные моменты из прошлого, пока ее рыдания не сменились тихими всхлипами, а затем и вовсе утихли. Она сидела, прижавшись к нему, слушая низкий тембр его голоса, и в изможденной душе наступало странное, хрупкое затишье. И тут, в этой тишине, она подняла на него взгляд. В ее глазах была такая смесь боли, одиночества и благодарности, что он замер. Она медленно приблизила свое лицо к его и мягко, почти неслышно, прикоснулась губами к его губам. Витя остолбенел. Весь его мир сузился до этого прикосновения. Сердце заколотилось где-то в горле. Секунду он не двигался, парализованный шоком и тем запретным чувством, что он так долго таил в себе. А потом что-то в нем сорвалось с цепи. С низким, сдавленным стоном он ответил на поцелуй. Глубоко, страстно, забыв обо всем на свете. Его руки сами собой обвили ее, прижимая к себе, впиваясь пальцами в тонкую ткань халата. Оля, казалось, тоже потеряла голову. Ее пальцы вцепились в его рубашку, она отвечала на его поцелуй с такой же яростью отчаяния, кусая его губы, словно пытаясь через боль выплеснуть всю свою накопившуюся обиду. В пылу она стала расстегивать пуговицы его рубашки, ее дыхание стало частым и прерывистым, грудь вздымалась под шелком. Витя, ведомый инстинктом и давней, тайной страстью, распахнул ее халат. Под ним было лишь ажурное черное белье, подчеркивающее хрупкость ее фигуры. Он снова захватил ее губы в поцелуй, сжимая в ладонях ее тонкую талию, чувствуя, как всё внутри него горит, а в ушах стоит нарастающий гул. И тут Оля резко оторвалась, ее глаза широко раскрылись, полные ужаса и осознания. — Подожди... Стой... Это неправильно. Так нельзя... — Можно, Оль, — его голос звучал хрипло, он был опьянен ею и моментом, ее близостью, которую он так долго отрицал. — Можно. — И он снова поцеловал ее, уже не давая опомниться, сметая ее последние сомнения. На этот раз она не сопротивлялась, ее тело обмякло в его объятиях, издав тихий, сдавленный стон капитуляции. Он поднял ее на руки — она была удивительно легкой — и уложил на широкий диван, смахнув на пол бархатную подушку. Их любовь была порывистой, стремительной, продиктованной годами подавленного влечения и сегодняшней болью. Витя был грубоват, его пальцы оставляли легкие красные полосы на ее белой коже, когда он срывал с нее последние лоскуты одежды. Но сквозь эту грубость пробивалась какая-то невысказанная нежность, бережность. Он покрывал ее шею, ключицы, грудь горячими поцелуями, а его руки исследовали каждую линию ее тела с почти благоговейным трепетом, который он никогда и никому не показывал. Оля металась под ним, ее ноги обвились вокруг его бедер, ее пальцы впились в его спину, оставляя следы. Она не произносила ни слова, только тяжело дышала и временами глухо стонала, закусывая губу, чтобы не кричать. В ее глазах, когда она на мгновение открывала их, плескалось то же безумие, что и в его, — смесь восторга, стыда и животной, всепоглощающей страсти. Когда он вошел в нее, она резко вскрикнула, и ее тело напряглось, а затем полностью отдалось ему. Он двигался сильно и властно, но его ладони, лежавшие на ее бедрах, были удивительно мягкими. Он смотрел на ее лицо, залитое страстью, на ее полуоткрытые губы, и в этот момент для него не существовало ничего, кроме нее. В самый последний момент, чувствуя нарастающую волну, он с трудом сохранил остатки рассудка. С глухим, сдавленным стоном, похожим на рык, он резко отстранился, и горячая влажность разлилась на ее животе, резко контрастируя с прохладой воздуха. Они лежали в гробовой тишине, тяжело дыша, приходя в себя. Оля прижалась щекой к его плечу, и какое-то время в комнате было слышно только их затухающее дыхание и тиканье