Ответственность

***

Последний год был не особо насыщенным на события, честно говоря. Не было, как в глубоком детстве, глупых передряг и стычек, смешных и неловких ситуаций или сомнительных затей. Было... Спокойно? Да, наверное, так. Они в кои-то веки просто жили. Просто тусовались вместе, гуляли после школы, болтали обо всём. За это время они смогли сблизиться сильнее, чем за всю начальную школу. Кайлу не было более нужды сосредотачивать всё своё внимание на одном человеке - Стэне, и одном враге - Картмане. Свободное от неприятностей время было уделено, неожиданно, Кенни. Тихому парню из окружения, с которым они были вместе с младенчества, при этом будто не знакомы. Ну, как. Кайл знал, где он живёт, знал, как зовут его родителей, брата и сестру. Знал, что у него довольно бедная семья, и... Всё, в общем-то? Как-то маловато данных для человека, которого видишь каждый день. Однако, сблизившись с ним, Брофловски узнал о Кеннете много нового. К примеру, он обожает звёзды, знает много фактов о них, и ориентируется на звёздном небе. Ещё, на удивление, он довольно умён. Раньше еврей об этом даже не задумывался, ему казалось это само собой разумеющимся, что Кенни учился так себе. Но, общаясь с ним чаще, выяснялись детали, что он довольно способный к обучению, хорош в точных науках, и даже больше него разбирается в физике. Откуда же тогда неуспеваемость? За невыполненные домашние работы, тесты, за пропуски, прогулы. Просто за отсутствие чего-либо. Легко было сказать ему “просто ходи в школу и делай домашку“. И было стыдно узнать на деле, что Маккормик временами просто не мог уйти из дома, обхаживая в хлам набухавшегося отца, чтобы тот не натворил дел, или торча на очередной подработке, потому что в отключенном холодильнике дома уже плелась паутина, потому что Карен опять заболела и ей нужны лекарства, потому что электричество отключили уже две недели как, потому что родители класть хотели на всех своих детей, да и на себя в общем-то. Потому что. Справедливости ради, нужно сказать о том, что Кайл пытался помочь. Брать напрямую деньги Кенни категорически отказывался, не позволяли принципы. Поэтому, приходилось напрягать фантазию, выдумывая методы, чтобы чем-то сгладить ситуацию бедного друга. Кайл стал куда чаще приходить к ним домой, принося с собой разные продукты, по мелочи. Колбасу, хлеб, хлопья, молоко. Такое, на что можно отмазаться, что “перекусить“, по итогу просто оставляя нетронутым, когда уходил, чтобы и Кенни не возмущался, и смог накормить сестрёнку хоть чем-то и сам поесть. У Кайла достаточно карманных, чтобы выступать благодетелем. Отдавал Кену свою одежду, отмазываясь, что та уже ему мала или типа того, когда замечал, что застиранная до стёртостей футболка блондина уже приняла вид половой тряпки, которую тот носил без смены который месяц. Помогал по урокам, давая списывать на переменах, приходил к нему на подработки, чтобы составить компанию. Кайлу было стыдно, что они столько лет “дружат“, он знал о образе жизни Кена, но в упор не обращал на него внимание. Его обострённое чувство справедливости и желание помочь просто горели красными восклицательными знаками в голове, когда осознание накатывало. За этот год они сблизились. Кайл не мог назвать Кенни прям “лучшим другом“, он вообще не мог дать описание тому, в каких они были отношениях. Он просто... Привязался к нему? Возможно. Что-то гораздо ближе, чем знакомство, но не подходящее под описание