Иллюзия спасения

Город окутала тьма. Фонари горели ровным жёлтым светом, разгоняя темноту, но не до конца — во дворах было сумрачно, и только окна домов светились тёплыми квадратами, напоминая о том, что внутри кто-то есть. Улицы опустели, только редкие машины проезжали мимо, и ветер гонял по асфальту прошлогодние листья. Они ехали домой в комфортной тишине. Егор не включал радио, не пытался заговорить — просто вёл машину, иногда поглядывая на Анфису. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в окно. Думала о своём. О том, что Соня сказала. О том, что Наташа говорила. О том, что Макс, кажется, был бы рад. Машина остановилась у подъезда. Они вышли, поднялись на её этаж. — Пока, — сказала Анфиса у двери, поворачиваясь к нему. — Спокойной ночи, — Егор улыбнулся. — Тебя, наверное, уже генерал Наталья потеряла. Анфиса улыбнулась. Представила, как Наташа ходит по кухне, поглядывает на часы и ворчит. И от этого стало немного теплее. Она подумала немного, потом шагнула вперёд и поцеловала его в щеку. Губы коснулись его кожи — тёплой, чуть шершавой от вечерней щетины. Егор замер на секунду, потом улыбнулся — своей мягкой, тёплой улыбкой, от которой у неё сжималось сердце. — Попробуем? — спросил он, глядя на неё. Анфиса посмотрела в его глаза — ясные, спокойные, без требований и претензий. Он не давил, не торопил. Просто ждал. — Попробуем, — ответила она и пожала плечами, будто речь шла о чём-то незначительном. Но внутри уже всё перевернулось. Она подумала о том, что это ошибка. Что она не должна этого делать. Что она любит Витю, а не его. Что всё это — обман, который рано или поздно раскроется, и Егору будет больно. А она не хотела делать ему больно. Он был хорошим. Слишком хорошим для неё. Но тут же другую мысль — эгоистичную, почти постыдную — она заслуживает быть любимой. Не преданной, не обманутой, не терпящей измены и ложь. А просто — любимой. По-настоящему. Без игр, без пари, без двойного дна. Она заслуживает счастья. Даже если это счастье — не с тем, кого она любит. А с тем, кто любит её. — Спокойной ночи, — сказала она тихо. — Спокойной ночи, — ответил Егор. Он не стал её задерживать. Не попытался поцеловать в ответ. Просто улыбнулся и пошёл к лестнице, оставляя её одну у двери. Анфиса смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом открыла дверь и зашла в квартиру. На кухне горел свет. Наташа, услышав шаги, выглянула в коридор. — Всё нормально? — спросила она с надеждой. — Нормально, — ответила Анфиса, снимая куртку. Она не стала рассказывать про Соню. Не стала говорить про Витю и его план. Просто прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в одну точку. На подушке всё ещё лежало письмо. Анфиса знала, что рано или поздно снова его достанет. Перечитает. Заплачет. Спрячет обратно. Но не сегодня. Сегодня она решила попробовать. Попробовать быть с тем, кто её любит. Попробовать забыть того, кто её предал. Получится ли — она не знала. Но хотя бы попробовать стоило. *** В офисе царила гнетущая атмосфера. Пчёлкин с самого утра ходил без настроения. Точнее, с таким настроением, что лучше бы он вообще не ходил — а сидел где-нибудь в углу и молчал. Но Витя не умел молчать. Под горячую руку попали все. Люда, которая принесла кофе не вовремя. Шмидт, который позвонил с каким-то рабочим вопросом. Даже охранник на входе, который, как показалось Вите, слишком медленно открывал дверь. Космос, неудачно отпустивший пошлую и ненужную шутку про Анфису, теперь сидел в кресле обиженный. Под глазом красовался свежий синяк — после той шутки началась драка. Витя сорвался мгновенно, даже не успев подумать. Космос не ожидал — пропустил первый удар, потом попытался ответить. Растаскивал их Фил, который оказался рядом. С тех пор Космос молчал. Злился. Но молчал. Валера собирался на съёмочную площадку быстрее обычного. Он устал находиться в этом офисе. За пару часов из-за Вити ему пришлось разнимать драку, ходить следом за Пчёлкиным, чтобы тот снова на кого-нибудь не накинулся с кулаками, а потом ещё извиняться перед теми, кому Витя нагрубил. Валера не привык оправдываться за чужие выходки, но сегодня пришлось. Причина такого настроения никому не была ясна, кроме самого Вити. А Витя знал. И от этого знания хотелось крушить всё вокруг. Сегодня утром, когда он только собирался на работу, раздался звонок. Соня. Он взял трубку, думая, что она будет докладывать о своих успехах — как там дела с архитектором. Но она заговорила о другом. Голос у неё был такой — довольный, почти сладкий. Она сказала, что они с женихом улетают раньше. Прямо сегодня. А потом, не давая ему опомниться, выложила правду. Соня призналась, что не выполнила его задание. Но не просто не выполнила — сделала всё наоборот. Она не отбивала Егора. Она помогала ему. Сближала его с Анфисой. Специально. Из-за той старой обиды за квартиру, про которую он уже и думать забыл. А она — нет. Она помнила. И дождалась своего часа. — Это тебе за тот раз, Пчёлкин, — сказала она напоследок. И повесила трубку. Витя тогда замер посреди комнаты с телефоном в руке. Хотелось разбить аппарат вдребезги, но он сдержался. