Шифр

Её присутствие знаменовало жгучий холод, каким бы отапливаемым ни было помещение. Её бесстрастный голос — раскроенный лезвием шёлк, которого хотелось касаться снова и снова. Струящиеся по стройным плечам пшеничные локоны источали мягкий, ненавязчивый аромат, который, несмотря на свою незнакомость, невидимым поводком вёл Дмитрия за собой. Он не знал Лэйн, отмахивался от её образа, как от ночного кошмара. В эти же кошмары она и заявлялась, как в самое излюбленное место. Дмитрий гнал её прочь. Вот только не напрямую, — где-то глубоко внутри просто знал, что не поддастся искушению, что чётко имело её равнодушно улыбающееся лицо. Сначала оно показалось незапоминающимся: бледная кожа, прямой взгляд, розовые губы, что едва открывались при разговоре. Обычная, ничем не приметная девушка. Пустая. Такие, как она, искусно делают вид, что знают, чего по-настоящему хотят, а после, обретя долгожданный контроль над собственной жизнью — слетают с катушек. В таких, как она, нет середины: в них либо слишком мало для того, чтобы почувствовать себя полноценной, либо слишком много для того, чтобы почувствовать себя хоть кем-то. У таких по венам течёт обжигающая морозь — такая, словно она тысячи лет провела в ледниках, и больше ничто не поможет ей согреться, — либо разрушительный огонь, сжигающий каждую крупицу человечности внутри. О Лэйн же нельзя было сказать однозначного мнения. Сама её сущность словно окутана беспроглядным туманом, таящим в себе препятствия, во взгляде — нечто большее, чем слова способны выразить. Дмитрия интриговала её амбивалентность, он тянулся к Лэйн, как тянулся бы к карте, что хранила в себе секрет спасения человечества, но в которой вместо маршрута натыкался бы на лабиринт. Лэйн говорила коротко и ясно, но каждая её фраза походила на едкий дым, имеющий чёткие очертания, но постепенно ускользающий. Кто-то называл её спасением, кто-то — порабощением, одни называли её гением, другие — притворщиком, но никто так и не смог понять точно, кем она являлась на самом деле. Даже в её тишине смысла было больше, чем в речах других. Порой Лэйн смотрела так, будто хотела показать собеседнику его отражение, — то самое, которое он боялся увидеть. Она была шифром без ключа, эхом сибирских лесов, тенью, не отбрасываемой телом. Её тяжело было понять не потому, что она была слишком сложной, а потому что она не стремилась быть понятой. А может так она защищалась: оставаясь вопросом, на который каждый давал разный ответ, но так и не находил верного. Стремления Дмитрий не терял. Как бы ни корил себя, как бы ни пытался держаться на расстоянии, как бы ни резал словами, — Лэйн не исчезала. В недрах его сознания она вновь и вновь всплывала навязчивым образом с точёными, словно высеченными из камня чертами лица, сизо-серой радужкой внимательного взгляда и нетеропливыми, почти аристократичными движениями. Даже сейчас, пока Лэйн медленно спускается ниже, оставляя приторно-сладкие поцелуи на его груди, Дмитрий пытается разгадать. Она на самом деле хочет его, а не просто затуманить его рассудок? Он рассматривает её красивое лицо, едва освещаемое слабым проблеском алой луны сквозь неплотно задёрнутые шторы. Изгиб алых, влажных после глубоких поцелуев губ, сведённые к переносице брови, едва заметные морщинки, — каждая черта её лица будто заранее понимала, как выглядит его идеал. Изящные пальцы изучают его кожу так, словно знают, где она тоньше и особенно чувствительна. Лэйн — не просто женщина. Она как сценарий, тщательно прописанный под каждую его слабость. Это пугало. Лэйн не первая, но единственная, кто так умело смешивала тепло с холодом, нежность — с опасностью. Дмитрий находится в сладком полубреду, он