напольных часов в углу, отсчитывающих секунды их предательства. Потом она медленно отстранилась. Ее лицо снова стало маской ужаса и раскаяния. — Господи... — прошептала она, глядя в пустоту. — Что мы натворили? — Ее глаза снова наполнились слезами, на этот раз стыда и отчаяния. — Оленька, успокойся, — снова попытался он ее обнять, но она отпрянула, как от огня. — Витя, уходи. — Погоди... — Уходи, Витя! — ее голос сорвался на крик, истеричный и полный боли. — Это ошибка! Так не должно было случиться! Уходи, пожалуйста, уходи! Она снова разрыдалась, закрыв лицо руками, ее тело содрогалось от рыданий. Витя молча, с каменным лицом, поднялся с дивана. Он молча оделся, не глядя на нее, чувствуя тяжесть содеянного в каждой клетке. Затем обернулся. — Поговорим? — Не сейчас, — она мотнула головой, не открывая лица. — Уйди. Я прошу тебя. Он вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь. Сел в свою машину, схватился за руль так, что костяшки побелели, и долго сидел так, глядя в темное окно дома, где только что переступил грань, за которую нельзя было заходить. А дождь всё лил и лил, смывая следы его машины и словно пытаясь смыть грех, который теперь навсегда останется между ними. Дорога домой промелькнула как один сплошной, размытый кошмар. Витя почти не помнил, как вел машину. Перед глазами стояло заплаканное лицо Оли, а на губах всё еще чувствовался ее вкус — смесь дорогих духов и горькой соли слез. Он чувствовал себя грязным, предателем, и эта тяжесть давила на грусть, не давая дышать. Он заглушил двигатель у своего дома и еще несколько минут сидел в полной темноте салона, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и хоть как-то прийти в себя. Наконец, с тяжелым вздохом, он вышел из машины и медленно побрел к подъезду. Ключ едва повернулся в замке. Дверь открылась, и его встретил яркий свет и теплый, уютный запах жареного мяса и чего-то сладкого. Из гостиной выскочила Анфиса. Ее лицо сияло такой радостной, беззаботной улыбкой, что у него внутри всё болезненно сжалось. — Витя! — она бросилась к нему, обвила его шею руками и звонко чмокнула в щеку. — Привет! Я так ждала тебя! — Привет, — его голос прозвучал глухо и отстраненно. Он аккуратно, но твердо взял ее за запястья и освободился из объятий, первым делом потянувшись снять пальто. Улыбка на лице Анфисы померкла, сменилась настороженным недоумением. — Что-то случилось? — спросила она, внимательно вглядываясь в его отвернувшееся лицо. — Нет, — отрезал он, вешая пальто и стараясь не встречаться с ней взглядом. — Ну, ладно... — она сделала шаг назад, но снова попыталась вернуть легкую атмосферу. — Я ужин приготовила. И шампанское купила. У нас сегодня повод есть! — она снова улыбнулась, но теперь эта улыбка была более неуверенной, вымученной. — Я на работу устроилась. В детскую больницу. — Молодец, — тихо, абсолютно безэмоционально бросил он через плечо и, не останавливаясь, направился прямиком в свой кабинет. — Я есть не буду. Работы много. Он вошел в кабинет и резко, с глухим стуком, захлопнул дверь, оставив Анфису одну посреди прихожей в ее нарядном платье, с развевавшимися надеждами и остывающим ужином. Она стояла несколько секунд, не в силах пошевелиться, ощущая, как ледяная волна разочарования накатывает на нее. Потом, собрав волю в кулак, она подошла к двери кабинета и, не решаясь сразу войти, тихо постучала. Ответа не последовало.