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели. Вот уже полчаса он стоял у окна в офисе с сигаретой, смотрел на серое утреннее небо и молчал. Думал о том, что сам всё это организовал. Сам придумал этот дурацкий план. Сам дал Соне деньги. Сам подставился под её месть. Дурак. Самоуверенный, глупый дурак. Валера тяжело вздохнул, посмотрел на Витю, который курил возле окна, и на Космоса, который всё так же сидел в кресле — обиженный, злой, с синяком под глазом. — Пчёл, — сказал Валера, накидывая куртку. — Ты хоть тут никого не убьёшь? Витя не ответил. Только выпустил дым в форточку. В этот момент в кабинет зашёл Саша, который только приехал. Свежий, бодрый, явно не в курсе утренних событий. — Здорова, братва, — сказал он, пожимая всем руки. — Чё хмурые такие? — Сань, мне на съёмки надо, — сказал Валера, застёгивая молнию на куртке. — Так что теперь ты ответственный. — За что? — не понял Саша. — За Пчёлкина, — Фил кивнул в сторону окна. — Если бы я за ним не ходил, он уже весь офис разгромил бы. — Пчела, может, тебе домой тогда? — спросил Саша осторожно. Витя резко повернулся от окна. Глаза злые, челюсть сжата. — Отстаньте вы уже от меня, — сказал он глухо. — Сидите и работайте молча. Он вышел из кабинета и хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла в шкафу. Белов проводил его взглядом, потом повернулся к Валере. — А что случилось-то? — спросил он, садясь в кресло. Филатов вздохнул. — Я так думаю, что с Фиской не срослось. — В смысле? — Саша нахмурился. — Давно же вроде расстались. — Давно, — кивнул Валера. — Мне Тома сказала, что у Анфисы с Егором что-то намечается. — Что за Егор? — Сосед её. Архитектор. Обычный пацан. Пчёлкин, небось, из-за этого и бесится. Саша задумался на секунду, потом перевёл взгляд на Космоса, который всё это время сидел молча, подперев голову рукой. — Кос, а ты чё с синяком под глазом? — спросил Саша наконец, обращая внимание на угрюмое молчание друга. — А Космосу самому первому прилетело, — усмехнулся Валера, хотя усмешка вышла невесёлой. — Заткнись, — буркнул Космос, не поднимая головы. — Ну а что? — Валера развёл руками. — Ты же сам виноват. На кой ляд про Фиску шутишь? Видишь же, что Пчёлкин сам не свой из-за неё ходит. Космос промолчал. Только сжал челюсть сильнее. — Бардак, — покачал головой Саша. Валера посмотрел на дверь, за которой скрылся Витя, потом на Космоса, потом снова на Сашу. — Ладно, сами разбирайтесь, — сказал он, направляясь к выходу. — Я уехал. Дверь за ним закрылась. В кабинете стало тихо — только слышно было, как за окном шумит утренняя Москва, да где-то в коридоре бесшумно ходит Люда. Саша откинулся на спинку кресла, посмотрел на Космоса. — Ну и дела, — сказал он. Космос ничего не ответил. А где-то за стеной, в коридоре, Витя стоял у окна и курил уже пятую сигарету подряд. Он смотрел на серое небо и думал о том, что она сейчас там, с этим архитектором. Что Соня сделала всё, чтобы они были вместе. А он сам во всём виноват. И это было хуже всего. К вечеру всё понемногу устаканилось. Витя с головой погрузился в документы — разбирал бумаги, подписывал, откладывал, снова брался за следующие. Работа всегда была для него лучшим лекарством. Когда голова занята цифрами и отчётами, не оставалось места для мыслей о ней. Почти не оставалось. Космос всё-таки выпросил у Саши, чтобы тот отпустил Люду вечером с работы. Час назад они уехали вместе — Космос светился, как начищенный самовар, несмотря на свежий синяк под глазом. Люда молча собирала вещи, делала вид, что ей всё равно, но Витя заметил, как она украдкой улыбнулась, когда Космос открыл перед ней дверь. Саша сидел в кресле и курил сигарету, рассеянно глядя в окно. За ним уже выстроилась небольшая стопка подписанных бумаг, но он не торопился уходить — ждал, когда Витя закончит. В кабинете было тихо. Только шелестели страницы да иногда скрипело кресло. Зазвонил телефон. — Да, — Саша поднял трубку, слушал недолго. — Макс, Ольку проводи в кабинет и езжай домой. Он положил трубку, повернулся к Вите. — Пчёл, давай документы. Я подпишу и поеду. — Я ещё не все посмотрел, — не поднимая головы, ответил Витя. — Ладно, — Саша поднялся с кресла, разминая затёкшую шею. — Щас Макс Олю привезёт, посидит с нами, пока я документы не подпишу, а потом домой поедем. Витя отложил бумагу, поднял глаза. В них читалось что-то неприятное, почти брезгливое. — С блядью той всё что ли? — спросил он с неким презрением. — Нет, — спокойно ответил Саша, не поведя и бровью. — У Анюты съёмки просто. — Не нагулялся ещё? — Витя усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он знал, что сам не святой. Даже хуже Саши в миллионы раз. Но Олю всё ещё было жаль. Хоть она, как и сам Витя, предала Сашу. Казалось, что ей тяжелее, чем ему. Витя про ту мимолётную связь уже забыл — сейчас мысли были заняты другим. А Оля, как человек с совершенно другим характером, наверняка всё ещё корила себя за те ночи. Да и всё ещё жила со знанием того, что муж ей изменяет. — Пчёлкин, — Саша посмотрел на него в упор, и в голосе зазвучал металл, — уж точно не тебе мне морали читать. Сам-то сколько блядовал? — А я никому ничего не обещал, — отрезал Витя. — Да? — Саша приподнял бровь. — И Фиске тоже? Сидишь, сохнешь по ней. Как подросток, ей-богу. Витя почувствовал, как внутри всё закипает. Он отложил ручку, посмотрел на Сашу тяжело, зло. — Да крутись ты с этой сукой сколько хочешь, — сказал он глухо. — Про Фиску разговор больше не заводи. В этот момент дверь в кабинет открылась. Вошла Оля, следом за ней Макс. Белова была в светлом пальто, волосы распущены, лицо уставшее, но спокойное. Саша подошёл, поцеловал её в щеку. — Привет, — сказал он. — Посиди пока. Щас поедем. — Привет, — тихо сказал Витя, поднимая на неё глаза. Сказал — и сам удивился, зачем. — Привет, — Оля слабо улыбнулась и отвела взгляд. Между ними всегда была эта неловкость. С тех пор. Витя знал, что она помнит. И он помнил. Но говорить об этом вслух не собирался никогда. Макс переминался у двери. — Саш, — сказал