помоги себе сам

— Что, сильнейшего прижало насто… Договорить ему не дают. Не сказать, что эта игра началась впервые и вот они уже на территории одной горизонтальной поверхности, где можно было бы решить кто сверху, на примитивную детскую игру, но нет… Аромат бьет поддых, не хуже чужой техники. Шестиглазый обвивает его шею горячими ладонями и теснит к машине. Облачко пара виснет между ними вместе со здравым смыслом. Ноги утопают в белом вечном и бесконечном, на севере холодно, до отвращения сводит зубы и тянет вернуться в комфортную лачугу, проплаченую старыми херами. Сукуны тут быть и недолжно было. Прислали, как руку помощи. В помощь, как оказывается должна была прийти не рука, а кое-что по тверже и горячее. У омеги ноль осмысленности во взгляде, только мелкие торчащие напоказ клыки, он впивается в рот Рёмену, прикусывает нижнюю губу, маленький вредный зверек. В синеве взгляда и грамма понимания, кто перед ним. Сукуна думает, что Шестиглазый пришел на аромат. Всклокоченный, бурлящий проклятой энергией, как океан в шторм, от шквала буквально сносит и кожа гудит, как от электрического заряда. На щеке след от эктоплазмы, в воздухе стойкий аромат озона, Годжо слепо нащупывает ручку двери и тянет на себя, толкая Сукуну на заднее сидение. Нероли, лимон. Пахнет больше свежестью. Чем-то идеальным, проведи по коже языком и слижи пот, что будет отдавать ментолом. Легкие забиваются этим вязким запахом в мгновение ока. Внутренний альфа даже не барахтается. Только тонет. Хлопок двери и новая волна поцелуев в сочетании с непривычной тишиной, белобрысый привычно шалый и хаотичный, давит бесконечностью, знает, если отпустит, Сукуна укусит. Без прелюдий и предупреждений. Сверххищник должен быть один. И омега знает в какой именно момент ее место может быть смещено на второе. Отметины, но не метки, чтобы на голой шее не было и намека на живое место, по утру, весь в пионах укусов. Не редкая картина, как и факт того, что иногда Рёмен позволяет Шестиглазуму взять верх. Он лепечет похабщину в такие моменты, держит за загривок, утыкая лицом в подушки, пока растягивает собственной же смазкой. Сукуне не жалко, пусть омега веселится. Все равно сука знает где ее настоящее место, а он может и подчинится один раз в… Штаны оказываются в районе коленей, а задыхающийся Годжо неловко садится сверху. Тугой, как девственница на атлатаре, и воющий, как зверюга. Ногти царапают его плечи, Двуликий тянет его вперед, на себя, вынуждая ткнуться носом в пахучую железу собственной шее. Влажный затылок, пот на снеге волос. — Хоть бы дал себя нормально подготовить, — слова жарким укором в пустоту. Свет горит, дома пусто. Омега огрызается одним кошачьим полу-рычащим звуком и кусает. Аккурат рядом с быстро бьющейся под кожей веной. Дальше все как в тумане. /Было бы здорово, чтобы белобрысый был таким не раз в полгода. / Он жмурится и издает этот трогательный красивый звук, от которого в голове становится пусто. Как корова языком слизывает мысли. Колени сжимают бока, а шаман даже не двигается нормально. Ёрзает, дает головке уткнуться в маточный канал. Иногда… мысли в голове сворачивают не в ту сторону. Что-то на уровне древних ритуалов, историй о том, как трясогузки учили молодых богов постельным утехам. Иногда, Сукуна думает о том, что так не было ни с кем. Не было потери контроля и пепла самообладания под ногами. Он бы выгрыз трахею любому за выкрутасы. Сатору не пускает. Давит бетонной плитой бесконечности, топит в свежести нероли, задыхаясь на его члене. Такого не было. Можно упасть рассуждениями в истинность, предназначение. Природа шутит над ними, одаривая сильнейшего маткой и переодически отрубая его до основания, лишь бы он понес потомство. Хотя, представить Годжо в роли вечно беременной жены, чье чрево полно его щенков, Сукуне сложно. Не из того теста лепили «сильнейшего». Он вскидывает бедра, до хлюпающего, грязного звука, что отражается от стекл дрожащим эхо. Проклятая энергия гудит, а пленка техники не пускает. Не дает коснуться, как камень возведенных стен. Рёмен раздумывает пробить то дерьмо, шутки ради. Но отпускает идею нитью, когда омега решает, что самое время поскакать на нем в полную силу. За окном завывает злой северный ветер. Синева неона грызет что-то под ребрами. Съедает… Узел набухает у основания, растягивает и без того тесное нутро. Мышцы так опухли и напряжены, что это почти болезненно. Надо было насильно уложить шестиглазого на живот и подготовить так, что в него не то что узел… кулак мог бы пролезть. Трепет густых ресниц в сочетании со слабым стоном, кажется, будут отпечатаны на голове молитвой. Он не сдерживается, только закусывает нижнюю губу, не стонет, часто дышит, мечется между кромкой реальности и приливом желания. Бессмыслица слов, что осенними листьями оказывается в руках. Паскудно ловить себя на мысле о контакте сильнее. Впейся, будь костями, единым целым, поглоти. Как Юджи поглощал пальцы, дай этому чувству созреть, дай… Сукуна орудует мясницким ножом, отсекая идеи, срезая плоть и отшвыривая в дальний угол сознания, пока на нем содрагаются в ярком оргазме. Стекла дрожат, а теплое нутро обволакивает, так правильно