Иллюзия спасения

Анфиса сидела на диване в ординаторской, сжимая в руках кружку чая. Она не отпила ни глотка — просто держала её, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, но не согревает. Разум до последнего твердил, что не надо сюда приходить, что это глупо, что у неё есть Егор, что она уже и так сделала достаточно, зайдя к нему в день операции. Но ноги сами принесли её в больницу, и она сидела здесь, с пакетом продуктов, которые купила по дороге, и не знала, зачем она это сделала. Дверь открылась, и в ординаторскую зашёл Миша — с улыбкой, с привычной лёгкостью в движениях. — Так, — протянул он, садясь за стол и открывая историю болезни, — Пчёлкин Виктор Павлович. Всё хорошо. Думаю, через дня два можно выписывать. — А не рано? — осторожно спросила Анфиса. — Всё-таки пуля... — Одуванчик, — Миша поднял на неё глаза, — операция прошла более чем успешно. Пациент быстро идёт на поправку. Никаких осложнений. Он уже сам пытается сбежать отсюда. — Сомов усмехнулся. — К тому же на него медперсонал жалуется. — В смысле? — Анфиса нахмурилась. — Разговорчивый очень. Скучно ему. То с Холмогоровым ржёт на всю больницу, то тётю Люсю нашу достаёт, — Миша покачал головой. — Как подросток, ей-богу. Анфиса слабо улыбнулась. Это было на него похоже. Вечно неугомонный, вечно ищущий, чем бы себя занять. Даже в больнице, с перевязанным ребром, он умудрялся создавать вокруг себя хаос. — А ему назначена какая-то диета? — спросила она, отставляя нетронутую кружку чая на столик. — Я тебя умоляю, — Миша махнул рукой. — Кто её будет соблюдать? Два или три дня назад к нему родители приезжали — всё, что можно и нельзя, притащили. — А я вот ему тоже принесла, — Анфиса взяла пакет, который лежал рядом с ней. — Тут фрукты, ягоды, соки. Она помолчала, потом сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Миша, ты бы мог ему отдать? — А сама чего не отдашь? — он приподнял бровь. — Ну так... — она пожала плечами, не зная, что сказать. — Тихий час. — Он на нём не спит никогда, — недовольно сказал Миша, но в голосе его слышалась усмешка. — Так что иди. А у меня операция сейчас будет. Анфиса выдохнула, чувствуя, как внутри что-то ослабевает — то ли страх, то ли сопротивление. — Спасибо, — сказала она, вставая с дивана. — Да не за что, одуванчик, — улыбнулся Миша, уже забирая со стола какую-то папку. — Обращайся, если что. Анфиса кивнула, выходя из ординаторской. Она шла по коридору к двенадцатой палате, сжимая пакет в руках, и чувствовала, как сердце колотится всё быстрее. Она знала, что делает что-то неправильное. Знала, что это может быть ошибкой. Но она не могла остановиться. Просто не могла. Она остановилась у палаты, постучала. Сердце колотилось где-то в горле, и она на секунду задумалась — может, развернуться и уйти? Но было уже поздно. — Заходите! — услышала голос Пчёлкина. Анфиса открыла дверь, и в этот момент в неё врезался бумажный самолётик. Она замерла на пороге, глядя, как он медленно падает к её ногам. Подняла глаза на Витю, вопросительно приподняв бровь. На его лице мгновенно сползла насмешливая улыбка, сменившись искренним удивлением, которое он, кажется, даже не пытался скрыть. — Фиска? — сказал он, пытаясь приподняться на кровати, но тут же поморщился от боли и опустился обратно на подушки. Анфиса наклонилась, подняла самолётик. Это был обычный листок из тетради в клетку, исписанный каракулями, которые она даже не стала разбирать. — Играешься? — спросила она, проходя к стулу, который стоял возле кровати, и садясь на него. — Да тут просто скучно... — он почесал затылок, виновато улыбаясь. — Я думал, это тётя Люся. Решил проверить её реакцию. Она, кстати, в прошлый раз чуть тарелку с кашей не уронила, когда я в неё запустил. — Теперь я понимаю, почему на тебя весь персонал жалуется, — сказала Анфиса, открывая пакет и доставая продукты. Яблоки, виноград, пачку сока, пару бананов. Она встала, подошла к холодильнику, стоящему в углу палаты, и аккуратно разложила всё на полках. — А ты чего пришла? — спросил он тихо, и в его голосе не было насмешки. — Проведать, — пожала плечами Анфиса, стараясь звучать безразлично. Она закрыла холодильник и вернулась на стул. — Мы же друзья. — А, ну да, конечно, — усмехнулся Витя, но усмешка вышла грустной. — Друзья. Она села на стул рядом с кроватью, сложила руки на коленях. — Как самочувствие? — Хорошо, — он махнул здоровой рукой. — Я бы, если честно, уже домой поехал бы. Но не пускают. Понравился я им, наверное. Анфиса улыбнулась. Было смешно слышать это, зная, что буквально пять минут назад Миша жаловался на него, на его разговорчивость и вечные шутки. — Врач говорит, что отпустит тебя через два дня, — сказала она. — Два дня, — Витя усмехнулся. — Долго. — Терпи, — ответила Анфиса. — Скучно, — сказал он, повернув голову к ней. — И не с кем поговорить. Только тётя Люся, которая дверь ломает. — А Катя? — спросила Анфиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Она не приходит? — Не-а, — Витя усмехнулся, но усмешка вышла кривой, грустной. — Забавно даже. Она не приходит, а ты пришла. Видимо, где-то я ошибся. В палате повисла тишина. Анфиса чувствовала, как его слова врезаются в неё, как осколки. «Она не приходит, а ты пришла». Он сравнивал их. Её и Катю. И в этом сравнении она не знала, победа это или поражение. Она не хотела быть лучше, чем Катя. Она не хотела, чтобы он сравнивал её с ней. Но внутри, где-то глубоко, там, где она прятала правду, что-то дрогнуло, заныло, напоминая о том, что она всё ещё ждала. Ждала, хотя знала, что ждать нечего. Анфиса смотрела на свои руки, но буквально кожей ощущала, что он смотрит на неё. Этот взгляд — тяжёлый, изучающий, такой знакомый — прожигал её насквозь, заставляя сердце биться быстрее. — Ладно, — сказала она, поднимая на него взгляд. — Я пойду... — Уже? — перебил её Витя, и в голосе его мелькнула надежда, смешанная с отчаянием. — Да, мне пора, — сказала Анфиса, вставая со стула. Она уже сделала шаг к двери, как он взял её за руку, останавливая. Тёплая ладонь сомкнулась на её запястье — осторожно, почти невесомо, но ощутимо. — Спасибо, что пришла, — сказал он тихо. — Может, увидимся как-нибудь? — Не знаю, — ответила Анфиса, глядя на его пальцы, которые сжимали её руку. — Вряд ли получится. Она слегка сжала его руку в ответ, слабо улыбнулась и направилась к двери. Не оборачиваясь. Не позволяя себе смотреть на него. Потому что если бы она обернулась, то, наверное, осталась бы. Или разрыдалась. Или сделала что-то, о чём потом пожалела бы. Она вышла из палаты, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене коридора. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Она прикрыла глаза, пытаясь успокоиться, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Она не знала, что чувствует сильнее — облегчение от того, что ушла, или боль от того, что оставила его там одного. Может быть, это была одна и та же боль. Анфиса сняла с плеч халат, который накинула перед тем, как зайти в отделение, и медленно пошла в сторону выхода, глядя в пол. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом, в груди тяжело и пусто. Она не знала, зачем пришла. Знала только, что уходить теперь было так же тяжело, как и входить. Мысли путались, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как внутри дрожит что-то, что она пыталась спрятать. — Анфисочка! — услышала она женский голос, который отвлёк её от мыслей, и подняла глаза. К ней навстречу по больничному коридору шли родители Вити. Алла Дмитриевна — с улыбкой до ушей, с распростёртыми руками, с таким тёплым взглядом, что Анфиса на секунду забыла, как дышать. Павел Викторович шёл чуть позади жены, нёс два тяжёлых пакета, видимо, с едой, и тоже улыбался, хоть и сдержанно. Они выглядели такими родными, такими знакомыми, что у Анфисы кольнуло в груди. — Здравствуйте, — сказала она, стараясь улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой, почти болезненной. — Здравствуй, Фисочка, — Алла Дмитриевна подошла, обняла её, прижала к себе на мгновение, будто и не было всех этих месяцев разлуки. — Мы так рады тебя видеть! — Здравствуй, — подал голос Павел Викторович, останавливаясь рядом. — Ты от нашего сорванца? — Да, — ответила Анфиса, чувствуя, как неловкость разливается по телу. — Я просто... зашла проведать. — Мы вот тоже его пришли навестить, — Алла Дмитриевна начала перечислять, загибая пальцы: — Я ему наготовила котлет, салаты разные, пирог испекла... Она смотрела на Анфису с такой теплотой, что у той защемило сердце. — Анфисочка, — Алла Дмитриевна вдруг вздохнула, и голос её стал мягче, почти грустным, — как же я давно тебя не видела. Прям соскучилась. Анфиса не знала, что ответить. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от этой неловкости. Она была здесь, в больнице, у палаты их сына, с которым давно рассталась. И они смотрели на неё так, будто она всё ещё была частью их семьи. Будто ничего не изменилось. А она знала, что изменилось всё. — Алла, я к Вите пойду, — сказал Павел Викторович, переминаясь с ноги на ногу. — А то от этих сумок сейчас руки отвалятся. — Он уже направился к палате, но обернулся: — Пока, Анфиса! — До свидания, — ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. Алла Дмитриевна задержалась, не спеша уходить. — Как у тебя дела? — спросила она, глядя на неё с особенной, материнской теплотой, которую Анфиса хорошо помнила. — Нормально, — ответила Анфиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В отпуске сейчас. Как вы с Павлом Викторовичем? — А что нам, старикам, будет? — усмехнулась Алла Дмитриевна. — Живём, на дачу ездим, огород поливаем. — Понятно, — Анфиса переступила с ноги на ногу, чувствуя, как неловкость становится почти невыносимой. — Вы извините, мне идти пора. — Конечно, конечно! — Алла Дмитриевна снова улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, от чего Карельской стало ещё тяжелее. — Фисочка, заходи, если что. Мы всегда рады тебя видеть. — До свидания, — ответила Анфиса и быстро пошла к выходу, чувствуя, как мать Вити провожает её взглядом. Она не обернулась, чтобы не видеть этой улыбки. Не хотела думать о том, что значило это «соскучилась» и почему Алла Дмитриевна смотрела на неё так, будто она всё ещё была той самой невесткой, которую они хотели видеть рядом с сыном. Анфиса вышла из больницы, остановилась на крыльце, прикрыв глаза и подставив лицо тёплому, уже почти вечернему солнцу. В груди всё ещё ныло — от разговора с Витей, от встречи с его родителями, от того, как Алла Дмитриевна обняла её, будто они были родными. Она глубоко вдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя эту смесь боли и тепла, и решила — надо ехать к Максу. Навестить брата, увидеть, как он, отвлечься от мыслей, которые снова начали кружиться вокруг больничной палаты и его голоса. Она поймала такси, назвала адрес, и всю дорогу смотрела в окно на проплывающие улицы, на людей, которые спешили по своим делам, на вечерний город, который постепенно зажигал огни. Ей хотелось просто быть рядом с братом, слушать его шутки, смотреть на его улыбку и хотя бы на время забыть о том, что произошло сегодня. Такси остановилось у знакомого дома. Анфиса вышла, поднялась на этаж, постучала в дверь. Через несколько секунд дверь открылась — и на пороге стояла Алиса. В мужской рубашке, явно Макса, которая была ей велика и едва прикрывала бёдра. Волосы, влажные и слегка растрёпанные, спадали на плечи мягкими волнами, а на губах играла та самая улыбка, которая не оставляла сомнений — она здесь не просто гостья. — Здравствуйте, — сказала Алиса, и голос её был спокойным, ничуть не смущённым. — Привет, — усмехнулась Анфиса, приподнимая бровь. — А Макс дома? — Да, — Алиса отступила от двери, пропуская её внутрь. — Проходи. Анфиса зашла в квартиру и услышала, как из ванной доносится звук воды. Она усмехнулась, глядя на Алису, на её влажные волосы и рубашку, которая явно была надета второпях. — Я помешала? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя внутри уже всё поняла. — Нет, нет, — Алиса покачала головой. — Мы хотели в театр сходить. — Ничего себе, — усмехнулась Анфиса. — Макс и театр. Звучит как начало хорошего анекдота. — Хочешь с нами? — спросила Алиса, и в голосе её была искренняя доброта. — У меня дела, — соврала Анфиса. — Я забежала на пять минут, Макса проведать. Как он? — Он скоро выйдет, — Алиса кивнула в сторону ванной. — Присаживайся, подожди. Анфиса усмехнулась ещё шире, села на диван, сложив руки на коленях. Она смотрела на закрытую дверь ванной, откуда доносился шум воды, на Алису, которая стояла у окна, поправляя рубашку, и думала о том, как странно устроена жизнь. Её брат, который никогда не ходил в театр, собирался туда с женщиной, которую, возможно, любил. А она — она только что вышла из больницы, где оставила того, кого любила, и встретила его мать, которая обняла её как родную. И теперь сидела здесь, в чужой квартире, и чувствовала, как внутри всё переплетается в один тугой клубок, который невозможно распутать. Но от мысли, что у Макса всё налаживается, на душе становилось чуть теплее. Из ванной вышел Макс — в одних штанах, с мокрыми волосами, полотенцем в руках, которым он вытирал голову. Он был расслабленным, довольным, и в его движениях чувствовалась та лёгкость, которую Анфиса редко видела у брата в последнее время. — Котёнок, кто приходил? — спросил он, бросив полотенце обратно в ванную, и тут же наткнулся взглядом на усмехающуюся Анфису. Он замер. На лице его промелькнуло удивление, потом смущение — он отвёл взгляд, почесал затылок, пытаясь скрыть неловкость. — Сестрёнка, — сказал он немного растерянно, — что-то случилось? — Нет, — Анфиса усмехнулась, скрестив руки на груди. — Думаю, дай заеду, брата навещу. Но вижу, что у тебя всё хорошо. — Да, — Макс кашлянул, поправляя штаны. — Всё в порядке. — Ну и замечательно, — Анфиса встала с дивана, поправила сумку на плече. — Ладно, у меня дел ещё выше крыши. Пойду. Пока, Алиса. — Пока, — Алиса помахала ей рукой с той же лёгкой, тёплой улыбкой, которая, кажется, не сходила с её лица. Макс проводил Анфису до двери. Она наклонилась, завязывая шнурки, и тихо, чтобы Алиса не услышала, спросила: — Ну и что? Скоро у меня племянники будут? — Фиса! — Макс смутился, покраснел до ушей, и Анфиса не удержалась — засмеялась. — Ой-ой, посмотрите на него, аж покраснел! — она похлопала его по плечу. — Иди уже! — он махнул рукой, но в голосе его не было злости — только лёгкое смущение и тепло. — Иду, иду, — Анфиса улыбнулась. — Не буду вам мешать. Она вышла из квартиры, и дверь за ней закрылась. Анфиса ещё минуту постояла на лестничной клетке, улыбаясь. На душе было странное, почти забытое чувство — лёгкость. Её брат был счастлив. Настоящее счастье, которое она давно не видела в его глазах, наконец вернулось. И хотя её собственные мысли всё ещё крутились вокруг больничной палаты и чужого голоса, она знала — у Макса всё будет хорошо. И это было важнее, чем вся её собственная боль. *** Утро началось с духоты. Солнце вставало рано и сразу же принималось безжалостно палить, превращая город в раскалённую сковороду. К обеду жара стала невыносимой — воздух дрожал над асфальтом, даже в тени было душно, липко, невозможно дышать. Открытые окна не спасали — ветер, если и был, казался горячим и сухим, как из печи. Анфиса сидела на кровати в одной майке и шортах, махая на себя тетрадкой, но прохлады это не приносило. Книга лежала рядом, раскрытая на середине, но строчки сливались в одно белое пятно, смысл ускользал, не задерживаясь в голове. Она смотрела в окно на раскалённый асфальт, на поникшие деревья, на редких прохожих, которые спешили укрыться в тени, и чувствовала, как внутри закипает то самое, знакомое раздражение. На жару. На духоту. На то, что она сидит в четырёх стенах, пока Егор отдыхает в Суздале. Вдруг раздался звонок. Мобильный, лежащий на тумбочке, ожил, издавая громкий, требовательный трезвон. Анфиса отложила книгу. Она надеялась, что это Егор. Он не звонил с того дня, когда приехал. Ни разу. Только тот короткий разговор, где она сорвалась на него, а он оправдывался. И всё. Молчание. Анфиса пересилила гордость — позвонила сама вчера, но трубку взяла его сестра. Сказала, что Егор где-то на улице, и что она передаст, чтобы он перезвонил. Он не перезвонил. Обида засела в ней глубоко, острая, как заноза. Отпуск, который они планировали вместе, сорвала его мать. Он уехал, оставив её одну, даже не попытавшись найти другой выход. Он отдыхал в Суздале, гулял по старым улочкам, дышал свежим воздухом, пока она сидела в этой душной квартире, смотрела на раскалённый асфальт и ждала его звонка. И даже трубку он не мог поднять сам — за него это делала сестра. — Алло, — сказала она, поднося трубку к уху. — Анфиса, привет! — раздался звонкий, радостный голос Томы, который, казалось, заполнил всю комнату, перекрывая даже шум проезжающих машин за окном. — Привет, — ответила Анфиса, чувствуя, как раздражение от жары и обиды на мгновение отступает. — Как ты? — спросила Тома с той особенной энергией, которая была свойственна только ей. — Хорошо, — Анфиса пожала плечами, хотя Тома не могла её видеть. — А ты? — Просто прекрасно! — Тома засмеялась. — Какие планы на сегодня? — Пока никаких, — Анфиса провела рукой по влажному лбу. — Думала убраться и... — Поехали на шашлыки! — перебила Тома, не давая ей договорить. — Ой, я не знаю, — замялась Анфиса, оглядывая комнату, которая казалась раскалённой, как печь. — Такая жара на улице... — Да брось! — Тома рассмеялась. — Мы на речку поедем, там попрохладнее. Ты же обещала, что как-нибудь съездим. Мы с Валерой за тобой заедем через два часа! Собирайся. И купальник возьми. — Том... — начала Анфиса, но в трубке уже раздались короткие гудки. Она тяжело вздохнула и кинула телефон обратно на тумбочку. Нехотя встала с кровати. Наряжаться совсем не хотелось — жара делала своё дело, и любая лишняя одежда казалась пыткой. Она осталась в шортах и простой белой майке, даже не стала наносить макияж, только заплела кудрявые волосы в две смешные косички, которые сразу сделали её моложе и беззаботнее. Быстро бросила в небольшой рюкзак купальник и полотенце, закинула его на плечо и села у окна, глядя на улицу, где даже птицы попрятались от зноя. Ей не хотелось никуда ехать. Но оставаться в этой душной квартире, где каждый угол напоминал о том, что её бросили, было ещё хуже. Через час к дому подъехала иномарка Валеры — чёрная, блестящая, с тонированными стёклами, которые, наверное, спасали от жары. Анфиса вздохнула, закрыла окно, поправила рюкзак на плече и вышла из квартиры, заперев за собой дверь. Она вышла на улицу, где было ещё жарче, чем в квартире. Возле машины уже стояла Тома, в ярком сарафане, огромной соломенной шляпе и тёмных очках, которые делали её похожей на кинозвезду. Рядом с ней стоял Валера — в джинсах и лёгкой футболке, с такими же тёмными очками, которые чуть съехали на нос. — Привет, — сказала Анфиса, подходя к ним. — Привет, родная! — улыбнулась Тома и шагнула к ней, обнимая крепко и тепло, так, что запах её духов смешался с жарким воздухом. — Привет, Фиска, — сказал Валера, открывая перед ней дверцу машины. — Прекрасно выглядишь. Как всегда, впрочем. — Спасибо, — улыбнулась Анфиса, садясь в машину. Валера закрыл за ней дверцу и обошёл капот, открывая дверь Томе. Анфиса смотрела в окно, как они переглядываются, как Тома поправляет ему воротник футболки, как он улыбается ей, и чувствовала что-то похожее на зависть. Не злую, а светлую, почти грустную. — Купальник взяла? — спросила