он. — Мне Оля сказала, что завтра она никуда не собиралась. Можно я дома побуду? С сестрой встретиться хотел. — Случилось что-то? — поинтересовался Саша, уже садясь обратно в кресло. — Да нет, — Макс пожал плечами, но Витя заметил, как дёрнулся его зрачок. — С ухажёром своим поближе познакомить хочет. Витя сжал ручку так, что костяшки побелели. Ухажёр. Егор. Архитектор из соседней квартиры. Тот, кого Соня должна была отбить, а вместо этого сблизила с Анфисой. Витя представил их вместе — она смеётся, он держит её за руку. И внутри всё перевернулось. — Ясно, — Саша кивнул. — Ну ладно, завтра у тебя выходной. — Спасибо, Саш, — Макс кивнул. — Я пошёл. — Давай. Макс вышел из кабинета, притворив за собой дверь. Оля села на диван у стены, сложила руки на коленях и смотрела в одну точку. Саша — напротив Вити, который после слов Макса про Анфису сильнее сжал ручку, злился, но молчал. — Вить, — сказал Саша, наклоняясь вперёд. — Может, расскажешь? Помогу чем-то. Витя поднял на него глаза. Злые, уставшие, почти затравленные. — Да помогла уже одна, — бросил он. — Кто? — Сонька. Саша нахмурился. — А что она? Витя откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Устало так, будто не спал неделю. — Сказала, что поможет. Что Егора этого охмурит, он уйдёт от Фиски к ней, — он усмехнулся горько. — Да хрен там. Дура злопамятная. Наоборот, сблизила их. И сегодня утром со своим женихом за границу укатила. Саша молчал несколько секунд, переваривая услышанное. — Нихрена себе, — сказал наконец. Он помолчал, потом добавил уже спокойнее, но с какой-то странной, почти философской ноткой: — Ну а с другой стороны, Соньку тоже понять можно. Она столько лет в тебя влюблена, а ты просишь её с другой тебе помочь. — Что ты несёшь? — зло сказал Витя, но в голосе уже не было прежней уверенности. — То и несу, — Саша пожал плечами. — Если бы я её с первого класса не знал, то думал бы, что это всё просто так. А ты про её чувства прекрасно знаешь, Пчёл. Только глаза на это закрываешь. Витя хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Потому что Саша был прав. Он знал. Знал всё это время, но предпочитал не замечать. Соня никогда не говорила о своих чувствах открыто — только один раз, когда они были подростками. Тогда она призналась, и они даже встречались недолго. А потом расстались — легко, без скандалов, без выяснений, будто ничего и не было. Ни разу после она не вернулась к этому разговору. Не названивала, не требовала внимания, не устраивала сцен. Если он приходил — принимала. Если нет — не жаловалась. Они стали удобными друг для друга. Привычными. Она знала его слабости, знала, когда лучше молчать, а когда можно пошутить. Знание это копилось годами, с самого детства. Витя вдруг подумал о том, что не надо ей мстить в ответ. Что утром, когда Соня позвонила из аэропорта, он успел придумать план — найти её, когда вернётся, сделать больно, отомстить... Но сейчас всё это казалось бессмысленным. Она просто сделала то, что должна была. По-своему. По-сонькиному. — Ладно, — сказал он глухо, отворачиваясь к окну. — Чё уж теперь. В кабинете повисла тишина. Саша смотрел на Витю, Витя — куда-то в стену за его спиной. Оля сидела тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, но Витя чувствовал её присутствие — такое же напряжённое, как и его собственное. — Вить, — тихо сказал Саша, нарушая молчание. — Так может, и правда забить? Витя перевёл на него взгляд. В глазах — ни удивления, ни злости. Только глухая усталость. — В смысле? — спросил он, хотя понял сразу. — Ну, на Анфиску, — Саша пожал плечами, стараясь говорить как можно мягче, хотя обычно мягкость была не в его характере. — Зачем оно тебе надо? Ты женским вниманием, если что, никогда обделён не был. Найди другую и будь с ней. Витя почувствовал, как внутри снова закипает раздражение. Не на Сашу — на себя. На то, что все вокруг считают, будто он может просто взять и забыть. Будто Фиса — это какая-то проходная девчонка, каких много. — Белый, — сказал он глухо, — не влезай. — Да не влезаю, — Саша поднял руки в примирительном жесте. — Просто, она же сестра Макса. Витя усмехнулся — криво, зло. — Опять та же пластинка, — сказал он, вспоминая то время, когда только начал бегать за Фисой. Когда все его друзья — и Саша, и Фил, и даже Космос — твердили одно и то же. Снова и снова. Напоминали, что она сестра ценного работника. Что Макс — не просто какой-то там шестёрка, а человек, которому они доверяют. И если что-то пойдёт не так, они потеряют не просто охранника, а друга. Тогда его это только раззадоривало. Казалось, что запретный плод слаще. Что все эти предостережения — от бессилия, от зависти, от того, что у них самих нет такой женщины. Сейчас — по-другому. Сейчас он понимал, что они были правы. Что эта история с самого начала была обречена. Что он — не тот, кто нужен Фисе. И никогда не был. — Да опять, — не отступал Саша. — Если Макс, когда узнал о вас в первый раз, не ушёл, это не значит, что не уйдёт, если ты снова начнёшь встречаться с его сестрой. Ты подумай об этом. Не только о себе. Он помолчал секунду, потом встал. — Пойду, кофе себе сделаю. — Саша уже направился к двери, но на полпути обернулся к жене. — Оль, ты будешь? — Нет, — Оля покачала головой. — А мы скоро поедем? — Скоро, маленькая моя, скоро. — Белов улыбнулся ей той особенной улыбкой, которая была только для неё. — Щас, документы подпишу и поедем. Он вышел, притворив за собой дверь. В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Такая, что слышно было, как за окном шуршат шины проезжающих