Она медленно открыла дверь. Витя стоял спиной к ней, у большого окна, глядя в ночную тьму. Его поза была напряженной, плечи неестественно подняты. — Давай... давай хотя бы часик посидим? — тихо, почти умоляюще, сказала она. — Я же два часа у плиты простояла. Хотела сделать тебе приятно. Он резко обернулся. Его лицо было искажено раздражением и какой-то посторонней, непонятной ей яростью. — Фис, ты чё, глухая?! — его голос прозвучал как удар хлыста, заставляя ее вздрогнуть. — Я тебе русским языком сказал — у меня работа! Какой нахрен ужин?! Не до тебя сейчас! Он не кричал, но в его шипящем, сдавленном шепоте было столько злобы и отчуждения, что у Анфисы перехватило дыхание. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых медленно угасал последний огонек надежды. Она не сказала ни слова. Медленно, как автомат, отступила назад и закрыла дверь, на этот раз уже с своей стороны. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине квартиры. Анфиса побрела на кухню. Ее взгляд упал на красивый сервированный стол, на салат «Оливье», на запотевшую от холода бутылку «Советского» шампанского, на нетронутый пирог. Она молча принялась убирать всё это. Сначала тарелки, потом салатники. Ее движения были медленными, механическими. Она пыталась проглотить подступивший к горлу горький комок обиды и непонимания, но он не проходил, давя на грудную клетку и застилая глаза влажной пеленой. Радостный вечер, который она так ждала, превратился в горькое разочарование, а виновник этого заперся в своем кабинете, словно в крепости, отгородившись от нее стеной из чужих проблем и своего внезапного, жестокого равнодушия. За тяжелой дверью кабинета воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь прерывистый, тяжелый звук его собственного дыхания. Витя стоял, уперевшись ладонями в подоконник, с такой силой, что пальцы побелели. В ушах еще стоял ее счастливый, взволнованный голос: «Я на работу устроилась». И его собственный, отвратительный, полный незаслуженной злобы ответ. Внутри него бушевал ураган из чувств, таких яростных и противоречивых, что он готов был разорваться. Перед глазами снова всплыло лицо Оли — искаженное болью, потом страстью, а затем — ледяным ужасом и раскаянием. Чувство вины за то, что он только что совершил, жгло его изнутри, как раскаленный шлак. Он предал своего лучшего друга. Он воспользовался отчаянием его жены. Он был последним подонком. А потом он видел лицо Анфисы — сияющее, полное любви и надежды, и как это сияние медленно гасло под его жестокими словами. Он видел, как дрогнули ее губы, как боль отразилась в ее широко раскрытых глазах. И эта боль, которую он причинил, была почти невыносима. Ему хотелось кричать, бить кулаками о стену, сломать что-нибудь, лишь бы заглушить этот голос совести и отвращения к самому себе. Он оттолкнулся от подоконника и провел руками по лицу, словно пытаясь стереть с себя следы чужих губ и чужих слез. Но они впились в него, как клеймо. Он чувствовал себя грязным. Гораздо грязнее, чем после любой разборки в своем мире. Там были понятные правила. А здесь он перешел черту, за которой не было оправданий. Он услышал сдержанные звуки с кухни — глухой стук посуды, скрип открываемой дверцы холодильника. Он представил, как она молча, с опущенной головой, убирает праздничный ужин, который готовила для него. И эта картина причиняла ему почти физическую боль. В нем боролись дикое желание выйти, обнять ее, попросить прощения, и всепоглощающая потребность остаться в одиночестве, зализывать свои раны и тонуть в собственном презрении. Он не двинулся с места. Остался стоять в темноте кабинета, прислушиваясь к тихим звукам жизни за дверью — жизни, которую он только что так грубо и безжалостно оттолкнул. Чувство тяжелой, холодной пустоты медленно заполняло его изнутри, вытесняя ярость и оставляя лишь горькое, невыносимое осознание содеянного. Он проиграл. Не Саше, не конкурентам, а самому себе. И проиграл сокрушительно.