Тома, оборачиваясь к ней, когда машина тронулась. — Да, — ответила Анфиса. — А мы далеко? — Загород, — сказал Валера, поглядывая в зеркало заднего вида. — Поляна есть хорошая, на берегу реки. — А надолго? — спросила Анфиса. — До вечера точно там пробудем, — сказал Фил. — У тебя же нет никаких важных дел сегодня? — Нет. — Через полтора часа приедем. — Валера повернулся к ней, улыбаясь. — Нас там уже ждут. — Кто ждёт? — спросила Анфиса, и сердце её забилось быстрее. — Космос, Белый и Пчёла, — ответил Филатов, не глядя на неё. — Наверное, девчонки с ними. Анфиса заметила, как Тома недовольно поджала губы, но потом обернулась к ней с виноватым лицом. — Это же не проблема? — спросила она тихо. — Нет, конечно, — ответила Анфиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. Она отвернулась к окну, чувствуя, как пальцы впиваются в ткань шорт. Она смотрела на проплывающие деревья, на поля, на небо, которое становилось всё голубее по мере того, как они выезжали из города, и думала о том, что сегодня ей снова придётся увидеть его. Дорога до реки прошла незаметно — за разговорами и шутками Томы, которая всю дорогу рассказывала какие-то истории про своих знакомых, время пролетело как одно мгновение. Анфиса почти перестала думать о том, что ждёт её впереди, и позволила себе просто слушать, кивать и иногда улыбаться. Когда машина остановилась на зелёной поляне у реки, она вышла и огляделась. На берегу никого не было, кроме своих — Саша и Витя уже стояли у мангала, что-то оживлённо обсуждая, а две незнакомые блондинки сидели в беседке, нарезая овощи. Космос крутился рядом с одной из них, но, судя по её недовольному лицу, он скорее мешал, чем помогал. — Здарова, народ! — крикнул Валера, подходя к мангалу. — О, короли приехали! — усмехнулся Космос, выходя из беседки. — На всё готовое! — Ты мне должен за испорченный день рождения, — улыбнулась Тома, проходя мимо него в беседку. — Привет, — сказала Анфиса, проходя мимо Космоса и старалась не смотреть в сторону мангала, где стояли Саша и Витя. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, такой знакомый — на своей спине. — Привет-привет, — усмехнулся Космос, провожая её взглядом, и тут же перевёл его на Витю, который со злостью посмотрел на него. Анфиса с Томой зашли в беседку. — Привет, девчонки, — сказала Тома и с едва заметным пренебрежением оглядела с ног до головы одну из девушек. — Привет, — ответила та нагло усмехнувшись, заметив, как Тома её оглядывает. — Здравствуйте, — подала голос другая девушка, которой как раз и мешал Космос. — Это Анфиса, — сказала Тома, беря Карельскую за руку. — Фис, это Люда, — она кивнула на девушку, которая мягко улыбалась, глядя на них. — Работает в «Курс-Инвесте» секретаршей. — Приятно познакомиться, — сказала Люда, протягивая руку. Анфиса пожала её. — Взаимно, — тихо ответила она и взглянула на другую девушку. — А вы?.. — спросила она, замечая, что Тома уже подошла к столу и принялась нарезать огурцы, не собираясь их знакомить. — Я Аня, — уверенно сказала та и тоже протянула руку. Анфиса пожала её, чувствуя, как от её взгляда по коже пробегают мурашки. Аня оглядела её с ног до головы, чуть прищурилась. — Милые косички. — Спасибо, — тихо сказала Анфиса, чувствуя себя неуверенно, и поспешила к Томе, где было безопаснее. Она подошла к столу, взяла нож, начала резать помидоры, стараясь не обращать внимания на то, что её разглядывают. Тома рядом что-то рассказывала про свою сестру и крестины, но Анфиса слушала вполуха. Она чувствовала на себе чей-то взгляд — тяжёлый, знакомый. Не оборачиваясь, она знала, кто это. И от этого руки её слегка дрожали, а сердце билось чаще. Спустя пару минут в беседку влетел Космос, держа в руках шампуры с готовым мясом. Оно шипело, дымилось, пахло так, что у Анфисы заурчало в животе. — Люд, дай чашку! — сказал он, подходя к столу. Люда тут же достала из пакета, который лежал на лавке, большую керамическую чашку и поставила её на стол, помогая Космосу переместить туда мясо. Он действовал одной рукой, потому что вторая всё ещё была на перевязи, и это выглядело немного неуклюже, но Люда была рядом — ловко подхватывала, пододвигала, не давала ему уронить шампуры. Они делали это синхронно, будто много раз репетировали, и Анфиса засмотрелась на них. Космос рядом с ней был каким-то другим. Вернее, нет — он был такой же шумный, неугомонный, с вечной усмешкой на лице, которая обычно появлялась, когда он собирался сказать что-то колкое. Он всё так же жестикулировал, перебивал, шутил, но взгляд, направленный на Люду, был не таким, как когда он смотрел на кого-то ещё. В нём не было привычной наглости, вызова, желания задеть — была какая-то мягкая, почти неуверенная теплота. И улыбка его была совсем другой: не кривой, не насмешливой, а почти робкой, как у мальчишки, который впервые признался в любви. Анфиса невольно улыбнулась, глядя на них. — Фис, — отвлекла её Тома. — Дорежь огурцы, пожалуйста, я пойду скатерть принесу на стол, она где-то в багажнике. — Хорошо, — ответила Анфиса, дорезая помидоры и принимаясь за огурцы. Рядом с ней встала Аня, взяла нож и начала помогать. Движения её были быстрыми, уверенными, как и взгляд, которым она окидывала Анфису. — Ты с Витей? — спросила Аня скорее утверждая, чем спрашивая. — В смысле? — Анфиса нахмурилась. — Ну, — Аня пожала плечами, — Тамара с Валерой. Космос встречается с Людой. Я с Сашей приехала. Выходит, ты с Витей? — Нет, — ответила Анфиса, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она подняла на неё глаза и вдруг задумалась: — Как это... с Сашей приехала? Он же с Олей... Аня засмеялась. Громко, беззаботно, будто речь шла о чём-то смешном, а не о чужой жизни, сломанной пополам. Анфиса вдруг вспомнила, как Оля приходила к ней в больницу, после того, как Карельская застукала их с Витей. Тогда Оля рассказала ей, что у Саши появилась любовница. Что он забыл про жену и сына. И теперь вместо неё рядом с Сашей стояла эта — Аня, которая смеялась так, будто всё это было просто забавой. На секунду Анфисе стало жаль Ольгу. Жаль её потерянную семью, её маленького Ваню, который, наверное, ждал отца, пока тот проводил время с другой женщиной. Жаль, что Оля выбрала неправильного человека, впуталась в эту грязную историю, потеряла всё — и вместо любви получила только пустоту. Анфиса знала это чувство. Она знала, как оно — быть на месте Оли. Когда человек, которого ты любишь, выбирает другую. Когда ты остаёшься одна, с разбитым сердцем, а он уходит. — Чего задумалась? — спросила Аня с усмешкой. — Осуждаешь? — Нет, — Анфиса покачала головой, беря нож и дорезая последний огурец. — Мне всё равно. Аня ничего не сказала, лишь недоверчиво покачала головой, усмехнувшись какой-то своей мысли. В этот момент в беседку зашёл Саша, подошёл сзади к Ане, обнимая её за талию. Он наклонился, прижался щекой к её плечу, и спросил с лёгкой, расслабленной улыбкой: — Ну что, хозяюшки? Всё готово? — Да, — улыбнулась Аня, беря с доски кусочек огурца и протягивая ему. Саша взял его с её рук, даже не глядя на стол, и съел, глядя ей в глаза. Анфиса поджала губы, смотрела на эту картину — на то, как он обнимает её, как она смеётся, как они выглядят счастливыми, будто никто не пострадал от их счастья. Она вновь вспомнила Олю и ей стало тошно. Анфиса не выдержала, развернулась и вышла из беседки. Подошла к Томе, которая всё ещё рылась в багажнике, что-то бормоча себе под нос. Она выглядела расстроенной, раздражённой — на ситуацию, на беспорядок. — Нашла? — спросила Анфиса, подходя к ней. — Нет, — Тома недовольно покачала головой, захлопывая багажник. — Неужели я скатерть забыла? — Ну ничего страшного, — улыбнулась Анфиса. — Без неё обойдёмся. Тома вздохнула, выпрямилась и бросила взгляд на беседку, где Саша и Аня всё ещё стояли обнявшись. Она закатила глаза и покачала головой. — Ты посмотри на них, — недовольно сказала она. — Белов, видимо, забыл, что у него жена и сын есть. Оленька ведь просто ангел, как можно ей изменять с этой? Анфиса молчала, ей нечего было ответить. — А главное, ведь никто его не осуждает! — продолжала Тома. — Даже Валера молчит! Хотя один раз сказал мне, что немного вину перед Олей чувствует, — она вздохнула, поправляя волосы. — Он же Сашу с этой Аней познакомил. — Пойдём? — тихо спросила у неё Анфиса, чувствуя, как слова Томы застревают в голове. — Там всё готово. — Да, — ответила Тома, и они вместе направились к остальным, оставляя за спиной этот разговор, который, казалось, никогда не закончится. В беседке уже все расселись, и оставалось только два свободных места — одно в углу рядом с Валерой, которое тут же заняла Тома, и второе, между Витей и Аней. Анфиса, стараясь не подавать виду, что замечает, куда ей придётся сесть, спокойно направилась к свободному стулу. Она села рядом с ним, чувствуя, как его присутствие сразу становится ощутимым, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее. — Привет, — сказала она тихо, почти шёпотом, зная, что никто не услышит их разговор — все вокруг спорили, перебивали друг друга, обсуждали что-то своё. — Привет, — ответил Витя, и его голос был низким, спокойным. Он повернулся к ней, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Косички тебе идут. Анфиса почувствовала, как её щёки заливает лёгкий румянец. — Спасибо, — тихо сказала она. — Как твоё ребро? — Ничего, — ответил он, отводя взгляд в сторону. — Побаливает правда, иногда. Но в целом терпимо. — Он помолчал, потом спросил: — Как у тебя дела? — Хорошо. — Чего без своего архитектора? — спросил он, и в голосе его вновь послышалась ревнивая нотка. — А ты чего без Кати? — парировала Карельская, не глядя на него. — Она так и не пришла, — Витя безразлично пожал плечами. — Даже после выписки. Так что, с ней всё кончено. — Быстрый