дружбы. С Маккормиком было интересно. Он всегда казался просто странным мальчишкой, помешанным на порно журналах и запрещённых веществах, было трудно поверить, что тот увлекается чем-то глубоким, типа астрономии, что умеет в философию, выслушать жалобы на всё подряд и поддержать. Кенни из тех людей, которые не осуждают, которые слушают, кивая головой, и приходят к выводу, что всё в мире возможно, зависит лишь от человека, что с ним случается, и как он это воспримет. Из тех людей, которые отдают последнюю еду близким или бездомным животным. Из тех людей, которые будут готовы выслушать в любое время, даже если прийти к ним поздней ночью, и просидеть до утра, даже если в семь сорок они уже должны быть на подработке уборщиком за копейки. Из тех, кто не просит помощи, не принимает её напрямую, не давит на жалость, не привлекает внимания. И тем самым медленно разваливаются на куски. Честно, Кайл не помнил ни одного дня рождения Кенни. То есть... Вообще. Да, Кенни никогда не имел возможности устроить праздник, позвать друзей, и всё в таком духе, но... Но Кайл даже не помнит, чтобы они когда-либо его хотя бы поздравляли. Кенни приходил на все дни рождения, и соскребал деньги из личных сбережений на подарки своим друзьям всегда. Но... Думая об этом, когда они стали ближе, еврей понял, что даже не помнит, чтобы они хотя бы раз поздравили его хотя бы в устной форме. Хотя бы смс-ку написали на его старый андроид. Осознавать это было безумно стыдно. Кайл по жизни эмпат, он сопереживает всем и каждому, вставая на место людей и переживая их боль, как свою. И когда он осознал, как Кенни жил всё это время, ему стало так тяжело в груди. Вся жизнь в нищете и грязи, часто отвергаемый друзьями, в окружении родителей - алкашей и наркоманов, вынужденный браться за любую работу, чтобы помочь хотя бы маленькой сестрёнке, даже если эта работа была гадкого и не совсем легального характера, такая как проституция, к которой тоже приходилось прибегать иногда. Не получивший ни ласки, ни заботы, в свой же праздник ложился спать на скрипучий матрас, чьи пружины впивались в хрупкое тело, пережидая боль в пустом животе и в пульсирующих висках, от несколькодневного голода, и забытый даже друзьями. Обнимал себя руками, пытаясь согреться, ведь тонкий пододеяльник ни черта не греет, чтобы на следующий день просто пойти в школу, промолчать на очередные язвительные шутки Картмана и побежать после учёбы в кафешку на окраине, чтобы успеть на смену. Прийти поздно ночью и без сил снова лечь в холодную кровать, не уделив времени урокам. Кайл думал об этом, когда сам лежал в мягкой кровати, в тёплой комнате, после горячего ужина в кругу заботливой семьи, и сердце начинало болеть. Хотелось сорваться в моменте, чтобы пойти к нему и извиняться, предлагая помощь. Плевать, друг ли Кеннет ему, или незнакомец, но этот тихий пацан явно не заслуживал такой жизни. В этом Брофловски уверен. Он хотел договориться с ребятами, устроить Кену праздник. Если бы они скинулись, они бы могли хорошо посидеть в каком-нибудь кафе и подарить Маккормику то внимание, которого у него не было никогда. Стэн, Эрик и Баттерс, возможно даже Крейг, не были бы сильно против этой идеи. Они тоже ведь были друзьями блондина, и просто тоже... Тоже в глаза не видели очевидного. Как раз уже наступил март, а совсем скоро двадцать второе число. Это должен был быть сюрприз, в какой-то степени, но Кайл не мог держать язык за зубами долго, особенно с Кенни. Рядом с ним была какая-то особая аура, из-за которой было трудно молчать. Он много слушал, и он умел это делать, ему хотелось рассказывать. Вот как-то слово за словом еврей и проболтался о своей задумке. Но только вот встретил каменное отрицание. – Нет,– Кенни не казался доволен идеей, или воодушевлён, его брови были слегка нахмурены, а голубые глаза, отливающие сиреневым на свету, смотрели ровно в зелёные. – Что? Но почему?