машин, как где-то в коридоре тикают часы, как Оля перебирает пальцы на коленях — нервно, будто считает что-то про себя. Она поджала губы, обдумывая — говорить или не стоит. В конце концов решилась. Негромко, почти шёпотом, будто боялась, что её услышат за стеной. — Вить, можно я скажу? Витя поднял на неё взгляд. — Что? — спросил он без раздражения. Скорее устало. Оля отвела глаза, потом снова посмотрела на него. Ей было неловко. Всё ещё неловко после того, что было между ними. Она знала, что не должна лезть в чужие дела — особенно в его дела, после всего. Но молчать не могла. Потому что видела. И потому что, наверное, хотела хоть как-то искупить свою вину. Хотя бы так. — По поводу Анфисы, — начала она осторожно. — Ты прости, я, наверное, не в своё дело лезу. Но всё же... Я недавно видела её в парке. С парнем. Витя замер. Ручка, которую он держал в пальцах, застыла на полпути к бумаге. Он не смотрел на Олю — смотрел куда-то в стол, но Оля видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. Он слушал. Внимательно. Даже слишком. — Они гуляли вместе, — продолжала Белова тихо. — Смеялись, дурачились, за руки держались. Прям светились друг с другом. Внутри у Вити всё перевернулось. Он представил эту картину — она смеётся, запрокинув голову, как умела только она. Её кудри развеваются на ветру. Её глаза блестят. И рядом — не он. Другой. Тот, кого он сам, своими руками, подпустил к ней. Потому что придумал этот идиотский план с Соней. Потому что хотел её вернуть грязными методами. Потому что не умел по-другому. И теперь она смеётся с другим. Светится с другим. Счастлива с другим. Он вдруг поймал себя на мысли, что злости нет. Совсем. Есть только глухая, тянущая боль в груди. И понимание, что Оля права. Она счастлива. А он — нет. — Я это к тому, — Оля говорила всё тише, будто чувствовала, что каждое её слово отзывается в нём болью, — что может, Саша прав. Зачем сейчас лезть к ней и всё рушить? Она же счастлива. Я её никогда такой не видела. Правда. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы она была счастлива? — перебил её Витя. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Он не кричал, не срывался. Просто спросил — и в этом вопросе было столько усталости, что Оля на секунду растерялась. — Хочешь, наверное, — ответила она тихо. — Может, поэтому стоит дать ей эту возможность? Быть с этим парнем. Не мешать. Витя молчал. Смотрел на стопку документов перед собой, но не видел их. Перед глазами стояла она — её лицо, её улыбка, её глаза, в которых когда-то отражался он. А теперь — кто-то другой. — Я не мешаю, — сказал он наконец. — Я вообще к ней не лезу. — Но мысли же лезут, — Оля посмотрела на него с грустью. — И ты страдаешь. И она, наверное, чувствует. Не специально, но чувствует. Нельзя же просто взять и выкинуть человека из головы. Витя усмехнулся — криво, горько. Оля хотела что-то добавить, но не стала. Она видела, что слова сейчас бесполезны. Что он должен сам решить — бороться дальше или отпустить. И никто, даже она, не может ему в этом помочь. В коридоре послышались шаги. Саша возвращался. Оля опустила глаза, Витя снова взял ручку. Саша вошёл с чашкой кофе, сел за стол, взял документы. — Ну что, — сказал он, стараясь не замечать повисшего в воздухе напряжения. — Давай подписывать. Витя кивнул, подал ему ручку. Оля смотрела в окно на тёмную улицу и думала о том, что каждый сам выбирает — держаться за прошлое или идти дальше. И никто не может дать правильного совета. Во дворе уже совсем стемнело. Фонари горели ровным жёлтым светом, и город засыпал, не зная и не ведая о том, что творилось в маленьком кабинете на одной из московских улиц. *** Анфиса вместе с Егором стояли перед дверью квартиры Макса. Она нервничала с самого утра — крутилась перед зеркалом, переодевалась три раза, накрасилась и стерла косметику, потом накрасилась снова. Егор, когда зашёл за ней, сразу заметил её состояние, но ничего не сказал. Просто взял за руку и повёл к машине. Всю дорогу до Макса он шутил, рассказывал смешные истории с работы и делал комплименты — легко, без напора, будто они ехали не на знакомство с братом, а на обычную прогулку. Анфиса понемногу отвлеклась, даже начала улыбаться. Но сейчас, перед дверью, напряжение вернулось. Егор уверенно постучал три раза. Глухо, гулко — так стучат люди, которые не сомневаются в своих действиях. — Боишься? — тихо спросила Анфиса, поднимая на него глаза. — Нет, — он улыбнулся своей спокойной, тёплой улыбкой. — И ты зря переживаешь, кудряшка. — Он приобнял её за плечи и чмокнул в щеку. — Мы же с ним уже виделись. Нормальный мужик твой брат. Анфиса слабо улыбнулась, глядя на него с благодарностью. Ей хотелось верить, что всё пройдёт хорошо. Но внутри всё равно колотилось сердце — от волнения, от неловкости, от того, что это был первый раз, когда она знакомила кого-то с братом. По-настоящему знакомила. Не просто пересеклись в парке, а именно — вот, смотри, это мой человек. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Макс. Из квартиры потянуло приятным запахом еды — жареной курицей, свежей зеленью, чем-то сладким. Сам Макс был в фартуке — розовом, с мелкими цветочками, — с взъерошенными волосами, видимо, готовил с самого утра и про расчёску забыл. Выглядел он так по-домашнему, что Анфиса невольно улыбнулась. — Привет, проходите, — сказал он, улыбнувшись. — Привет, — ответил Егор, проходя за ним. Анфиса зашла следом, огляделась. В прихожей было чисто, аккуратно, пахло чем-то уютным. И она не смогла сдержать улыбку, когда снова посмотрела на брата — розовый фартук сидел на нём так нелепо, что это было почти трогательно. — Ну здравствуй, хозяюшка, — усмехнулась она, кивая на фартук. Макс проследил за её взглядом, посмотрел на себя и тоже усмехнулся — смущённо, по-доброму. — Ой, да иди ты, — легко отмахнулся он, но в голосе была только теплота. — Проходите. Он пропустил их на кухню, и Анфиса увидела стол. Он ломился от еды — несколько салатов, картошка, запечённая курица, соленья, свежий хлеб. Всё выглядело так, будто Макс готовил не для трёх человек, а для целой армии. — Ого, — сказал Егор, останавливаясь в дверях. — Я думал, мы просто чай попьём. — Он поднял пакет, который держал в руке. — Мы с Анфисой по пути в магазин зашли, кое-что купили. Макс подошёл, забрал пакет, заглянул внутрь. — А шампанское зачем взяли? — спросил он. — У меня же есть. — Сим, перестань ворчать, — сказала Анфиса, садясь за стол. — Мы хотели как лучше. Не нравится — не пей. Макс посмотрел на неё, покачал головой, но улыбнулся. — Ладно, выпью, уговорили, — сказал он и начал выкладывать содержимое пакета на свободное место. Анфиса смотрела на брата — как он хлопочет, как поправляет тарелки, как открывает бутылку, — и чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает. Она вдруг подумала о том, что давно не видела его таким — спокойным, домашним, почти счастливым. Без этой вечной брони, которую он носил на работе. Без напряжения в плечах и настороженности во взгляде. Егор сел рядом, положил руку на спинку её стула — не обнимал, просто держал, будто говорил: «я рядом». И от этого стало ещё легче. Макс разлил шампанское по бокалам, поднял свой. — Ну, — сказал он, глядя на них обоих. — За официальное знакомство? — За официальное знакомство, — кивнул Егор. Анфиса подняла бокал, и их взгляды встретились — Макса и её. Брат смотрел на неё с теплом, с какой-то тихой радостью, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни тревоги. Только то, чего она боялась больше всего — надежда. Надежда на то, что у неё всё наконец-то получится. Что этот раз — правильный. Она сделала глоток, поставила бокал. — Ну, давайте уже есть, — сказала она, чтобы скрыть волнение. — Я с утра голодная хожу. Макс усмехнулся, Егор засмеялся и начал накладывать ей салат. Анфиса смотрела на них обоих — брата, который хлопотал у плиты, и Егора, который протягивал ей тарелку, — и думала о том, что, может быть, всё и правда налаживается. Может быть, Наташа была права. Может быть, Соня была права. Может быть, пришло время быть счастливой. Ужин затянулся. Макс устроил Егору настоящий допрос. Казалось, он спросил про всё, что можно и нельзя — где работает, сколько получает, есть ли своя квартира, какие планы на жизнь, что думает о детях, как относится к кошкам. Егор отвечал спокойно, уверенно, без той нервозности, которая обычно появляется у людей, когда их допрашивают. Анфисе было не по себе. Она пару раз перебивала Макса — когда вопросы становились слишком личными, когда брат лез туда, куда, как ей казалось, лезть не стоило. Но Егор каждый раз мягко сжимал её руку под столом и говорил: — Всё в порядке, кудряшка. И продолжал отвечать. Под конец ужина оба — и Макс, который обычно не пил совсем, и Егор, который не собирался пить, потому что был за рулём, но под уговорами и строгим взглядом Макса всё же выпил — сидели в обнимку. Пьяные, довольные, обсуждали какие-то мужские вещи, которые Анфиса слушала вполуха. Она ходила вокруг стола, собирала тарелки, убирала остатки еды, и то и дело поглядывала на них. Ей было смешно. И немного грустно — от того, как давно она не видела брата таким расслабленным. И немного страшно — от того, как легко Егор вписался в их маленькую семью. Слишком легко. Будто всегда здесь был. — Я тебе самое дорогое доверяю, — произнёс Макс пьяным голосом, тяжело опираясь на плечо Егора. — Ты парень надёжный. Особенно в отличие от её прошлых. — Сима! — строго сказала Анфиса, замирая с тарелкой в руках. — А что я не так сказал? — Макс поднял плечи, и его пьяное лицо выражало искреннее недоумение. — Хочешь верь, хочешь нет, она у меня золото. Сам воспитывал. Он снова повернулся к Егору, глядя на него с такой серьёзностью и одновременно теплотой, что у Анфисы защипало в глазах. — Я понимаю, — кивнул Егор. — Не подведу. — Егорка, — Макс хлопнул его по плечу, чуть не свалившись со стула. — Я в тебе не сомневаюсь. Анфиса стояла у раковины, смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Не любовь к Егору — это чувство ещё не появилось. А что-то другое. Похожее на спокойствие. На то, что впервые за долгое время всё правильно. Даже если не до конца. — Ладно, — сказала она, вытирая руки полотенцем. — Алкаши. Чайник поставить? — Поставь, — кивнул Макс, не отрывая взгляда от Егора. — А мы пока посидим. Поговорим. Анфиса покачала голой, усмехнулась и отвернулась к плите, оставляя их наедине. Они говорили о чём-то негромко — она слышала только обрывки. Про работу, про дом, про то, как тяжело растить сестру одному. В какой-то момент она чуть не расплакалась, но сдержалась. Чайник закипел. Она заварила чай, разлила по кружкам. Поставила перед ними — Макс уже почти спал, положив голову на сложенные руки, Егор сидел с закрытыми глазами, но улыбался. Она села рядом, взяла его руку в свою. За окном уже давно стемнело, и было тихо — так тихо, как бывает только в домах, где живёт покой. Или хотя бы его иллюзия. Анфиса смотрела на спящего брата, на Егора, который пытался не уснуть, и думала о том, что, может быть, это оно. То самое. Семья. Не та, в которой она выросла, а та, которую она может