ты, — усмехнулась Анфиса. — Какой есть, — улыбнулся Витя. — Ты не ответила. — Егор в Суздале, — сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. — По делам уехал. Скоро вернётся. — А ты почему с ним не поехала? — спросил Витя, и его взгляд стал чуть пристальнее. — Не захотела, — ответила Анфиса, отводя взгляд. Она чувствовала, как он смотрит на неё, как его глаза изучают её лицо, и внутри всё сжималось от этого взгляда. Она знала, что он понимает больше, чем говорит. И что этот разговор может стать опасным. Но остановиться она уже не могла. — Так, давайте выпьем! — перекрикивая всех, сказал Космос, вставая и поднимая рюмку. — У всех налито? — У всех, — ответил Саша, оглядывая стол. — Ну что, — Космос тяжело вздохнул, но на губах его играла улыбка, — за нас? Он поднял рюмку чуть выше, и в голосе его послышалась особенная, тёплая нота, которая бывает только у старых друзей. Он пропел, чуть растягивая слова, так, что все вокруг заулыбались: — Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались... Все подхватили, засмеялись, зазвенели рюмками. Анфиса тоже подняла свой бокал, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — не от выпитого, а от этого момента, когда она, несмотря на всё, оказалась здесь, среди этих людей. День пролетел совсем незаметно. Анфиса всё-таки искупалась с Томой в речке, хотя та очень долго стояла на мостике, пытаясь настроиться, то и дело окуная ногу в воду и тут же отдёргивая её с криком: «Да она же ледяная!». Она уговаривала себя, приседала, снова вставала, пока Валера, которому надоело ждать, не решил всё взять в свои руки. Он с разбегу прыгнул в воду «бомбочкой», подхватил Тому на бегу за талию и прыгнул вместе с ней. Филатова завизжала так, что, наверное, было слышно на другом берегу, начала бить Валеру руками по плечам, крича, что она его убьёт, но при этом смеялась так заразительно, что даже Анфиса, стоявшая на берегу, невольно рассмеялась. Все остальные тоже полезли в воду — кто-то осторожно, кто-то с разбегу. Только Витя и Космос, у которых всё ещё были повязки на ранах, сидели на берегу, наблюдая за остальными. Космос что-то кричал Люде, подбадривая её, а Витя просто сидел, опершись спиной о дерево, и смотрел на воду. Иногда его взгляд останавливался на Анфисе, и она чувствовала это даже со спины. Но не оборачивалась. Когда она вышла на берег, вода стекала по её плечам, по рукам, оставляя мокрые следы на песке. Солнце уже начало клониться к закату, и лучи его делали воду золотистой, а тени — длинными и мягкими. Анфиса оглядела поляну: Аня с Сашей всё ещё плавали, их голоса и смех доносились с реки, где они плескались, будто не замечая, что уже пора выходить. Тома сидела на покрывале, укутавшись в большое махровое полотенце, рядом с ней сидел Валера, обнимая её за плечи и что-то тихо говоря. В беседке слышался смех Люды — она сидела за столом и хохотала над Космосом, который, видимо, травил анекдоты. Он размахивал здоровой рукой, строил смешные лица, и Люда, прикрывая рот ладонью, качала головой, но не могла сдержать улыбки. Анфиса взяла из рюкзака сухое полотенце и, укутавшись в него, села немного поодаль от всех — на траву, под старую иву, где было тихо и тенисто. Она поджала колени, обхватила их руками и уставилась на реку, на то, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в розовые, оранжевые и фиолетовые тона. Ей хотелось просто посидеть в тишине, посмотреть на воду и не думать ни о чём. Насладиться моментом, когда всё вокруг было спокойно и безмятежно. Она услышала шаги. Трава зашуршала под чьими-то ногами, и через мгновение рядом с ней на траву опустился Витя. Она не обернулась — знала, что это он. По шагам, по тому, как он сел, по тяжелому выдоху, который сорвался с его губ, когда он опускался на траву, придерживая перевязанное ребро. Он сел не слишком близко, но и не слишком далеко — на расстоянии, которое позволяло говорить, но не обязывало смотреть друг на друга. Какое-то время они молчали. Тишина была не тяжёлой, скорее такой, которая бывает между людьми, знающими друг друга слишком хорошо, чтобы заполнять пустоту словами. — Как водичка? — спросил Витя наконец, и голос его был спокойным, почти беззаботным. — Теплая, — ответила Анфиса, не поворачивая головы. — А мне Тома жаловалась, что она ледяная, как в Северном Ледовитом океане, — Витя усмехнулся. Анфиса невольно улыбнулась. — Тома всегда драматизирует. — Знаю, — он помолчал, потом взглянул на неё. — А ты чего сидишь одна? Не хочешь к остальным? — Хочу побыть одна, — ответила она. — Я мешаю? — Нет, — ответила Анфиса, чувствуя, как внутри всё сжимается. Повисла пауза. Такая, в которой можно было бы сказать что-то важное, но оба боялись нарушить её первыми. Витя сорвал травинку, покрутил в пальцах, потом заговорил, глядя на реку: — Зачем ты приходила ко мне в больницу? Анфиса на секунду замерла. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, но не была готова к нему. — Ну мы же друзья, — сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. Витя усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — Бред, — сказал он тихо. — Мы никогда не были друзьями и не будем. Ты это прекрасно знаешь. — Не знаю, — ответила Анфиса, и голос её дрогнул. — Это было твоё предложение — остаться друзьями. Зачем предлагал, если не можешь дружить? — Думал, что так будет проще, — он пожал плечами, но в этом жесте чувствовалась усталость. — Глупость какая, — покачала головой Анфиса, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что она так долго прятала. — И всё же, — настойчиво продолжил Витя. — Ты пришла потому что считаешь меня другом? — Да, — ответила Анфиса, не взглянув на него. Она врала, и он, кажется, понял это, потому что усмехнулся — коротко, и покачал головой. — Ладно, — сказал Пчёлкин, отворачиваясь к реке. — В тот же день ко мне родители приходили. Весь мозг промыли. Что видели тебя в коридоре, какая ты хорошая, и что я дурак. Анфиса слабо улыбнулась, чувствуя, как от его слов внутри разливается что-то тёплое и одновременно болезненное. — У тебя хорошие родители, — сказала она тихо. — Тебе, наверное, надоело это слышать от меня. — Совсем нет, — ответил он, и голос его был серьёзным. — Ты единственная из всех, кто им понравился. Хотя знакомил я их с немногими, но всё равно… до сих пор вспоминают только тебя. Повисла пауза. Анфиса почувствовала, как его слова повисают в воздухе, тяжёлые, невысказанные. Она смотрела на воду, но чувствовала его взгляд на своём лице. Она услышала громкий смех Ани, которая выходила из реки в обнимку с Сашей, и перевела взгляд на них — счастливые, беззаботные, не думающие о том, что их счастье построено на чужой боли. Анфиса помедлила, потом спросила очень тихо, почти шёпотом: — А Саша знает про Олю и тебя? Витя молчал несколько секунд. Потом ответил, и голос его был глухим, безжизненным: — Нет. — А ты с Олей...? — начала Анфиса, но он перебил её, резко, почти зло: — Я уже не помню, когда в последний раз её видел. Анфиса кивнула, не зная, что ещё сказать. Она смотрела на Сашу и Аню, которые смеялись, обнимались, и чувствовала, как в груди поднимается глухое, почти забытое чувство. — Мне даже немного жаль её, — сказала Анфиса, глядя на них. — У Саши с этой Аней всё серьёзно? — Он говорит, что нет, — ответил Витя, проследив за её взглядом. — Но на все праздники и посиделки приходит с ней. — Значит, серьёзно, — тихо сказала Анфиса. — Вряд ли, — Витя усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти презрительной. — Просто эта Аня немного похожа на Ленку Елисееву, его бывшую. Такая же блядь. Вот он и мается дурью, пытается прошлое догнать. Поразвлекается и к Оле вернётся. Анфиса усмехнулась — горько, беззлобно, больше для себя, чем для него. — Ну и идиоты же вы, — сказала она, покачивая головой. Витя повернулся к ней, приподнял бровь. — Это мы-то идиоты? — Вы, — она кивнула в сторону Саши и Ани. — Он. Ты. — Она посмотрела на него, и в глазах её была усталость, которую она носила в себе все эти месяцы. — Все вы. Вместо того чтобы быть с теми, кто вас любит, вы ищете что-то другое. Яркое. Непонятное. А потом удивляетесь, что остаётесь одни. Витя ничего не сказал. Он просто сидел рядом, смотрел на воду, и молчал. Она знала это молчание — оно не было пустым. В нём было всё: и то, что он хотел сказать, и то, что не мог. И она тоже молчала, потому что боялась, что если откроет рот — скажет лишнее. Скажет то, что нельзя. То, что разобьёт эту хрупкую тишину, которую они оба так старательно хранили. — Виски будешь? — спросил он неожиданно. — А есть? — она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула знакомая искорка, которую он так любил. Витя усмехнулся, не говоря ни слова. Поднялся, придерживая ребро, и направился к своей машине, припаркованной в тени деревьев. Открыл багажник, достал бутылку виски и, не спеша, вернулся на место. Сел рядом с Анфисой, открутил крышку, протянул ей. — Держи. Анфиса взяла бутылку, помедлила секунду, потом сделала глоток. Виски обжёг горло, разлился теплом по телу, и она почувствовала, как напряжение потихоньку отпускает. Она протянула бутылку обратно. Витя взял, тоже отпил, не отрывая взгляда от реки. Они сидели рядом, передавая бутылку друг другу, и молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними. Тишина говорила за них. О чём-то важном, что они оба знали, но боялись произнести вслух. Бутылка опустела незаметно. Они говорили, смеялись, передавали её друг другу, и время текло как вода. А следом за ней появилась вторая, потом третья, и казалось, что у Пчёлкина в машине находится бесконечный запас алкоголя, который он возил с собой, будто знал, что когда-нибудь этот вечер наступит. На улице стемнело окончательно — звёзды высыпали на небе, и луна отражалась в тёмной воде реки, разбиваясь на тысячи серебряных осколков. Саша уже уехал вместе с Аней, его машина скрылась за поворотом, оставив после себя только облако пыли. Люда, Космос, Фил и Тома сидели в беседке, что-то тихо обсуждая — их голоса доносились приглушённо, смешиваясь с шумом реки и стрекотом сверчков. Анфиса и Витя всё так же сидели поодаль, на берегу, на траве, которая уже начала покрываться росой. Разговаривали обо всём неважном — о том, что не имело значения, но что помогало забыть о том, что имело. — У нас переговоры важные через час, — рассказывал Витя, и в голосе его слышалась усмешка. — Тут дождь влил. Машина застряла — ни туда, ни сюда. Саня за рулём, мы с Косом и Филом толкаем. А я думаю: на хера нам нужны были эти грибы? Ничего не собрали, на переговоры опоздали, и приехали все в грязи. Анфиса тихо засмеялась. Смех её был лёгким и Витя на секунду задержал на ней взгляд, запоминая этот звук. — Давно это было? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Месяц назад где-то, — ответил Витя, пожимая плечами. — Ты бы видела лица этих, на переговорах. Мы приехали грязные, мокрые. Они смотрели на нас, как на инопланетян. А Саня, как ни в чём не бывало, с таким видом, будто мы только что с королевского приёма, сел за стол и начал вещать про поставки. — И что, договорились? — спросила Анфиса. — А то, — Витя усмехнулся. — Мы даже в таком виде выглядели убедительнее, чем они — в чистых костюмах. Анфиса улыбнулась, чувствуя, как в груди становится теплее. Она не знала, сколько они так просидели — час, два, три. Но в какой-то момент она поняла, что бутылка снова опустела, а она всё ещё сидит рядом с ним и не хочет уходить. Не хочет возвращаться к Томе, к Люде, к Космосу, к той жизни, где есть Егор, который не звонит, и его мать, которая ненавидит её. Она просто хочет сидеть здесь, на этой траве, слушать его голос, смотреть на реку и чувствовать, что хотя бы на этот вечер — она не одна. — А я недавно в деревню ездила, к Наташе, — сказала Анфиса, глядя на воду, где в темноте мерцали звёзды. — У неё там мама живёт. Мы тоже в лес пошли, только за ягодами. И под дождь попали. Детвора бегает, им же весело. Наташа пытается их утихомирить — всё впустую. Николай Петрович кричит: «Идите быстрее!», сам чуть ли не бежит по этому лесу, спотыкается и прямо в лужу падает. Она засмеялась, вспоминая эту картину, и Витя, глядя на неё, тоже засмеялся — легко, искренне, так, что у неё на секунду перехватило дыхание. — Мама Наташи пытается ему помочь подняться, — продолжала Анфиса, вытирая выступившие от смеха слёзы, — и в итоге тоже падает. Прямо рядом с ним, в ту же лужу. Дети ещё больше смеются, Наташа головой качает, хотя сама еле смех сдерживает. Только Варя стояла недовольная, смотрела на всех, как на идиотов. — Почему? — спросил Витя, улыбаясь. — Подростковый возраст, — Анфиса пожала плечами. — С ней сейчас тяжело. Всё не так, всё не то. — Это пройдёт, — сказал Витя, глядя на неё с той особенной теплотой, которая появлялась, когда он говорил о чём-то личном. — Я в подростковом возрасте тоже чудил. С Космосом курили, как паровозы, пили всё, что горит. А иногда и то, что не горит, просто чтобы проверить. — И сейчас ничего не поменялось, — добавила Анфиса с улыбкой. — Да, — усмехнулся Витя. — Только теперь у нас деньги есть. А тогда — не было. Сигареты у моего отца воровали, выпивку — у Юрия Ростиславовича. — он усмехнулся, вспоминая. — Вместо его дорогого коньяка чай туда наливали. Ой, как нам потом доставалось. Но мы на ошибках не учились. — Значит, вас не так сильно ругали, — заметила Анфиса. — Может быть, — Витя пожал плечами. — А ты? — А что я? — Анфиса отвела взгляд. — Один раз пришла домой пьяная. Так отец всю дурь выбил сразу. И никаких приключений больше искать не хотелось. Она сказала это почти безразлично, но Витя почувствовал, как в её голосе дрогнула та самая нота, которую он научился различать в ней — боль, которую она прятала за лёгкостью. Он не стал спрашивать. Просто молча накрыл её руку своей и сжал — крепко, как тогда, в больнице. И она не убрала руку. Не отстранилась. Просто позволила себе почувствовать его тепло, хотя бы на секунду забыв о том, что это неправильно. Что у неё есть Егор. Что у него была Катя. Что между ними слишком много всего, чтобы просто сидеть и держаться за руки. Но она не убрала. И он не отпустил. Так что никаких приключений больше искать не хотелось. Витя молчал, глядя на неё, на её профиль, на то, как она смотрит на воду. Потом аккуратно, почти невесомо, взял её руку в свою. Пальцы сомкнулись на её ладони — осторожно, будто он боялся, что она отстранится. Она посмотрела на их переплетённые руки, на его пальцы, которые сжимали её ладонь с той же бережностью, с какой он когда-то держал её в самые тёмные моменты. Слабо улыбнулась, подняла глаза на него. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что заставляло её сердце биться быстрее. Она молчала буквально секунду, потом сказала: — Знаешь, мать Егора меня ненавидит. — Да ладно? — Витя приподнял бровь, но в голосе его не было удивления — скорее лёгкая усмешка. — На дух не переносит, — Анфиса покачала головой, глядя на воду. — Я пришла знакомиться — так она меня с ног до головы оглядела, спросила, где родители, что за образование, и сразу сказала, что девушки без матери — это «кошмар и отсутствие воспитания». А потом и про брата сказала, что он бандит. А Егор стоял рядом и молчал. Даже не заступился. Стоял и смотрел, как меня унижают. — Он дурак, — сказал Витя, и в голосе его не было злости. Только какая-то тихая, почти грустная уверенность. — И мать его недалеко ушла. Ты заслуживаешь, чтобы за тебя заступались, — произнёс он тише. — Ты вообще всего самого лучшего заслуживаешь. Чтобы тебя ценили, берегли... — Смешной ты, — перебила Анфиса, и в голосе её послышалась та самая, пьяная улыбка, которая делала её уязвимой и откровенной. — Сейчас рассуждаешь, что я достойна всего самого распрекрасного. А когда мы вместе были — изменял мне. Что-то не сходится, Пчёлкин. Она сказала это легко, почти шутя, но в глазах её мелькнула та самая боль, которую она прятала за улыбкой. Витя замер. Его пальцы, которые всё ещё сжимали её руку, дрогнули. Он начал медленно, почти машинально, поглаживать большим пальцем её ладонь — лёгкими, успокаивающими движениями. Потом его пальцы нашли её кольцо — простое, серебряное, которое она носила на безымянном пальце левой руки, и он начал крутить его, осторожно, почти невесомо, будто размышлял над чем-то важным. — Я виноват перед тобой, — сказал он тихо, глядя на их руки. — И признаю это. Ты знаешь, что я жалею о том, как поступал с тобой. Анфиса молчала, смотрела на него, на его лицо, на его пальцы, которые крутили её кольцо. Она чувствовала его тепло, его прикосновения, и это было так знакомо, так больно и так правильно одновременно. — А если бы я вернулась к тебе... — начала она тихо, почти шёпотом, так, что он бы не услышал, если бы не был так близко. — Ты бы снова мне изменял? Витя поднял на неё глаза. В них не было вызова. Только усталость и что-то похожее на отчаяние. — Нет, — сказал он, качая головой. — Думаю, что нет. Но я не знаю, как бы было на самом деле. Я хочу верить, что нет. Что я бы научился быть другим. Но я не могу обещать, потому что уже много чего обещал тебе и не сдержал. Анфиса смотрела на него, и в груди её что-то дрогнуло. Она знала, что он говорит правду. И в этой правде было что-то, от чего хотелось плакать. — А что во мне не так было? — спросила она тихо. Он перевёл взгляд на неё, встречаясь с её взглядом. — Мне просто интересно. Ты же не первый, кто мне изменяет. Получается, дело во мне. Она почувствовала, как его пальцы на секунду сжали её руку сильнее, а потом снова ослабили хватку, продолжая крутить кольцо на её пальце. — В тебе не так было то, что ты слишком много мне позволяла, — сказал он, глядя на их руки. — Я привык, что можно врать, можно исчезать, можно делать больно — и ты всё равно будешь ждать. Я пользовался этим. Пока ты не ушла. Он поднял на неё глаза, и в них была боль, которую он редко показывал. — И тогда я понял, что потерял единственное хорошее, что у меня было. Анфиса почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она едва заметно сжала его руку в ответ, но тут же быстро разжала пальцы, будто испугалась собственной слабости. Она не хотела плакать. Не здесь. Не сейчас. Но слёзы уже подступали к глазам, и она не могла их остановить. — А Оля? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты же сказал мне, что любишь её. Витя помолчал, глядя на воду. — Не её, — сказал он тихо. — А её недоступность. Нравилось, что она жена лучшего друга, что я не смогу переступить черту, что она недосягаема. Как только она начала быть рядом со мной — я остыл. А в тот момент ещё ты ушла. У меня окончательно крышу сорвало. Не до неё уже было. Он помолчал, потом добавил: — До сих пор себя ненавижу за тебя. Не надо было всего этого. Ты столько натерпелась. Сначала с отцом, потом ещё я тебе попался, мудак. Слеза всё-таки скатилась по её щеке. Анфиса не заметила, как это произошло — просто почувствовала, как по коже пробежала тёплая дорожка. Она хотела вытереть её, но не успела. Витя заметил. Он приобнял её одной рукой и притянул к себе. От этого движения вторая слеза покатилась по щеке, потом третья. Она не плакала — просто слёзы текли сами, беззвучно, будто наконец нашли выход из той темноты, где она прятала их так долго. Он отпустил её руку, и его палец осторожно стёр слезу с её щеки. Потом он опёрся лбом о её висок, и она почувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, ровное, такое знакомое. — Я скучала по тебе сначала, — сказала она тихо, почти шёпотом, боясь, что если заговорит громче, голос сорвётся. — Иногда даже думала вернуться. Мне Наташка мозги на место вправляла, говорила, что ты меня не достоин. Но я всё равно скучала. Думала о тебе постоянно. Витя не отстранился. Он прижался лбом к её виску чуть крепче, будто хотел передать ей что-то, что не мог сказать словами. — А я и сейчас скучаю по тебе, — сказал он тихо. — Мне тебя не хватает. Ты не представляешь, как. Анфиса закрыла глаза, чувствуя, как его слова оседают где-то внутри, тяжёлые и тёплые одновременно. Она медленно, будто боясь спугнуть этот момент, положила голову ему на плечо. Он не отстранился. Только прижал её чуть крепче, и они сидели так — молча, слушая, как река тихо плещется у берега, как где-то вдалеке сверчки стрекочут, как их дыхание сливается с ночным ветром. Прошло всего пара минут, а может, и целая вечность. Анфиса не знала. Потом она вдруг улыбнулась сквозь слёзы — невесомо, как-то по-детски, будто только что придумала что-то важное. Подняла голову, посмотрела на него. — Пчёлкин, — сказала она тихо, — поклянись, что завтра мы не вспомним этот разговор. Витя посмотрел на неё, и на его губах заиграла знакомая усмешка — лёгкая, почти шутливая. — Клянусь, — сказал он. — А если вспомним, то сделаем вид, что это не мы. Скажем, что нас подменили. — Или что мы оба пьяные были, — добавила Анфиса. — Или что нас напоил Космос. — Это самое правдоподобное. Они оба тихо засмеялись, и в этом смехе не было прежней горечи. Только какая-то странная лёгкость, которая бывает после долгого дождя, когда небо наконец проясняется и становится видно звёзды. — Ребят! — донёсся до них голос Томы. — Поехали! Все уже собираются! Витя медленно поднялся, придерживая ребро, и протянул Анфисе руку. Она посмотрела на его ладонь, на мгновение задержалась взглядом, потом приняла её, и он помог ей встать. Ноги слегка подкашивались — то ли от долгого сидения, то ли от выпитого, то ли от всего сразу. Она поправила полотенце на плечах, которое уже почти высохло, и они вместе направились к беседке. Возле машин уже кипела жизнь. Люда пыталась усадить пьяного Космоса в Витину машину — тот что-то громко говорил, размахивая руками, и явно не собирался сдаваться без боя. Тома с Валерой упаковывали оставшиеся вещи в багажник, что-то пересчитывая и иногда перекидываясь короткими фразами. Воздух всё ещё был тёплым, но ночной ветер уже начинал холодить кожу. Когда Анфиса подошла ближе, Тома оглядела её, задержавшись взглядом на купальнике, который всё ещё был на ней. — Фис, ты переодеваться будешь? — спросила она с лёгкой улыбкой. Анфиса перевела взгляд на себя, потом снова на Тому. — Да уже всё равно, — сказала она, улыбнувшись в ответ. — Доеду и переоденусь. — Ну смотри, — Тома кивнула, закрывая багажник, и тут же села в машину. Анфиса осталась стоять, закутавшись в полотенце, и смотрела, как Фил подошёл к Люде, которая всё так же безуспешно пыталась усадить Космоса в машину. Тот упирался, что-то бормотал о том, что «ещё не всё сказал», и пытался обнять Люду, которая ловко уворачивалась. Рядом с ними стоял Витя и откровенно смеялся над другом, даже не пытаясь скрыть удовольствия от этого зрелища. — Люд, только ты тогда за руль садись, — сказал Валера, подходя к ним с серьёзным лицом. — С чего это? — с наигранным возмущением отозвался Витя, приподнимая бровь. — С того, что вы пьяные как... — Валера не договорил, только махнул рукой в сторону Космоса, который в этот момент попытался обнять Люду и чуть не упал на неё. — Я не пьяный! — возмутился Космос, но его слова прозвучали так невнятно, что все, кроме него, засмеялись. — Я вообще трезв как стёклышко! — он выпрямился, попытался изобразить строгий взгляд, но пошатнулся. — Стекло бы ещё в себя пришло, — сказала Люда, улыбнувшись, и наконец запихнула Космоса в машину. — Поехали, пока он не решил, что хочет искупаться ещё раз. Валера с сомнением посмотрел на Витю, который, проигнорировав его предупреждение, уже открыл водительскую дверцу своей машины. Люда, тяжело вздохнув, усадила Космоса на заднее сиденье и села рядом с ним — тот тут же прильнул к её плечу, что-то бормоча о том, как она красиво улыбается. Люда только закатила глаза, но улыбнулась, поправляя его голову у себя на плече. Фил покачал головой, глядя на эту картину. Он хотел что-то сказать, но, видимо, решил, что это бесполезно. Махнул рукой и вернулся к своей машине, где уже ждали Тома и Анфиса. — Ну что, девчонки? — сказал он, садясь за руль и поворачиваясь к ним. — Поехали? — Поехали, — ответила Тома, и машина мягко тронулась с места. Анфиса сидела на заднем сиденье, смотрела в окно на тёмную ночную дорогу, на фары машин, которые постепенно исчезали в темноте. Она чувствовала, как усталость потихоньку наваливается на неё, как алкоголь разливается по телу тёплой тяжестью. Глаза слипались, мысли путались, и она провалилась в сон под мерный гул мотора и тихий разговор Томы с Валерой, даже не заметив, как отключилась. *** Анфиса сидела на кухне за столом, листая журнал, который вчера ей отдала Тома. На глянцевых страницах мелькали яркие картинки — какие-то модели в дорогих платьях, реклама духов, статьи о путешествиях. Она водила по ним пальцем, но не видела ни строчки. Мысли были далеко — вчерашний вечер, река, звёзды, его голос, его рука, сжимающая её ладонь. Она снова и снова прокручивала в голове их разговор, каждое слово, каждую паузу. И не знала, что с этим делать. Тут в квартире раздался звук — ключ повернулся в замке, дверь открылась. Анфиса подняла голову и уставилась в прихожую. Через секунду в квартиру зашёл Егор. С чемоданом в одной руке, с улыбкой до ушей, с растрёпанными волосами. — Кудряшка, я приехал! — сказал он, заходя на кухню и ставя чемодан у стены. Анфиса никак не отреагировала. Даже не улыбнулась в ответ. Просто перевела взгляд обратно на журнал, делая вид, что читает. — Фис, — голос Егора стал тише, осторожнее. — Всё хорошо? — Замечательно, — ответила она, не поднимая головы. — Ты обижаешься на меня? — он подошёл ближе, остановился напротив, пытаясь поймать её взгляд. — Нет, — она перевернула страницу. — Это же ерунда. Оставить меня одну в четырёх стенах, а самому по первому зову матери ехать в Суздаль, не звонить мне, не брать трубки и даже не перезванивать. — Фис... — начал он, но она перебила его, не давая оправдаться. — Спасибо тебе огромное за такой прекрасный отпуск. — Но я же говорил, что могу приехать обратно. Ты сказала — не надо. — Так и ты говорил, что будешь звонить каждый день, — она захлопнула журнал, отложила в сторону. — И где эти звонки? — Прости, — он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Просто мама... — При чём тут твоя мама? — Анфиса усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего хорошего. — Я ей не нравлюсь, да ради бога, это взаимно. — Фис, — перебил он, и в голосе его послышалась настойчивость. — Ты не права. Вернее, ты права, но не во всём. Я понимал, что тебе обидно из-за этой ситуации. Признаю, что повёл себя как дурак. И могу всё объяснить, когда ты будешь готова меня выслушать. Но маме ты нравишься. — Хватит врать, — она покачала головой. — Я не вру, — он подошёл ближе, сел напротив неё за стол. — Она тебе даже подарки купила в Суздале. — Он замолчал, глядя на неё с надеждой. — Звала сегодня вечером на ужин. Пойдём? — Зачем? — Анфиса усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Чтобы я снова послушала оскорбления в свой адрес и про то, что мой брат — бандит? Нет, спасибо. Мне одного раза хватило. — Фис, — Егор накрыл её руку своей, но она не ответила на его прикосновение. — Ей стыдно за те слова. Я с ней говорил, серьёзно. Она поняла, что перегнула палку. Пожалуйста, давай сходим. Анфиса смотрела на него. На его глаза, в которых была надежда. На его руку, которая лежала поверх её ладони. И внутри неё всё кипело — обида, злость, усталость. Она не хотела идти к его матери. Не хотела снова надевать маску. Но Егор смотрел на неё так, будто от её согласия зависело всё. И она знала, что если откажет, он будет просить снова. И снова. И снова. — Ладно, — сказала она тихо, — я схожу. Но если она снова начнёт... — Не начнёт, — быстро перебил он, и в голосе его послышалось облегчение. — Я обещаю. Если что — я заступлюсь. Анфиса ничего не ответила. Только кивнула, убирая руку из-под его ладони, и снова взяла журнал, делая вид, что читает. Егор ещё какое-то время сидел рядом, глядя на неё, потом тихо встал и вышел из кухни, оставляя её одну. Она слышала, как он открывает чемодан в прихожей, как что-то перекладывает, как потом закрывает дверь в комнату. Она сидела, глядя на размытые строчки, и думала о том, что, наверное, это правильно. Попытаться ещё раз. Дать шанс. Даже если внутри всё сжимается от одной мысли о предстоящем ужине. Вечер выдался тяжёлым. Стол был завален едой, но Анфиса почти не прикасалась к тарелке. Лера уплетала всё за обе щеки, не обращая внимания на взрослые разговоры, иногда отпуская короткие реплики, которые заставляли отца улыбаться. Фёдор Степанович посмеивался над дочерью, которая пыталась одновременно есть, что-то рассказывать и жестикулировать, отчего еда то и дело оказывалась не там, где надо. Егор улыбался, словно не замечая напряжения, которое витало между Анфисой и его матерью. Он подливал Карельской сок, пододвигал тарелки, пытался вовлечь её в разговор, но она отвечала коротко, стараясь не смотреть в сторону Оксаны Николаевны, которая, впрочем, тоже улыбалась. Но улыбка была натянутой, почти болезненной — той самой, которую надевают, когда терпят кого-то, кто тебе не нравится. Она изредка бросала взгляды на Анфису, потом переводила их на сына, и в этих взглядах не было ни тепла, ни искренней радости. Только обязанность. И Анфиса чувствовала это кожей. Она сидела, сжимая в руках вилку, и думала о том, что это был самый