– рыжик вопросительно изогнул бровь, взглянув в сторону одноклассника. Они сидели на детской площадке поздним вечером, под светом мигающих старых фонарей, покачиваясь на качелях. – Кай, это... Глупая затея. Прости,– отводя глаза, он смягчился. – Но почему глупая? Кенни? – ... Я... Не праздную дни рождения. – Оу, ну...– на секунду Брофловски впал в ступор. Он может и знал людей, которые не празднуют свой день, но не мог их припомнить совершенно. Для него это было странно.– Ну, мы же всё устроим. Все затраты будут на нас. – Нет, Кай. Ты не понял. Я действительно не праздную. Это, ну... Просто день? Это неважно. – Нет, это важно! Это же твой день, Кенни. Ты достаточное количество раз его пропускал, чтобы хотя бы разок отпраздновать. Как это понять “неважно“? – Кай, этот разговор глупый, серьёзно. Просто нет,– его было слышно чётко. Расстёгнутая куртка не заглушала, и было видно его бледное лицо, без привычной ухмылки. Он так мало говорил, так редко подавал голос. За последнее время, конечно, чаще, но Кайлу было мало. – Это не глупо, Кенни,– еврею было трудно его понять. Вообще, такое бывало часто. У Маккормика будто мозг был устроен по-другому, совсем иначе, чем у других людей. Его логические цепочки доходили до таких комбинаций мыслей, что было непонятно, чем вообще одно с другим связано. За год Кайл уже привык к подобному, но... Нет, привыкнуть было сложно. И было сложно понимать.– Ладно, хорошо. Если ты не хочешь лишнего шума, то ладно... Но ты же примешь подарок, даже если не празднуешь, да? –... В ответ была тишина. Смотря на его лицо не было видно ничего. Будто застыл. – Нет,– всё-таки тихо ответил. Прежде чем еврей успел возмутиться дополнил: – не стоит. Кайл, серьёзно. – Но я хочу тебя, э... Порадовать? Раньше это как-то проходило мимо,– Брофловски слабо нахмурил рыжие брови, уперевшись ногами в землю и прекратив качание. Смотрит в сторону Кена. – Кайл...– тот тяжело вздыхает.– Это глупо. Не надо. – Но почему глупо? – Потому что это бессмысленно. – Дарить подарки другу в его день рождения - бессмысленно? – Да. Нет. Агрх, я запутался... – Ну так распутайся, и делай это вслух, чтобы я понял. – Просто давай закроем тему? – Мы можем её закрыть, если я могу спокойно подарить тебе что-нибудь, не слушая потом припераний. – Господи... Кенни отвернул голову, поджав губы. Кайл всегда отличался своей настырностью и упрямством. Всегда был пылким и настаивал на своём. Объяснять ему было трудно. Тем более это. – Так почему ты считаешь это бессмысленным, Кенни? – ... Ты не поймёшь. – Так объясни мне. – ... Я... Я всё равно не смогу...– он начинает тише мямлить.–... его забрать... – Что?– Кенни уже пожалел о том, что это сказал. И надеялся, что Кайл переспрашивает, потому что не расслышал его слов...– Почему не сможешь? Я могу занести в другой день,–... и с сожалением понимает, что Брофловски всё прекрасно услышал. Натренировал слух, гад.– Когда тебе будет удобно? – Нет, Кайл. Я не заберу. – Да почему? – ... Я не смогу. – Я уже сказал, что могу занести позже... – Да не будет никакого позже...