создать сама. Если, конечно, не испугается. А она боялась. Но сейчас, в этой кухне, с этими двумя, страх казался не таким огромным. Почти незаметным. — Егор, — позвала она тихо. — М? — Поехали домой. Ты спать хочешь. — Не хочу, — соврал он и тут же зевнул. Анфиса усмехнулась, помогла ему подняться. Макс даже не проснулся, только перевернул голову на другой бок и что-то пробормотал. Они вышли на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо. Егор потянулся, потёр глаза. — Извини, что напился, — сказал он виновато. — Не удержался. — Ничего, — ответила Анфиса. — Я поведу. — Ты же не умеешь. — Умею. Меня Сима давным-давно научил. Она села за руль, Егор — рядом. Машина завелась с пол-оборота, и они поехали домой — медленно, осторожно, объезжая ямы и фонари. — Он хороший, — сказал Егор уже в полусне. — Брат твой. — Знаю, — ответила Анфиса. Она вела машину, смотрела на дорогу и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло. Не любовь. Что-то другое. Надежда, наверное. Давно забытая. *** Анфиса проснулась от слепящего в глаза солнца. Жёлтые лучи били прямо в лицо, пробиваясь сквозь пожелтевшие занавески, и прятаться от них было некуда. Она зажмурилась, повернула голову, потом всё-таки открыла глаза. Взглянула на часы, которые стояли на тумбочке — шесть утра. Всего шесть. Она тяжело вздохнула и отвернулась к стенке, надеясь поспать хотя бы ещё полчаса. Но мысли, как назло, никуда не делись. Они ухватились за сон, сути которого она уже почти не помнила. Но точно знала — он был о нём. О Вите. Она не помнила, что именно ему говорила, что он отвечал, но это смутное, тёплое, почти щемящее чувство осталось. Будто он был рядом, будто она снова чувствовала его руку на своей талии. Анфиса закрыла глаза, пытаясь провалиться обратно, но не получилось. Дверь в комнату открылась, даже не скрипнув — просто распахнулась со всей Наташиной бесцеремонностью. — Фиска, вставай! — сказала Наташа, заходя в комнату. Она была уже одета, волосы прибраны, и выглядела так, будто не спала всю ночь, хотя, наверное, просто встала пораньше. — Щас, — простонала Анфиса, утыкаясь носом в подушку. — Пойдём, Николая Петровича поздравим, пока он на работу не ушёл, — Наташа подошла к окну и дёрнула занавеску, впуская ещё больше света. — Вставай, нечего нежиться. Анфиса вздохнула, села на кровати. Волосы торчали во все стороны, глаза слипались, солнце било в лицо. Наташа стояла над душой, подгоняя. — Иду, — сказала Анфиса, нащупывая ногами пол. Они вышли в коридор и подошли к двери комнаты Николая Петровича. Наташа постучала — громко, уверенно, будто к себе домой. — А дети не будут поздравлять? — спросила Анфиса, поправляя сбившуюся набок футболку. — Они ещё час назад его поздравили, — усмехнулась Наташа. — Разбудили бедного. Прибежали всей толпой, запрыгнули на кровать, орут: «С днём рождения! С днём рождения!» Я думала, у него с перепугу сердце остановится, а он смеётся. Дверь открылась. На пороге стоял Николай Петрович — с тенями под глазами, чуть сутулый, в старой домашней рубашке, но с улыбкой до ушей. Наташа шагнула вперёд первой. — С днём рождения, Николаич, — сказала она и вручила ему свёрток. — Это тебе. Носи на здоровье. Николай Петрович развернул — новая куртка, тёмно-синяя, плотная, явно на вырост, чтобы можно было надеть поверх свитера. Он провёл рукой по рукаву, посмотрел на Наташу. — Спасибо, Наталья, — сказал он серьёзно, но в глазах стояло что-то тёплое. — Ты чего расщедрилась-то? — А ты не умничай, — отмахнулась Наташа. — Носи и помалкивай. Анфиса тоже шагнула вперёд. У неё в руках был аккуратно сложенный бумажный пакет. — Это от меня, — сказала она, чуть смущаясь. — С днём рождения, Николай Петрович. Он взял пакет, открыл. Рубашка — светлая, с аккуратным рисунком, неброская, но добротная. Он вытащил её, повертел в руках, погладил ткань. — Эх, девчата, — сказал он, покачав головой. — Обогатили вы меня. И спасибо-то как сказать? — Не надо ничего говорить, — отрезала Наташа. — Ты лучше не пей сегодня, а то в новой куртке да в рубашке в какую-нибудь канаву упадёшь. Николай Петрович обиженно нахмурился. — Никогда я в канаву не падал. — Ага, а прошлой зимой? — То было другое. Анфиса засмеялась. Смех вышел лёгким, почти беззаботным. Наташа тоже улыбнулась, довольная, и махнула рукой. — Ладно, собирайся на работу. Не будем тебя отвлекать. Она уже пошла в сторону кухни, увлекая Анфису за собой. — Чай будешь? — спросила Наташа через плечо. — Буду, — ответила Анфиса и пошла следом. Солнце уже поднялось выше, заливая коридор золотистым светом. Утро начиналось — обычное, простое, почти хорошее. И только где-то глубоко внутри ещё тлел тот сон, про Витю. Но Анфиса постаралась о нём забыть. — Как дела-то? Брата с Егором познакомила вчера? — спросила Наташа, ставя чайник на плиту. — Познакомила, — Анфиса села на табуретку, обхватив колени руками. — Вроде понравился. Напились они правда вчера, просто ужас. — Это ничего, Фиска, — Наташа махнула рукой, доставая из шкафа чашки. — Главное, что подружились. Родные люди, они же всё чувствуют. Вон, моей матери мой бывший муж сразу не понравился, а я её не слушала. В итоге она права оказалась. Анфиса поморщилась. Она знала, что Наташа скажет дальше. Что Егор хороший, что надо его ценить, что он не лжёт, не гуляет, не бандит. Всё это Анфиса знала и без неё. И была согласна. Егор действительно был лучше Вити в миллионы раз. Честнее, надёжнее, добрее. И все вокруг — Наташа, Макс, даже Тома — говорили ей об этом. Она сделала так, как они советовали. Сказала Егору «попробуем». И теперь