Материк

Материк стал безопасен. Это, конечно, не самое первое, о чем подумали жители Люмьера. Художницы нет! Гоммажа больше не будет! Обратившиеся в лепестки воскресли! Это было настолько невероятно, что первую неделю город не спал. Столько надо было сказать, стольких обнять, стольких встретить… Участники тридцать третьей экспедиции стали национальными героями, и на улицах было не пройти: все вышли чествовать героев. Но когда эмоции улеглись, горожане осознали, что материк теперь можно исследовать. Густав работал, не поднимая головы, создавая как можно больше преобразователей люмины. Появились новые экспедиции, оснащенные оружием и готовые ко встрече с невронами. Эскье неустанно порхал над морем, перенося ученых, строителей и разведчиков на новые земли. Теперь можно было не ютиться, а расширяться. Руки дрожали от открывающихся перспектив. У Густава они дрожали от усталости. Вместе с семьей Люнэ он упростил и улучшил конструкцию преобразователя, но желающих заполучить заветное оружие было слишком много. Густав хотел было вести лист ожидания и вывесил листок на дверь, чтобы желающие вписывали свои имена. Через несколько часов в дверь постучали с вежливой просьбой дать ещё один лист. А лучше три. Первый же лист был исписан так убористо, что Густав не забился под стол немедля и даже выдавил улыбку ценой огромного морального усилия. Поздним вечером кто-то постучал в открытое окно мастерской. Густав поднял голову и увидел темноту, в которой смутно угадывались узоры. — Добрый вечер, Эскье. Эскье изогнулся и просунул голову в проем. — Привет. Почему ты здесь? Густав задумался. У Эскье была очаровательная привычка задавать вопросы «в лоб», которые не были прямолинейными. И ответ «я сижу здесь, потому что это моя мастерская» его бы явно не удовлетворил. — О чем ты? — спросил Густав, так ни до чего не додумавшись. — Твоё место на материке. Софи тоже спрашивала об этом. «Может, слетаем как-нибудь? Я так хочу посмотреть на материк, хотя бы одним глазком!» В итоге договорились на том, что София отправилась туда на пару дней в компании друзей, и только на пляж, где высадилась тридцать третья — туда невроны почему-то не выходили. — Я умер там. После такого не хочется возвращаться. — Версо тоже исчезал. Но он там. Это было правдой. Версо большую часть времени пропадал с другими экспедициями. Спокойная жизнь в Люмьере оказалась для него слишком непривычной. — У меня нет причин быть там, — твердо произнес Густав. — Ты не видел материк с высоты, — возразил Эскье. — Ты нашел Флоури, но не успел ни поплавать, ни полетать. — И тем не менее. Эскье грустно вздохнул, отошел от мастерской и плавно поднялся в воздух. Густав склонился над очередным заказом.

***

— Поговори с ним! Пожалуйста! Ветер доносит голос Маэль. За окном — чудесная летняя погода, но изобретатель довольствуется видом из окна. Вскоре он слышит стук в дверь. — Открыто, — бросает он через плечо и склоняется над новым преобразователем. Кто-то входит в комнату. Неслышно проходит по дощатому полу, пока случайно не наступает на единственную скрипучую доску. — Защита от воров? — со смешком произносит гость. — Это ты, Версо, — бормочет Густав, не отрываясь. — Привет. Версо подходит вплотную, касается подбородка Густава кончиками пальцев и поворачивает его голову к себе. Жест флирта, волнующий и будоражащий… Но взгляд Версо не такой. Едва взглянув на Густава, он хмурится. — Тебе нужен отдых. — Тебя послала Маэль? — Да, и правильно сделала. Милый мой, я ценю твою отверженность, но у всего есть разумные пределы. Они смотрят друг другу в глаза. Густав упрям до чертиков, единственный способ оторвать его от стола — скрутить и привязать к кровати. Впрочем, о Версо можно сказать то же самое. И его тоже просят сбавить обороты; экспедиции — не туристические экскурсии по историческому району, люди знают, что они идут на риск, но Версо словно что-то сломали внутри, и его стремление оберегать исследователей граничит с нездоровой опекой. Густав хоть и сидит безвылазно, но благодаря сестре в курсе событий по обе стороны моря. — Кто устанавливает границы разумности? — возразил Густав. — Ты не только учитель, но и философ? Детям Люмьера повезло. — Спасибо за высокую оценку, — в голосе слышна ирония, — но между приступами восхваления я хотел бы поработать. — Конечно. Как скажешь.