длинный ужин в её жизни. И как бы Егор ни старался, она знала, что ничего не изменилось. Его мать всё так же ненавидела её. А она всё так же ненавидела этот дом. — Ой, Анфиса, мы же вам подарки купили, — сказала Оксана Николаевна, вставая из-за стола с такой театральной улыбкой, будто готовилась к вручению премии. Она вышла из кухни, но вернулась через секунду с огромным пакетом — таким большим, что он едва помещался в дверном проёме. — Держите, — Оксана Николаевна протянула пакет, и Анфиса взяла его, чувствуя, как улыбка на её лице становится такой же натянутой, как и у матери Егора. — Спасибо, — сказала она и поставила пакет рядом со стулом, даже не пытаясь заглянуть внутрь. — И что же вы даже не посмотрите, что я вам выбрала? — спросила Оксана Николаевна, и в голосе её послышалась притворная обида, которую Анфиса уже научилась распознавать. — Фис, посмотри, — мягко сказал Егор, — мама долго по магазинам ходила. Анфиса коротко, но с недовольством посмотрела на него, но всё же взяла пакет и заглянула внутрь. Там лежали вещи, которые невозможно было носить — если только не хочешь, чтобы над тобой смеялись все вокруг. Блузки с кружевными воротничками, которые были модны ещё в семидесятых, платье в крупный цветочный принт с пышными рукавами — такое больше подошло бы пожилой женщине, которая любит уют и не смотрит на себя в зеркало. Рядом лежало другое платье — блестящее, обтягивающее, короткое. Юбка в пол из плотной ткани, с какими-то бессмысленными золотистыми вставками, которые делали её похожей на театральный реквизит. А довершала этот «набор» шляпа — огромная, разноцветная, с искусственными цветами, которые накренились набок, будто их кто-то приклеил впопыхах. — Пойди примерь, — сказала Оксана Николаевна, и на её лице появилась настоящая улыбка. — Тебе, я думаю, пойдёт. — Думаю, не стоит, — ответила Анфиса, чувствуя, как внутри закипает злость. — Но как же, — не отступала Оксана Николаевна. — Мне интересно, как на вас сядут вещи. — Фис... — сказал Егор, и в его голосе послышалась просьба, от которой Анфиса устала. Она против воли встала из-за стола, взяла пакет и вместе с Лерой вышла из кухни. — Можешь переодеться в моей комнате, — сказала Лера, открывая дверь своей спальни и пропуская Анфису внутрь. Анфиса зашла, поставила пакет на кровать и начала доставать вещи одну за другой. Лера стояла рядом и смотрела, как на кровати появляются блузки, платья, юбка и та самая шляпа. — Ну и убожество, — сказала Лера, скривившись. — Странно. Мама всегда разбиралась в моде. — Она ещё раз окинула взглядом разложенные вещи, покачала головой и вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Анфиса осталась одна. Она сняла своё платье, аккуратно повесила его на спинку стула, и начала одеваться. Блузка с кружевным воротничком оказалась велика в плечах, рукава свисали, а ткань неприятно кололась. Юбка в пол сидела чуть лучше, но всё равно смотрелась так, будто её сняли со старой бабушки. Она посмотрела на себя в зеркало и невольно поморщилась. Сочетание блузки и юбки выглядело смешно. Нелепо. Как будто она переоделась в костюм из старого фильма, который никто не хотел смотреть. — Анфиса, покажитесь нам, пожалуйста! — донёсся из кухни голос Оксаны Николаевны. В нём слышалась приторная вежливость, от которой у Анфисы внутри всё переворачивалось. Она замерла перед зеркалом. Ей хотелось сорвать с себя эту дурацкую блузку, переодеться в своё платье, выйти из комнаты, швырнуть пакет с вещами в Оксану Николаевну, накричать на неё, а потом громко хлопнуть дверью и уйти. Навсегда. Никогда больше не переступать порог этого дома, не смотреть в лицо этой женщины, не выслушивать её притворные улыбки. Но она знала, что не сделает этого. Ради Егора. Ради того, чтобы не разрушить то, что они пытались построить. Даже если это строительство было похоже на попытку удержать воду в решете. Она глубоко вздохнула, поправила юбку, которая всё равно сидела криво, и вышла из комнаты. Анфиса зашла на кухню. Она чувствовала, как улыбка приклеилась к её лицу, как маска, которую она надела, чтобы не сдаться. Оксана Николаевна, увидев её, не сдержалась — рассмеялась, даже не пытаясь скрыть своего торжества. Её муж, сидевший напротив, недовольно покачал головой, но ничего не сказал. Егор слабо улыбнулся, но в его улыбке было больше напряжения, чем искренности. — Тебе идёт, — сказал он неуверенно, стараясь спасти ситуацию. — А мне кажется, что не очень, — ответила Анфиса, переводя взгляд на довольную Оксану Николаевну. — И вправду, — сказала та с притворным сожалением, — тебе не идёт. — Она осмотрела Анфису с ног до головы, как будто оценивая неудачную покупку. — Ну, примерь платья. Вещей-то много. Не может же всё не подойти. Анфиса почувствовала, как внутри поднимается злость — такая сильная, что на секунду ей показалось, что она не сможет сдержаться. Она посмотрела на Егора — он сидел с виноватым видом, как будто уже знал, что всё это было ошибкой. Потом перевела взгляд на Оксану Николаевну, которая смотрела на неё с той же фальшивой улыбкой. Анфиса развернулась и вышла из кухни. Она слышала, как за её спиной кто-то что-то тихо сказал, но не обернулась. Просто закрыла за собой дверь комнаты, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза, чувствуя, как в груди всё дрожит от злости и обиды. Она не знала, сколько ещё сможет это терпеть. Анфиса переоделась в то самое платье — с крупным цветочным принтом, которое висело на ней бесформенным мешком. Ткань была жёсткой, неудобной, и она чувствовала себя в нём так, будто надела наряд с чужого плеча. Воротник торчал, рукава свисали, а пояс, если его затянуть, делал фигуру похожей на куль с мукой. Она посмотрела в зеркало, глубоко вздохнула и вышла на кухню с той же натянутой улыбкой. Оксана Николаевна, увидев её, снова усмехнулась, покачивая головой с таким видом, будто гордилась собой. Егор сидел с каменным лицом, не зная, куда деть глаза. Отец вздохнул и уставился в тарелку. — Мне кажется, вы ошиблись с размером, — сказала Анфиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Это платье я покупала, не зная твоего размера, — ответила Оксана Николаевна с той же притворной добротой. — В самый первый день, когда Егор ещё был в Москве. Это потом он приехал и сказал, что ты худенькая. Просто в нашу первую встречу ты мне показалась полной. — Мама, — тихо сказал Егор, но голос его прозвучал неуверенно, почти виновато. — Что? — Оксана Николаевна посмотрела на него с удивлением. — Я всего лишь сказала правду. Анфиса почувствовала, как внутри всё закипает. Она сжала край платья, чтобы не сорваться, и перевела взгляд на Егора, надеясь, что он хотя бы сейчас скажет что-то. Но он молчал, глядя в тарелку. — Фис, — сказал он наконец, поднимая голову, — там ещё одно платье в пакете. Оно должно быть тебе по размеру. Примерь, пожалуйста. Анфиса посмотрела на него. В его глазах была мольба, от которой она устала. Она ничего не сказала. Развернулась и вышла из кухни. Примерила платье, которое было в обтяжку. Оно сидело на ней как вторая кожа — слишком короткое, слишком яркое, с глубоким вырезом, который открывал больше, чем хотелось бы. Она посмотрела на себя в зеркало и почувствовала, как внутри всё переворачивается. В этом платье она выглядела как проститутка. Не как женщина, которая пришла на ужин к родителям своего парня, а как та, которую сняли с ночной улицы. Она взяла своё платье, намереваясь снять это, надеть своё и наконец-то уйти, но действия опережали мысли. Она просто вышла из комнаты в этом платье, сжимая в руках своё, и зашла на кухню. — Боже, — сказала Оксана Николаевна, оглядывая её с таким видом, будто смотрела на неудачный эксперимент. — Да уж. Я думала, что хоть что-то тебе подойдёт. Просто Анечке любая одежда шла. Но, конечно же, и от фигуры многое зависит. — Как жаль, что я не Анечка, — сказала Анфиса, и в голосе её послышался холодный сарказм. — Видимо, мне придётся довольствоваться тем, что есть. — Анфисочка, вы расстроились? — спросила Оксана Николаевна с притворным сожалением. — Простите, ради бога. Но с другой стороны, если ваша карьера в больнице не сложится, вы можете начать другую. Наряд подходящий уже есть. И, знаете, с такой необычной внешностью — я уверена, вы быстро найдёте себе клиентов. Анфиса почувствовала, как внутри всё оборвалось. Не больно — глухо, как падение в пустоту. Она перевела взгляд на Егора. Он сидел, вцепившись пальцами в край скатерти так, что побелели костяшки, и смотрел в тарелку, будто надеялся, что если он не поднимет глаз, то всё это просто исчезнет. Она ждала. Секунду. Две. Три. Что он хотя бы поднимет голову, посмотрит на неё, скажет что-то — любое слово, которое покажет, что он на её стороне, что он не позволит так с ней обращаться. Он не поднял глаз. И в этот момент Анфиса поняла: он никогда не заступится за неё. Никогда не скажет матери, что та не права. Он будет молчать и надеяться, что всё как-то само утрясётся. Секунду в комнате стояла абсолютная тишина — слышно было только, как часы на стене тикают, как за окном проезжает редкая машина. Все замерли: Лера смотрела в пол, Фёдор Степанович тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Даже дыхание Оксаны Николаевны на секунду затаилось. Анфиса слабо улыбнулась — ледяной улыбкой, которая появлялась, когда она больше не собиралась терпеть. Она медленно, с расчётом, подошла к столу, положила своё платье на спинку стула. Не отрывая взгляда от Оксаны Николаевны, медленно стянула с себя блестящее платье, оставаясь в нижнем белье, и, не раздумывая, швырнула его прямо в лицо матери Егора. Платье ударило женщину по лицу и упало на пол. Оксана Николаевна ахнула, отшатнулась. В её глазах мелькнул испуг, смешанный с растерянностью, а потом — злость, которую она даже не