сжимаясь. Пульсация. Как пульсируют в небе мертвые звезды перед взрывом. Белесые капли пачкают низ темной водолазки шамана и розовые завитки лобковых волос Двулико. Тянет размазать вязкие нити по коже… // — Ну и с каких пор жуков присылают в зону вечной мерзлоты? — марево туманности взгляда, тает. Остается осмысленность. Сукуна хмыкает, пытаясь потянуться. Шаман соскальзывает с него, выпуская вялый член. Низ его одежд запачкан, он озирается, немного потерянно, пытаясь востановить в своей голове мозаику всего произошедшего. /будто так не происходит из раза в раз./ Сатору морщится, выплевывая яд слов, куда в область старенького салона. По его бедрам стекают крупные капли спермы. // Шестиглазый закидывает бесконечные ноги на приборную панель. Расслабленный, по большей части, но… кислый запах сучьего раздражения затапливает пространство, как сбежавший кофе из турки. Снежное нихрена под колёсами, для Сукуны машины современности загадка природы. Он учится технике, он учится абракодабре, новому миру, подбирая из памяти осколки всего, что было в башке сопляка. Не густо, но хоть что-то. Внутреннее зверье, ведет носом, цапнуть бы. На заднем сиденье воняет смесью феромонов, печка топит со страшной силой… слышно с каким липким звуком шпала елозит по сиденью. Оттягивает кончиком пальцев повязку, хоть заткнулся, но это не надолго. Слова у шамана скребут глотку. Это Рёмен тоже слышит. — И все-таки, — веселое, непринужденное, флер безбашенного желания насолить. Дитя зацелованное в задницу. С другой стороны… такую задницу не грех целовать. — Приперся как только в башке все по датам сложилось? Эй, жук? Течной дырки захотелось или… — Или, — поворот, навигатор комментирует длительность их невеселого путешествия до отеля. Воняет особым уровнем, шушера под ногами. Эктоплазма подсыхающая на темных штанинах. — Не выебывайся. Припрет очередным приходом, сам же мордой мне в ширинку уткнешься. — Древним каннибалам слово не давали, — Сатору похуй. Знает, что приползет. Знает, как отреагирует. Он уже… Течет. На языке тает сладость омежьего ферромона. Нероли. Капля пота стекает по виску, впитывается в темную повязку. Жар нарастает, Шестиглазого вырубает здорово. Поводок держит, держит, держит, а когда отпускает выходит то, что было полчаса назад. Дикий, жадный, сам лезет, сам скачет сверху… было бы славно спустить в этот вечно болтливый рот с узлом. Он расстегивает куртку, снова перекидывает ногу на ногу, безмятежность мешается с новой волной раздражения. Машину в клиннинг потом. Отмывать от всего, включая бардак на заднем сидении. Что-то подсказывает Сукуне, что еще парочка поворотов и до отеля ждать не придется. Не клинниг, лицо у ширинки. Или шаловливые пальцы… Самосбывающееся пророчество. Он тычет когтем в голый участок шеи, до нервного рыка. Бесконечность отталкивает, а королева капризно потирает опухшую пахучую железу, разминая и массируя, пока та не прекращает выглядеть на манер отекшего лимфатического узла. — Будешь меньше выпендриваться, глазастый. Тебе же легче. — Найду ту пробку со стразиком и ты весело пойдешь нахуй. — На твой? — Сукуна лениво сворачивает на расчищенную к городу дорогу. Аромат, шумящая печка. Клыки буквально зудят от желания, разрушить сраный барьер и прокусить заветное местечко. Чтобы точно. Чтобы наверняка. Животная часть требует, как в старые добрые. Укуси, пометь. Сделай своей. Шестиглазого… Шестиглазого только через второй пол под себя подмять. И то, с периодичностью, что шутка про сходить на его хуй не шутка. Вибрация, тонкая нить мурчания, как кошка, что ластиться к ногам. Шаман лениво откидывает голову назад и дергает собачку молнии до упора. Наблюдать за этим… почти весело. // Он просит номер на двоих, вежливая улыбка, немного обаяния. Он учится, мимикрирует под новый век. Привыкает казаться человеком. Девушка за стойкой ловит грани тату и позже зарисует проклятые метки на полях журнала учета. Шестиглазый на фоне… растекается. Сидит, даже не шевелится. Сукуна чувствует насколько его приперло. Хуже, чем когда встретились. Если бы не техника и сжатая в кулаках сукунова рубашка, кто знает какое шоу было бы в холле. Люди многое теряют не позволяя случаться оргиям и сексу, в целом, в непреднамеренных местах. — Донести принцессу до башни? — ключи, колечко на пальце, номер шестидесятый. Шаман сглатывает. Себя. Слова. Происходящее. Неужели согла… — Себя донеси, — со стороны, должно быть, это жутко. Шестиглазый будто подтягивает себя за невидимые нити, гнет шарнирные конечности и ведет через все пространство. Задыхающийся, влажный и жадный до… всего. Часть зверя довольно урчит, представляя метку, округлый тяжелый живот, гнездо за закрытыми дверями. Сукуна знает, такого не будет. Гнездо — роскошный максимум, недоступный. Секс — за пожалуйста. Ему нужен тот кто утихомирить зуд, Рёмену просто не принципиально, пока омега сговорчивый, пока подпускает, пока… Слишком много повторений одного и того же слова. Слишком мало здравого смысла. Дверь закрывается с громким щелчком, а горячие ласковые руки ныряют под куртку, пока на губе расцветает очередной мстительный укус. Зима за окном кружит в танце млечный путь вьюги.