***

Густав шёл по узким улочкам Люмьера. Стояли густые, плотные, темные сумерки, и проходы между домами освещались гирляндами лампочек. Здесь было тихо и прохладно. На окраине стояли заброшенные дома; люмьерцы предпочли жить в палатках на пляжах материка, но не возвращаться к тому, что погибло. Днём в домах играли дети, а поздним вечером — целовались подростки, но Люнэ позвала сюда Густава в то время, когда там никого не было. Зачем — она не сказала, лишь отметила вскользь, что это удобное место для демонстрации кое-какого прототипа. Густав вышел из лабиринта улочек и нарочито громко вздохнул. Никакого прототипа не было. Среди старых домов его ждала тридцать третья экспедиция. При виде Густава Эскье захлопал в ладоши. — Ты обманула меня! — крикнул он инженерке. — Это ложь во благо, — парировала Люнэ. — Идем. — Куда?.. Густав подошел ближе и увидел, что у каждого человека был рюкзак, у Маэль — два. Она бросила один рюкзак ему. Густав открыл рюкзак и увидел мерцающие пиктосы. Картинка сложилась. — Это очень мило, что ты собрала мои вещи, — Густав посмотрел на неё из-под вьющейся челки, — но для чего? — Вечеринка с ночевкой, — Маэль улыбнулась. — Время летать! — прогудел Эскье и плюхнулся на живот. Члены экспедиции, шутя и переговариваясь, полезли на спину гигантского маршмэллоу так невозмутимо, словно делали это десятки раз. Хотя… они действительно это делали десятки раз. В их движениях была слаженность, которая вытачивается только долгой совместной работой, и Густав резко почувствовал себя чужим. Но развернуться и уйти он уже не мог — Версо протягивал руку, чтобы помочь подняться. Эскье быстро набрал высоту и скорость, и у Густава дыхание перехватило. Холодный ветер пронзал до костей, и он вцепился руками в складки тканевого тела. Добродушный великан отрывался, отдыхая от однообразных перелетов: менял высоту, то взмывая, то едва не ныряя в воду, и соленые брызги застревали в волосах; кружил петлями, огибал горы и гудел. На землю Густав сходил, шатаясь. — Эскье! — Сиэль подхватила падающего друга. — Ты слегка перебрал со скоростью. Он грустно выдохнул. — Прошу прощения. — Я в порядке, — просипел Густав, вставая. — Правда. Решительность и коллективизм взяли верх. Его отогнали от лагеря, всучили бокал вина, посадили рядом с Эскье и приказали тому следить за гиперответственным изобретателем. — Ты на материке, — довольно проурчал Эскье. — Да, тебе удалось взять верх. Густав выпивает залпом весь бокал, надеясь согреться, но вино не спасает, и он кутается в плащ. Эскье забирает бокал, затем над головой Густава раздается «Бульк!», и Эскье возвращает полный бокал. — Спасибо, но… откуда ты его достал? — Из запасов Версо. Густав задирает голову и смотрит на маску. — В тебе… вино? Версо его в тебя заливает, что ли? — Он не обидится. — Кхм. Хорошо. Холод не уходит, только клонит в сон. Густав нахохливается, пытаясь сохранить как можно больше тепла, как чувствует огромное теплое объятие. Воздушные руки Эскье нежно обхватывают его, и Густав сам себе кажется тростинкой. — Спасибо, — бормочет он. В объятиях становится гораздо теплее. — Я рад, когда мои друзья рады, — тихо гудит Эскье. — Так мы друзья? Я польщен. — Конечно. Она создала тебя похожим на Версо. А Версо — мой друг. Густав его уже не слышит. Он дремлет, измотанный перелетом, однако удерживает бокал. Эскье прижимает его крепче, как дитя любимую игрушку, и окутывает своим теплом. На берегу пляжа весело трещит костер, в воздухе разносится аромат жареного мяса. Версо и Моноко дерутся — ох уж эти жестральские обычаи! Девушки о чем-то переговариваются, Маэль рисует спящего опекуна в объятиях Эскье. Тихий материк принимает беглецов в свои объятия.