пыталась скрыть. Егор вскочил со стула, пытаясь прикрыть Анфису собой, загородить её от посторонних глаз, бормоча: «Фис, ты чего...» Но она даже не посмотрела на него. Будто его не существовало. Лера и Фёдор Степанович отвернулись, не зная, куда смотреть. В комнате повисла тишина — только слышно было, как дыхание Оксаны Николаевны становится прерывистым, а глаза сверкают от ярости. Анфиса, не обращая внимания ни на кого, спокойно надела своё платье — медленно, аккуратно, как будто ничего не произошло. Поправила воротник, одёрнула подол, провела рукой по волосам. И после этого, ни на кого не взглянув, медленным, ровным шагом направилась в прихожую. Она взяла свою сумку, натянула туфли, открыла дверь и вышла из квартиры, громко хлопнув дверью так, что, наверное, слышно было на всём этаже. Егор бросился за ней. — Фис, подожди! — крикнул он, но Анфиса даже не обернулась. Она быстро спускалась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не обращая на него внимания. В ушах всё ещё звенел голос Оксаны Николаевны, перед глазами стояло её лицо, и она чувствовала, как внутри всё дрожит от злости и облегчения одновременно. Она выскочила на улицу и ускорила шаг. Вечер был прохладным, но она почти не замечала холода. Ей хотелось бежать, не останавливаясь, оказаться как можно дальше от этого дома, от этой женщины, от этого вечера. Только когда она уже прошла почти до конца двора, услышала за спиной шаги. — Фис! — Егор догнал её, аккуратно, но настойчиво схватил за руку. Анфиса резко остановилась. Повернулась к нему, и в её глазах было столько холода, что он на секунду растерялся. Она вырвала руку из его захвата — резко, уверенно, будто его прикосновение было ей противно. — Запомни раз и навсегда, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — такое отношение я терпеть не собираюсь. — Фис, — он попытался шагнуть ближе, но она отступила, — я поговорю с мамой... — Да ну? — перебила Анфиса, и в голосе её послышался горький смех. — Ты даже заступиться за меня не можешь. Почему? Маму боишься? Или тебе просто всё равно, что она про меня говорит? — Нет, — он покачал головой, и в глазах его мелькнула растерянность. — Я не боюсь. Просто... она моя мать. Я не могу с ней спорить при всех. — А когда при всех она унижает меня — это можно? — Анфиса смотрела на него, и в её глазах уже не было злости. Только обида. — Я не прошу тебя с ней ссориться. Я прошу тебя просто не молчать. Сказать: «Мама, хватит». Два слова. Ты не смог даже этого. Она покачала головой, отступила ещё на шаг. — Мы поговорим завтра, когда я успокоюсь. А сейчас мне нужно побыть одной. — сказала она тихо. — Но, если так и дальше будет, то у нас с тобой ничего не выйдет. Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. В этот раз он не попытался её догнать. Она шла по вечерней улице, и в груди пульсировала странная, почти освобождающая пустота. Только тишина, только холодный воздух, только её собственные шаги, которые уводили её прочь. Прочь от этого вечера, от этого дома, от человека, который не смог защитить её. И в этой тишине она чувствовала себя сильнее, чем когда-либо за последние месяцы. Анфиса зашла в круглосуточный магазин на углу, не глядя по сторонам, прошла к витрине с алкоголем и взяла две самые дешёвые бутылки водки. Продавщица посмотрела на неё, пробила покупку, и Анфиса, бросив деньги на прилавок, сунула бутылки в сумку. В магазине было душно и пахло дешёвым табаком, но она почти не заметила этого. Вышла на улицу, остановилась у остановки. Автобус подошёл через десять минут — полупустой, с жёлтым светом в салоне. Она села у окна, положила сумку на колени и смотрела, как за стеклом проплывают вечерние улицы. Город постепенно зажигал огни, но солнце ещё не село до конца, оставляя на горизонте розоватую полосу. Она доехала до своей остановки, вышла и пошла пешком, сворачивая на дорогу, ведущую к кладбищу. Калитка была открыта, и она прошла внутрь, мимо старых памятников, сквозь тишину, которая нарушалась только редким пением птиц. Она знала дорогу — она была здесь уже много раз. Могила Светы была в самом конце, у старой берёзы. Анфиса подошла, остановилась на мгновение, потом села на скамейку, стоящую рядом, и поставила сумку с бутылками на землю. Она прокрутила в голове этот вечер — насмешливое лицо Оксаны Николаевны, виноватый взгляд Егора, который так и не попытался за неё заступиться. — Это невозможно, — сказала Анфиса, и голос её дрогнул, но она всё ещё пыталась говорить ровно, хотя внутри всё переворачивалось. — Я не смогу поладить с его матерью. Это просто невозможно. Ей важно, чтобы я была кем-то другим, чтобы я исчезла, чтобы на её месте была Анечка, которая всем хороша. А ему... ему до этого есть дело? Он ведь даже ничего не сказал ей. Ни слова. Она замолчала, и слёзы потекли сами — сначала медленно, а потом быстрее. Она не вытирала их, просто давала им течь. — А она сказала, — Анфиса всхлипнула, пытаясь успокоиться, но слова вырывались из неё, будто она больше не могла их держать. — Она сказала, что если я не смогу быть педиатром, то из меня получится отличная проститутка. Не так, конечно, — она засмеялась сквозь слёзы, и смех вышел горьким, почти истеричным, — не так она сказала, но смысл был именно такой. Она провела рукой по лицу, вытирая слёзы. — И он ничего не сказал. Просто смотрел в тарелку. Анфиса замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле, и слёзы уже не останавливаются. Она вытерла их кулаком, потом снова, но они всё текли и текли. Рука сама потянулась в сумку, нащупала холодное стекло бутылки. Она достала её, открутила крышку, поднесла к губам и сделала большой глоток. Водка обожгла горло, прокатилась вниз горячей волной, и она закашлялась, зажмурившись, чувствуя, как слёзы смешиваются с горечью на губах. Но она не остановилась. Сделала ещё глоток, потом ещё, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое на секунду заглушает боль. Она поставила бутылку на колени, провела рукой по лицу, вытирая слёзы, и снова посмотрела на фотографию Светы. — Мне так тебя не хватает, — сказала Анфиса, и голос её дрогнул. — И Дашки тоже. Вы обе были рядом. А сейчас... я даже не знаю, где она. Может уже замуж вышла, детей родила. А меня нет рядом ни с ней, ни с тобой. Совсем тяжело без вас. Она замолчала, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Но в этот раз она не стала их вытирать. Просто сидела и смотрела на фотографию, позволяя им течь. Прошло много времени. На улице совсем стемнело — небо стало тёмно-фиолетовым, почти чёрным, и только редкие звёзды пробивались сквозь облака. Бутылки опустели, и Анфиса сидела на скамейке, глядя на могилу Светы с размазанной тушью, которая потекла по щекам чёрными дорожками. Она чувствовала, как тело становится тяжёлым, как голова начинает кружиться, и понимала, что пора уходить. Она не знала, сколько просидела здесь, но поняла, что пора возвращаться в реальность. Медленно, опираясь на край скамейки, она встала. Ноги дрожали, мир качался, но она заставила себя идти. На улице уже не было ни людей, ни машин, только фонари освещали пустую улицу. Анфиса шла, спотыкаясь, каблуки то и дело цеплялись за неровности асфальта. Она остановилась у фонарного столба, оперлась на него, пытаясь снять одну туфлю — тонкую, с узким носком, которая мешала идти. Встала на одну ногу, качнулась, едва удерживая равновесие. Наклонилась, чтобы снять, но тело не послушалось, и она рухнула на асфальт, успев выставить руки вперёд. Колени обожгло болью, но она даже не вскрикнула — просто сидела на холодном асфальте, глядя перед собой, и чувствовала, как мир вокруг становится расплывчатым. Она не знала, сколько так просидела — минуту, пять, десять. Время потеряло смысл. Она смотрела на свои разбитые колени, на содранную кожу, из которой сочилась кровь, но не чувствовала боли — только глухую пустоту, которая казалась ей почти знакомой. Где-то вдалеке она увидела яркие фары машины, которые приближались к ней. Она заставила себя встать, опираясь на тот же фонарный столб, и протянула руку, в которой держала туфлю, указывая в сторону машины. Фары приближались, и Анфиса с улыбкой поняла, что это такси. Она так и стояла, балансируя на одной ноге, придерживаясь за фонарь, с разбитыми коленями, размазанной тушью и пустыми бутылками в сумке. Ей было всё равно, что о ней подумают. Ей было всё равно на всё. Такси остановилось. Анфиса, всё ещё балансируя на одной ноге, открыла заднюю дверцу и рухнула на сиденье. Она тут же достала из сумки скомканные деньги и, не глядя, протянула водителю. Тот взял купюры, недоверчиво разглядывая её через зеркало заднего вида, но ничего не сказал. — Куда вам? — спросил он, пряча деньги. — Пока в центр, — ответила Анфиса, откидываясь на сиденье. — Я ещё не решила, куда поеду. Водитель ничего не ответил, только кивнул и плавно тронулся с места. Машина мягко покачивалась на дороге, огни города проплывали за окном, и Анфиса чувствовала, как усталость наваливается на неё, заставляя веки тяжелеть. Она смотрела в окно на проплывающие огни города, чувствуя, как усталость смешивается с алкоголем, делая мысли вязкими и тягучими. И вдруг, среди этой темноты и пустоты, в голове вспыхнула озорная мысль — такая неожиданная, такая дерзкая, что она невольно улыбнулась. — Стойте, — сказала она водителю, приподнимаясь на сиденье. — Не в центр. — Она помедлила, наслаждаясь моментом, и назвала адрес. Водитель покосился на неё в зеркало, но ничего не сказал. Только кивнул и повернул на другую улицу. Анфиса откинулась на сиденье, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое чувство лёгкости. Она не знала, что сделает, когда приедет. Но сейчас этот адрес был единственной ниточкой, за которую она могла ухватиться. Даже если она вела в никуда.