надо было радоваться. Но почему-то радости не было. — Мы вечером посидим? — спросила Анфиса, специально меняя тему. Ей надоело слушать одно и то же. Про Егора. Про хорошего парня. Про то, что она наконец-то образумилась. — Да, — Наташа кивнула, насыпая заварку в чайник. — Мама моя пообещала приехать. Поздравить Николая Петровича. Поэтому вечером семейный ужин. Ты в семью тоже входишь, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у Анфисы защемило в груди. — Спасибо, — Анфиса искренне улыбнулась в ответ. И подумала: «Семья. У меня снова есть семья. Не кровная, не та, которую я потеряла. Но семья. И это, наверное, тоже счастье». Плита тихонько шипела. Наташа отвернулась к окну, поправила занавеску. Анфиса смотрела на её спину и чувствовала, как внутри потихоньку отпускает. — Ладно, — сказала Наташа, поворачиваясь. — Чаю попьём, и ты собирайся. На работу скоро, не опаздывай. — Успею, — ответила Анфиса. Она взяла чашку, отпила глоток. Обжигающе-сладкий чай, пахнущий мятой и чем-то ещё, домашним, уютным. За окном поднималось солнце, обещая хороший день. И, наверное, этот день действительно будет хорошим. Смена пролетела незаметно. Дети, анализы, прививки, Ира с её вечным ворчанием — всё смешалось в один бесконечный поток. Анфиса даже не заметила, как стрелки часов доползли до шести. Работа отнимала всё внимание, не оставляя времени на лишние мысли. И это было даже хорошо. Егор ждал её у выхода, как обычно. Они сели в машину, поехали домой. — Может, в кино сходим? — спросил он, ведя машину одной рукой, другой держа Анфису за руку. — Не получится, — она слабо улыбнулась, чуть сжимая его ладонь. — Сегодня у Николая Петровича день рождения, вечером хотим посидеть. — Понятно, — Егор кивнул. Ни тени разочарования, ни намёка на недовольство. — Может, тогда завтра? — Да, давай, — сказала Анфиса. Она смотрела на его профиль — спокойный, уверенный, без той вечной напряжённости, которая была у Вити. И думала о том, что всё правильно. Что она сделала правильный выбор. Что так будет лучше. Машина остановилась у дома. Они вышли, поднялись на её этаж, как обычно. Дверь Наташиной квартиры была уже близко. — Ну, до завтра, — сказал Егор. — До завтра. Он чмокнул её в щеку — легко, почти по-дружески. Отстранился, улыбнулся. И в этот момент что-то щёлкнуло у неё внутри. Может быть, чувство вины. Может быть, желание доказать себе, что всё правильно. А может, просто усталость от собственных мыслей, которые никак не хотели успокаиваться. Анфиса шагнула вперёд и поцеловала его сама. Губы его были тёплыми, мягкими — совсем не такими, как она ожидала. Он слегка удивился, но тут же ответил. Положил руки ей на талию — не отталкивая, но и не прижимая к себе. Отвечал медленно, очень нежно. Так, будто боялся сделать больно. Будто она была хрустальной, и он знал об этом. «Не так, как Витя», — пронеслось у неё в голове. Воспоминание пришло само собой, не спросив разрешения. Их первый поцелуй с Витей был другим. Он не спрашивал, не ждал. Сразу прижал её к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Целовал жадно, требовательно, без капли нежности. От него нельзя было отстраниться, даже если бы захотела — не пускал. После того поцелуя кружилась голова и в груди горел огонь. Сейчас огня не было. Внутри — пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Анфиса мягко отстранилась. Ничего не дрожало, не горело, не переворачивалось. Она с ужасом подумала, что всё это неправильно. Не так должно быть. И не Егор здесь должен стоять. Егор улыбнулся ей — мягко, счастливо, не зная, что у неё в голове. Анфиса натянуто улыбнулась в ответ, открыла дверь. — Пока, — сказала она напоследок. — Пока, — услышала голос Егора уже за закрытой дверью. Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Поцелуй с Егором был правильным. Нежным. Бережным. Но внутри было пусто. Совсем пусто. — Фиска, ты? — донёсся до неё голос Наташи. — Я. — Иди сюда! Только тебя ждём! Анфиса тяжело вздохнула, сняла кроссовки, поставила их аккуратно у порога и прошла на кухню. Все уже сидели за столом, на котором красовались различные блюда — и салаты, и горячее, и соленья, и, конечно, огромный пирог, который, наверное, пекла сама Раиса Дмитриевна. Николай Петрович сидел в центре, раскрасневшийся, счастливый, слушал какой-то рассказ мамы Наташи и улыбался так, будто у него не было ни одной проблемы в жизни. Варя сидела в углу, скрестив руки на груди, без особого интереса наблюдая за происходящим — подростковая скука во всей красе. Лена пыталась скормить Васе кусочек сыра, тот уворачивался и возмущался. Лёша о чём-то спорил с Машей, доказывая, что конфет больше ему положено, потому что он старше. Наташа разливала шампанское и сок по бокалам, причитая, чтобы все успокоились и наконец-то сели. Анфиса вновь натянула улыбку — ту самую, дежурную, которая ничего не значила. — Здравствуйте, Раиса Дмитриевна, — сказала Анфиса, здороваясь с мамой Наташи. — Здравствуй, Фисочка, — старушка ласково ей улыбнулась. — Проходи, садись. Анфиса села напротив Раисы Дмитриевны, положила руки на колени. Между ними — салатница с оливье, бутылка шампанского, споры детей. Обычный семейный вечер. — Как ты? Как дела? — начала допрашивать её старушка. — Говорят, жених у тебя появился? — Да, всё хорошо, — Анфиса вежливо улыбнулась, надеясь, что разговор свернётся куда-то в другое русло. — Как доехали? — Чудесно, — Раиса Дмитриевна не обиделась, что её вопрос проигнорировали. — Задержусь тут ненадолго. А на майских все вместе в деревню рванём. Ты с нами? — Нет, к сожалению, — Анфиса