возбуждён и хочет прикоснуться к ней до дрожи на кончиках пальцев, но вместе с этим разум заполняет непрошенная тревога: это страсть или очередная манипуляция? Чувства или расчёт? Девичьи пальцы сбивают с мыслей, настойчиво сжимая крепкий член сквозь ткань брюк. Дмитрию даже стыдно за то, что она имеет над ним такую власть. Он выдыхает громко, почти отчаянно, сжимая в кулаке прохладную простынь. Опустив взгляд против воли, видит на лице Лэйн слабую улыбку, что больше походила на опасное оружие, припрятанное в складке платья. Казалось, она слышала каждую его мысль. Подцепив край кофты, она медленно, словно красуясь, избавляет себя от одежды. Взгляд цепляется за слабо качнувшиеся груди, розовые ареолы сосков, впалый живот. Руки подрагивают от желания опрокинуть Лэйн на кровать и изучить губами каждый миллиметр её тела, цепями приковать к изголовью, чтобы даже не думала сбежать, рассматривать её обнажённое, идеальное тело ближайшие несколько часов, чтобы запомнить каждый шрам, каждую неровность, родимые пятна. Молочная кожа словно блестела в полумраке комнаты, невольно приковывая к себе взгляд, и какой-то собственнический инстинкт внутри Дмитрия практически вопит: он знает — на неё смотрели так, как сейчас смотрит он. Не только в прошлой жизни, но и там, на базе. С Лэйн нельзя иначе. Внешность никогда не играла для Дмитрия роли, внутренняя составляющая всегда была важнее красивой обёртки, но в случае с Лэйн, казалось, всё было с точностью наоборот. Дмитрию эгоистично хотелось, чтобы никто даже не думал позариться на её внимание, чтобы взгляды, срывающиеся на неё, были мгновенно стёрты. Чтобы её голос, такой тихий и острый, звучал только в его пространстве. Он знал, насколько это иррационально, даже наивно. Вот только ничего не мог поделать с Лэйн, которая была не просто его желанием, а представляла из себя сплав притяжения, тревоги и опасного восхищения. В ней было то, от чего необходимо было держаться подальше, и что безвозвратно затягивало глубже. Она подбирается ближе, как хищник к пойманной жертве, проводит пальцами по шее, словно проверяя пульс, и Дмитрий вдруг ловит себя на мысли, что уже не принадлежит себе. Его тело откликается на каждое её прикосновение, словно Лэйн — код, написанный специально под него. — О чём думаешь? — шепчет она, будто чувствует каждую его мысль в вибрации кожи. Во тьме её фигура кажется ещё худощавее, стройные ноги сжимают его бёдра, лишая шанса на побег, и Дмитрий знает — он в силах скинуть её с себя и уйти прочь. Но понимание настолько просто, что смешно: он этого не хочет. Зарываясь пальцами в её волосы, он сжимает их в кулаке, будто наказывая за то, что она с ним делает. Но Лэйн лишь маняще откидывает голову назад, прикрыв веки. Будто призывает вцепиться в тонкую кожу зубами, оставить отметины. Будто ошибочно заверенная в том, что только боль поможет ей почувствовать себя живой. — Чего ты добиваешься, Лэйн? — спрашивает Дмитрий, расслабляя хватку, вглядываясь в расширенные, полные желания зрачки. — Чтобы ты остался, — неожиданно откровенно отвечает она, подставляясь под его руку, словно кошка. — Здесь, со мной. Чтобы потерял счёт времени и хотя бы на одну ночь позволил себе быть не генералом, а мужчиной. В дрожащем голосе угадывается, что слова даются с трудом, и Дмитрий вдруг понимает: за её контролем, за выверенными движениями и холодной грацией — девушка, которая всю жизнь живёт с мыслью, что всё, до чего она дотрагивается, может обернуться утратой. И страх — жгучий, разъедающий, — что рано или поздно Дмитрий поймёт, что её пустой сосуд заполнила лишь боль, которую невозможно стереть. В которой Дмитрий абсурдно и по собственному желанию начинает