– с тихой пассивной агрессией прошипел Маккормик, уставившись в морозную землю, сжимая колени ладонями. Холодно. –... Ты о чём? Тишина. Смотрит вниз. – Кенни? В ответ молчание. – Кен. Что такое? Расскажи. Мы же друзья. Блондин тяжело сглатывает. Принять выбор. Нужно сделать выбор. Нужно думать. Нужно выбрать. Не помешает ли это? Просто уйди от ответа. Просто уйди от Кайла. – Кенни. Тёплое касание к тыльной стороне ладони, лежащей на тощем колене, заставляет вздрогнуть. Голубые глаза снова пересекаются с изумрудными, когда обладатель последних сжимает ледяную шершавую ладонь в своей, горячей и мягкой. – Ты куда-то уедешь?– в ответ качание головой.– Уйдёшь?– замешательство. Неуверенный кивок.– Куда?– замер.– Надолго?– снова кивок.– Очень?– опять.– ... Навсегда?– снова.– Один?...– Кенни отводит взгляд. Наклоняет голову. «Да».–... Мы больше не увидимся?...– качание. Монологический разговор зашёл в тупик. Оставалось работать только с той информацией, которая была. Куда Кенни мог уйти один, уверенный в том, что никогда не вернётся?... Кайлу было трудно рассматривать варианты с побегом. Кенни бы не стал сбегать. Что тогда?... У него руки дрожат. Это Брофловски заметил, когда понял, что всё ещё не отпустил его ладонь. Замёрз? Ох, ну конечно замёрз, глупо спрашивать. Лёгкая куртка, расстёгнутая к тому же, а на улице минус пятнадцать минимум. Под курткой дай бог целая футболка, а на ногах только спортивные штаны в заплатках и старые кеды. Еврей тянется второй рукой и берёт в них ледяные ладони, согревая своим теплом. Кенни смотрит вниз, больше не поднимает голову. – Всё хорошо? Кенни?... Вновь он встречает в ответ лишь молчание. Ледяная стена из солёной от слёз правды горчила и тянула в груди, когда Кайл в неё упирался. Каждый раз, стоило ему подумать, что он заслужил доверие, что они друзья, как он видел эту стену. Бился о неё, не встречая отклика, и отступал. ... Но... Каждый раз там была трещина, которая становилась всё больше. Кенни трещал, как дыхание Байкала, ломался изнутри и открывался, как скорлупу снимая защитный слой, говоря всё больше. И сейчас... – Я собираюсь покончить с собой. И сейчас трещина была такой громкой, что писком отдавала в идущей кругом кудрявой голове. Ладони чуть ослабли а дыхание подскачило. Как стоило реагировать на это? Это... Это шутка вообще? Он серьёзно. Он не улыбается, не смеётся, он смотрит вниз и боится. А Кайл смотрит на него, боясь не меньше. – Кенни... – Я устал... – Кенни. Ему нужно было привлечь внимание блондина. И понять, что с этим вниманием делать. Нужно говорить, нужно что-то делать. В голове так пусто, что скрип черепной коробки был ватным или пластиковым, но никак не биологически живым. Маккормик молчит, он слушает. Он ждёт и боится шевелиться. Нужно... Что?... Нужно его успокоить? Он спокоен. Нужно самому оставаться спокойным. Возможно. Нужно показать, что всё хорошо. Доверие. Ему доверились. Кайл не должен это потерять. Не должен проигнорировать эту попытку. Просьбу о... Помощи?... Или констатация факта? По Кену было трудно судить, хотел ли он помощи, жалости, или просто проинформировал. Помощи он никогда не просил, на жалость при всём своём положении не давил, а вот ставить перед фактом... Нужно, чтобы всё прошло спокойно. Иначе он его спугнёт. – Когда ты хотел?... – В ночь с двадцатого на двадцать первое. – Ох... Кайл тяжело сглотнул. Вот в чём дело. “Он не празднует дни рождения“. – Это не спонтанное решение. Я планировал это много лет. Планировал что?... Не дожить до шестнадцати? – Я уверен в этом. Всё готово. Я не пожалею. Я тоже готов. – «Я не готов»,– всплыла мысль в голове. И она была правдивой. Кайл не был к этому готов. Не к тому, что на него вылили информацию. А к тому, что он лишится друга. Близкого друга. Человека, к которому по-странному тянуло. Он лишится Кенни.