покачала головой. — У меня работа. — Так, хватит вам про дела и работу! — прервала их Наташа, поднимая бокал. — У нас сегодня праздник! Уважаемый наш Николай Петрович, с днём рождения тебя! Ты для нас уже как член семьи, к которому можно и за помощью прибежать, и с проблемой обратиться. Ну, только если ты трезвый, конечно же, — усмехнулась она. — Здоровья тебе, дорогой наш, счастья, достатка. Пить поменьше! В общем, за тебя! Все подняли бокалы. Старик растроганно заморгал, вытер глаза рукавом и чокнулся с Наташей. Под конец застолья Николай Петрович всё-таки напился в стельку. На удивление — вместе с Наташей. Они сидели рядышком, о чём-то вполголоса спорили, потом мирились, потом снова спорили. Дети давно разбежались по комнатам. Со стола убирали Анфиса вместе с Варей — молча, сосредоточенно, передавая друг другу тарелки. На кухню зашла Раиса Дмитриевна, окинула взглядом разгром. — Всё, — сказала она устало. — Петрович еле до койки дополз. А про Наташку вообще молчу. Завтра я ей устрою, — Раиса Дмитриевна сказала это на полном серьёзе, и Анфиса улыбнулась, уже представив, как завтра взрослую Наташу будет отчитывать мама. — Я спать пойду, — сказала Варя, домывая последнюю тарелку и передавая её Анфисе. — Спокойной ночи, — в унисон сказали Раиса Дмитриевна и Фиса. — А вы где ляжете? — спросила Карельская у старушки. — Да на раскладушке. Можно только в твоей комнате её поставить? — Конечно, — Анфиса кивнула. — Может, лучше я на раскладушке лягу, а вы на диване? — Нет-нет, — Раиса Дмитриевна отмахнулась. — Я всегда, когда к Наташе приезжаю, на раскладушке сплю. Привыкла уже. — Ну ладно. Я вам помогу постелить. Перед сном Анфиса сидела перед маленьким зеркалом, висевшим на стене, и расчёсывала кудри. Движения были медленными, почти механическими — расчёска скользила по волосам, путалась, она терпеливо распутывала. В комнате горел только ночник, отбрасывая мягкие тени на стены. Раиса Дмитриевна уже легла на раскладушку, укрылась пледом, но, кажется, не спала. — Ты чего-то без настроения, — сказала старушка, глядя на неё. — Всё нормально, — ответила Анфиса, продолжая расчёсываться. — С женихом поцапалась? — Нет, — Анфиса покачала головой. — Просто устала. — Милая моя, — Раиса Дмитриевна приподнялась на локте, — я жизнь прожила, людей, как открытую книгу, читаю. — Я не ругалась с ним, — тихо сказала Анфиса. — А что тогда? Карельская тяжело вздохнула, отложила расчёску. Выключила свет и легла на диван, лицом к стене. Долго не отвечала. Молчала так долго, что Раиса Дмитриевна, наверное, уснула. И только тогда, шёпотом, почти не слышно, Анфиса сказала: — Я другого люблю. Тишина. Анфиса подумала — не ответит. Уснула. Или притворяется. Но через несколько секунд Раиса Дмитриевна тихо спросила: — Зачем тогда этого мучаешь? — Я не мучаю, — Анфиса сжалась под одеялом. — Просто все говорят, что он хороший. Я ему нравлюсь. — Думаешь, быть любимой лучше, чем любить? — Да. — А зря, — голос старушки был мягким, почти шёпотом. — Быть с человеком, которого не любишь, очень сложно. Сложнее, чем с тем, кто не любит тебя. Ты и себе жизнь испортишь, и ему. — Может, я полюблю со временем, — сказала Анфиса неуверенно. — Может быть, а может и нет. — Раиса Дмитриевна вздохнула. — Почему с тем, которого любишь, не срослось? Анфиса молчала. Слова застревали в горле, но старушка умела ждать. — Он мне изменял. Врал постоянно. Я просто как развлечение была. — И ты решила попробовать забыть его с помощью другого? — в голосе Раисы Дмитриевны не было осуждения — только грусть. — Так не делается. Если он твоими чувствами играл, не значит, что надо ему подражать в этом. — Я не подражаю. — Но повторяешь его действия. — Странно, — Анфиса повернулась на спину, уставилась в потолок. — Мне все вокруг твердили: будь с Егором. А вы говорите, что с ним не надо. — Быть надо с тем, кого ты любишь. И кто любит тебя, — сказала Раиса Дмитриевна твёрдо. — Если из этого будет только что-то одно, то и счастья в жизни не будет. Поверь мне. И подумай над моими словами. В комнате воцарилась тишина. Анфиса лежала, глядя в тёмный потолок, и думала. Слова старушки засели где-то глубоко, не давая покоя. Она думала о Егоре. О том, какой он хороший. Как он держит её за руку в машине, как смотрит своими ясными глазами, как целует — нежно, мягко, будто боится сломать. И внутри — пустота. Ничего. Ни тепла, ни холода, ни страха, ни радости. Просто звенящая тишина, которую ничем нельзя заполнить. А потом она думала о Вите. И вдруг вспомнила — не измены, не ложь, не пари с друзьями. А то, что было между всем этим. Как он смотрел на неё в Ялте — мягко, почти нежно, будто она была самым дорогим, что у него есть. Как держал за руку в самолёте. Как прижимал к себе ночью, шептал что-то бессвязное, обнимал так, что невозможно было дышать. Были моменты, когда она верила — он любит. По-настоящему. Не как развлечение, не как удобную женщину рядом. А так, что у неё сердце останавливалось от одной только мысли об этом. Раиса Дмитриевна сказала: «Быть надо с тем, кого ты любишь, и кто любит тебя». Но Витя — любил ли он по-настоящему? Или она просто придумала себе то, чего не было? Анфиса перевернулась на бок, уткнулась в подушку. Слезы сами потекли по щекам — тихие, негромкие, беззвучные. Она не знала ответов. И боялась, что никогда не узнает. За стеной тикали часы. Где-то в городе спал Витя. Где-то в соседней квартире — Егор. А она лежала и разрывалась между ними — ни здесь, ни там, ни с тем, ни с другим. И не знала, как выбраться из этой ловушки, в которую сама себя загнала.