тонуть. Приподнявшись на локтях, он смотрит на неё слишком открыто, почти с укором, но заставляет свой голос звучать мягче: — Знаешь, есть много других способов попросить об этом. Лэйн прищуривается, будто слова Дмитрия задели её гордость. Наклонившись, останавливается в сантиметре от его лица, прижавшись обнажённой грудью к его. — Тогда почему я не встречаю сопротивления? — шепчет она с каким-то нездоровым азартом в глазах и плавно качает бёдрами, проходясь промежностью по его члену. Лэйн ударяет одновременно по всем местам. В каждом её осторожном прикосновении — намерение, в каждой произнесённой фразе — обещание, которому нельзя верить. Глаза цвета расколотой луны всматриваются в самую душу, цепкие пальцы невесомо гладят по груди, но Дмитрию кажется, что они смыкаются на его шее. Он знает, что позволил бы ей лишить себя кислорода, потому что уже сделал это однажды, обрекая себя на смерть в глубинах сибирских вод. Разница лишь в том, что тогда он выполнял приказ. Сейчас же в приоритете стояло не спасение, а искоренение самой вероятности, что её жизни может что-то угрожать. Даже если этой опасностью каким-то образом окажется сам Дмитрий. — Я ведь пытаюсь понять тебя, Лэйн, — честно говорит он, фиксируя её бёдра руками. — Ты ведь не маленькая девочка и не холодная стерва, а я — не твоя жертва. Приблизившись к его лицу, Лэйн проводит пальцами по щетинистой щеке, ловит его напряжённый взгляд. На её лице нет ответов — только тонкая игра масок, от которой Дмитрия начинает подташнивать. — Я хочу дать то, что тебе нужно, генерал. — Мне нужна ты, — вырывается быстрее, чем он успевает обдумать, — живая. Настоящая. Лэйн вдруг снова улыбается. На этот раз искренне, обезоруживающе. — А ты прекрати искать, — ласково шепчет она, оставляя невесомые поцелуи на челюсти. — Тогда и узнаешь какая я. Дмитрий не наивен. Он прекрасно понимает, что происходит, но не может от этого отказаться. Мучавший на протяжении долгого времени зверский голод утоляется только рядом с ней. Её паузами между словами, больше походившими на инструменты, внимательными взглядами, в которых заместо сопереживания читался анализ, неспешными, словно заранее спланированными движениями. Рядом с Лэйн он живёт на грани. Реакции обострены, мысли спутаны, а сердце отбивает яростные удары, но именно в этом он чувствует, что наконец перестал существовать, а начал жить. Он обещает спасти её, но в то же время позволяет разрушать себя. С каждым разом от него остаётся всё меньше, и это неправильно, но только в этих остатках он чувствует себя настоящим. Дмитрий приближается к её губам, оставляет мягкий, почти целомудренный поцелуй где-то в уголке и отвечает тихое: — Хорошо. А после — рывок. Резкий, во всю силу, и вот Лэйн уже лежит под ним. Волосы изящными волнами раскидываются по подушке, во взгляде — острое, почти нетерпеливое ожидание, губы маняще приоткрыты, и Дмитрий целует её грубо, глубоко, закрепив пальцы на её челюсти. Проглатывает тихий, протяжный стон, смещается поцелуями к шее, оставляя красные отметины, пока пальцы Лэйн ловко расстёгивают его ремень. Если в этом их свобода, если так они насыщаются досыта — пусть будет так. Пусть руки будут заломаны, а голоса — сорваны от стонов. Пусть жгучие поцелуи оставляют новые шрамы, а ногти — терзают старые. Пусть и ненависть будет, и манипуляции, и страх потери, но только не бесконечная мерзлота. Дмитрий спускается ниже медленно, растягивая удовольствие, пробуя на вкус каждый миллиметр её тела. Зубы цепляют сосок, слегка втягивают, вызывая громкий женский стон. Пальцы сминают груди, Дмитрий пересчитывает губами торчащие рёбра, борясь с желанием оставить отметину на каждом, сжимает в крепких