– Ты... Кенни, я... Могу тебя спросить?– голос было сложно контролировать. Стоило ли говорить ему громко и уверенно, или тихо, почти шёпотом? Или даже шёпот был непозволительно громким для этой беседы? В ответ кивок.– Ты... А... Что ты хотел сделать?– как можно мягче пытался произнести еврей. Не хотелось пугать или вызывать негативную реакцию.– Можешь рассказать мне всё, пожалуйста? –... Тебе интересно?– он неуверенно глянул в его сторону.– Я так боялся, что узнав об этом, ты будешь недоволен... зная твою эмоциональность, я так боялся скандала... и ещё больше боялся того, что задену тебя этим. Ты хочешь услышать?...– в ответ уже Кайл уверенно кивает. Кенни действительно безумно боялся, что своим уходом, в целом, нанесёт Кайлу травму. И ещё больше боялся говорить, ведь это может сделать гораздо хуже. Он не был уверен в моральной выдержке его еврейской психики, и был напуган мыслью, что сломает её.– Я... Собирался уйти из дома вечером двадцатого. Уйти куда-нибудь подальше. Может, ближе к скалам. Домашним не стоит это видеть, да и возиться с этим им явно не захочется... Перед этим дня два питаться крысиным ядом. Где найти я знаю. И, найдя какое-нибудь спокойное местечко, снова закинуться. А потом не уверен... Лезвием, чтоб наверняка? Крысиный яд убивает грызунов за двое суток, людям, вероятно, нужно больше времени,– он говорил спокойно. Не запинался. Не нервничал. Это факты. Он смирился.– Хочу спокойно уйти... И поэтому мне не хотелось бы, чтобы ты мне что-то дарил, понимаешь? Нет. Кайл не понимал. То есть, да, жизнь Кенни не сахар. У него будто нет будущего. Только куча проблем с раннего возраста, отсутствие детства, сложные решения с начальной школы, полная забота о себе самом и о маленькой сестрёнке с восьми лет... Это сложно. Его было можно понять. Но Кайл к нему так привязался... Особенно за этот год, он открылся совершенно с другой стороны. С ним не хотелось прощаться. Его не хотелось отпускать. – Кенни...– было трудно подбирать слова.– Не делай этого, пожалуйста,– под челюстью встал сухой ком, распирал горло и было почти больно. Он звучал подавленно.– Кенни, я... Я могу помочь. Мы можем справиться вместе. Не делай этого,– однако, он старался пересилить себя и не проронить ни слезинки. Кенни молчал. Кеннету не хотелось жить дальше. Зачем? Ради чего? Ради дешёвого коньяка и конопли в гараже? Он хотел спокойствия. Он устал. Уговоры Кайла глупы. Кену казалось, что ему на самом деле плевать. Просто он обязан так говорить, вот и всего. Просто он нравственно выше Маккормика, просто совесть потом жрать будет, просто так правильно, просто это вежливо. Кайл ведь домашний вежливый мальчик. Он не сталкивался с голодом и морозом разваливающегося дома, он хочет поступать правильно, чтобы его любящие мама и папа им гордились, а младший братец брал пример. Не так ли? Возможно и так. Он неискренен. И его слова пусты. – Мне не нужна помощь. – Всем нужна. И тебе особенно,– Брофловски крепче сжимает ледяные пальцы в своих. Он рядом.