тисках талию и не знает, хватит ли ему этой ночи, чтобы насытиться ею. Отбрасывает в сторону бельё, зарывается лицом между её ног, собирая языком влагу. Как же хочется помучить Лэйн с таким же рвением, с каким она выводила его из себя своими выходками, но желание настолько сильно окутывает его сознание, будто Дмитрий ещё совсем мальчишка, впервые увидевший женское тело. И снова — влияние Лэйн. И ноги её стройные, и эти трогательные ушки на бёдрах, и острые ключицы, на которых особенно красиво смотрятся следы от укусов. Для Дмитрия она всё равно что опиум для выжившего — он знает, что она разрушает его изнутри, но без неё слишком пусто. Не ощущать её в своих руках — значит не ощущать внутри ровным счётом ничего. Язык кружит по клитору, Лэйн сжимает пальцы в его волосах и непристойно двигает тазом, выстанывая его имя, и Дмитрий понимает, что его не хватит надолго. — Дмитрий… Он откликается на её зов мгновенно, оставив беспорядочные поцелуи на внутренней стороне бедра, поднимается к ней, бездумно шаря руками по горячему телу. Приспускает брюки с бельём и входит в её тело неспешно, давая привыкнуть. Но стоит только заметить на лице Лэйн негу и расслабленность — набирает темп. Дмитрий плотным кольцом сжимает её запястья, пригвождая к матрасу, двигается отрывисто, рвано, вбиваясь в податливое тело под собой. Лэйн сладко стонет ему на ухо, разгорячённая кожа приобрела чуть солоноватый привкус, но Дмитрий не может оторваться от её шеи и плеч ни на секунду. Лэйн точно намёком подмахивает бёдрами, и Дмитрий срывается на более грубые толчки. Звук звонких шлепков смешался с её охрипшим голосом и его шумным дыханием. Казалось, даже сломанная луна постыдилась быть свидетелем их голодного акта, спрятавшись где-то над крышей усадьбы. Пары неторопливых движений пальцами по пульсирующей точке хватило, чтобы Лэйн содрогнулась в оргазме. Из её глаз льются сладкие слёзы, которые Дмитрий принимается жадно сцеловывать, кончая на её подрагивающий живот следом. Дмитрий обтирает её краем простыни, не особо заботясь о сохранности чужого имущества. А потом Лэйн неожиданно тянет его за плечи к себе и зарывается носом в его грудь, словно прячась от остального мира. И для Дмитрия это — слишком. Потому что руки тут же обвивают её спину, прижимают к себе крепко, почти до хруста, и от ненависти, грубости, страсти не остаётся даже следа. Её дыхание медленное, с каким-то неровным ритмом, будто она учится делать это заново. Дмитрий чувствует под ладонями подрагивающие лопатки и почти задаёт вопрос, но Лэйн опережает его. — Я всегда буду на твоей стороне, Дмитрий, — и, пока что-то внутри него окончательно не оборвалось, она добивает его контрольным: — И не умирай ради меня. Пожалуйста. И вот — Дмитрий снова в лабиринте её чувств и страхов, снова безнадёжно ищет выход, боясь случайно задеть оголённый провод. Её волосы пахнут домом, расползающиеся по спине мурашки кажутся уже чем-то привычным, — он успел привыкнуть, что Лэйн постоянно мёрзнет. Он прижимает её к себе сильнее, отчаяннее, стискивая челюсти в странном порыве, что отдаёт почти болезненной пульсацией в каждой клеточке тела. — Если встанет выбор между смертью и потерей тебя… Он не заканчивает. Лэйн не даёт ему этого сделать, истерично мотая головой из стороны в сторону в каком-то детском, несвойственном ей жесте. Её пальцы впиваются в спину, оставляя следы-полумесяцы от ногтей — так сильно, словно она боится, что если ослабит хватку хоть на миг, Дмитрий исчезнет. Он позволяет это и расслабляется, наслаждаясь мгновеньем, когда между ними нет ни интриг, ни манипуляций, ни стратегий. Лишь две израненных души, в трещинах которых — тихая, почти сумасшедшая честность.