– И я буду рядом. Я не оставлю. – Ты врёшь. Даже если нет, ты не можешь быть уверен в своих словах. – Кенни. За столько лет ты стал моим хорошим другом. Я тебя не брошу. Прошу. Я действительно буду скучать, ты стал уже частью моей жизни. Кенни...– и это ведь правда. В те редкие моменты, когда Кенни находится в школе, они тусуются вместе. Кеннет курит на переменах в туалете, а Кайл стоит рядом, жалуясь на что-то и отмахиваясь от дыма. Когда они приходят друг к другу, то подолгу обсуждают комиксы, видеоигры, звёзды. Кайл не разбирался в последнем, но обожал слушать. Кенни умел рассказывать. Ещё Кенни всегда был рядом. Когда Кайл сгорал от температуры только месяц назад, это Кенни уверил мистера и миссис Брофловски в том, что поможет, и это именно он сидел с ним часами, меняя тряпки с холодной водой, давая лекарства по времени, и позволяя прижиматься к своих прохладным рукам, когда еврею было невыносимо жарко. Успокаивающе гладил больную рыжую головушку, таскал конспекты, чтобы Кайл смог потом влиться в программу, и объяснял ему новые темы. Кенни ходил вместе с Кайлом в городскую библиотеку и помогал таскать кучу книг по истории. Кайл считал, что для юридического колледжа лучше подготовиться заранее. Тем более, история - не его сильная сторона. Кайл не мог больше представить свой день без этого. Без частички Маккормика в обязательном порядке. Стэн слишком занят своей личной жизнью, а Картман не отлипает от Баттерса, доказывая остальным, что всё ровно наоборот. Кайлу было одиноко без Кенни. – Кайл, я... Я не знаю как дальше. У меня столько мыслей и я не знаю куда их деть, и я не хочу принимать тот факт, что с возрастом эти мысли не уйдут, они останутся, я не хочу иметь эти воспоминания, не хочу просыпаться каждый день от кошмаров, где снова кто-то трогал, вспоминать эти касания, чувствовать их на себе, не хочу слушать крики бухих родственников, желающих перерезать глотки друг другу и себе, я не хочу, Кайл, я не хочу...– Кенни начинал тараторить, начинал срывать голос в тихом ужасе. Кайл знал, что у него проблемы со сном, с родителями, с... Со всем, в общем-то... – Тише, тише– поэтому поспешил успокоить, вставая с качели и подходя быстро к Кеннету, садясь перед ним на корточки, беря его чуть согревшиеся ладони снова. Гладит большими пальцами шершавые костяшки и смотрит в глаза.– Тише, Кенни, всё хорошо. Я рядом. – Кайл, я не хочу жить дальше этого дня. Я не смогу больше... – Сможешь. Обязательно сможешь,– он был сам не уверен, говоря это. Но он хотел, чтобы был уверен Кен.– Не делай ничего. Прошу... – Даже если я ничего не стану делать... Я не хочу жить дальше... Я не хочу заботиться о себе, чтобы жить хотя бы также, как сейчас. Кому я буду нужен?– он спрашивал серьёзно. Не так, как когда слёзно давят на жалость, или вызывают сочувствие, жалеют себя. Он действительно не понимает. – Мне будешь нужен, Кенни. – Ты что ли станешь со мной возиться?– он почти усмехается, если бы не надорванный шёпот, дёрганные губы в улыбке и отрешённый взгляд в землю под ногами. – Стану. – Ты готов брать ответственность за меня? За каждый день, который будет после двадцать первого числа?– Кенни поднял сомнительный взгляд, почти горький, совершенно отчаянный. Он не хотел больше отвечать за себя. Не хотел существовать. Не хотел быть ответственным даже за собственную жизнь. Он всегда был ответственным за что-то, и сейчас совершенно устал. – Да... Да, Кенни, я готов. Я буду рядом.

***

Прошла неделя и Кайл нервничал. Сегодня двадцать первое. Кенни хотел покончить с собой в эту ночь. И Брофловски уже в приступе тревоги позвонил на его разбитый телефон вчера вечером, чтобы убедиться, что он не собирается ничего делать. Они поговорили от силы минуты две, и Кенни сбросил. Сказал, что уже лёг спать. Он звучал достаточно сонно и убедительно, чтобы еврей не спорил, и остался дома. Но сегодня его не было в школе. Кайл успокаивал себя тем, что его никогда нет в школе, и легче вспомнить дни, когда он был. Но он не отвечал на сообщения, а звонки проходили мимо, так что сразу после уроков Кайл направился к дому одноклассника. Никто ему не открыл, но он привык, ему никогда никто не открывал, а ещё, у них всегда была незапертая дверь, так что, постучавшись последний раз, он выждал тридцать секунд и вошёл. В доме пусто, по полу разбросаны банки и бутылки из-под пива, в стенах скребли крысы, с по потолку бегали сороконожки. Он идёт к комнате Кенни. Снова стук. Снова тишина. Начинает нервничать и входит без приглашения. К тяжёлому облегчению видит на рванном матрасе Маккормика, отвёрнутого к стене и тяжело сглатывает, присматривается. Он дышит?... В два шага добегает до кровати и трясёт за плечо. – Кенни?... – Чего тебе надо?– в ответ неясное бормотание. Жив. – Ты... Почему ты не пришёл в школу? – Хотелось поспать. Так просто? Всего-то сон. Кайл прикрывает глаза и выдыхает. Всё хорошо. – А почему не отвечал на сообщения и звонки? – Спал. Логика прослеживалась очевидная, но... – Всё хорошо?... – А ты как думаешь?– в ответ пассивная агрессия. Несвойственная Кеннету грубость.– Я не думал никогда, что проснусь сегодня. Я не хотел больше просыпаться. Брофловски поджимает губы. Ответственность за Кенни на нём, точно. Он обещал. – Ты ел сегодня? Уже пол пятого вечера,– вместо ответа на язвительное замечание спрашивает еврей. Он позаботится о Кенни, если тому плохо. Он справится. Ему не отвечают.– М... У меня с собой остались бутерброды. Поешь,– снимая сумку, он достаёт ланч бокс, который не трогал сегодня. Не хотелось, весь день был нервным. – Не хочу. – Хорошо, тогда я оставлю его здесь,– он встаёт с кровати и кладёт на шатающийся стол.– Кенни, если ты хочешь о чём-нибудь поговорить, то я рядом. – Просто хочу поспать. –... Хорошо. Тогда не буду тебя больше трогать. Просто хотел убедиться, что...– что? Что он в порядке? Очевидно, нет. Что он жив? Отвратительно звучит.–... если что, я на связи. Если захочешь поговорить, или типа того. Я пойду. В ответ тишина.

***

На следующий день, двадцать второго, Кенни исполнилось шестнадцать. Было очевидно, что в школе его можно не ждать. Кайл был из-за этого немного нервным. Если бы не Брофловски, никто бы не вспомнил о дне рождения Кена, но даже после напоминания, был воодушевлён только Баттерс. Крейг, кажется, сказал, что отправит электронную открытку. Эрик фыркнул, в своей манере, сказал, что никуда идти не собирается, а Стэн отмазался, что у него дела и что он поздравит друга позже. Лео вместе с Кайлом выбирали торт, когда первому позвонил разгневанный отец, узнавший про тройку за самостоятельную по физике. Неудивительно, её никто не смог написать хорошо. Кроме, разве что, Кенни, который в тот день, две недели назад, был на уроках. В общем, Стотча младшего ждали дома в течении десяти минут и обещали такие жестокие расправы, что тот торопливыми руками вручил рыжему другу деньги, которые планировал потратить на подарок, и попросив взять что-нибудь и поздравить от него, убежал. Идя с шоколадным тортом и небольшой коробочкой с новым плеером по улице, Кайл снова испытывал тревогу. Кенни сказал, что ничего делать не станет. Но чёрт знает, что в его лохматой голове вообще есть. На этот раз ему открыли. Карен, милая сестрёнка Кенни, стояла напротив и смотрела её большими, всегда печальными глазами. – Привет, Кенни дома?– Кайл всегда был мягок с ней. Она, как и Кенни, жила в этом аду, но была восприимчивее в разы. – У себя в комнате. Он уже несколько дней не выходит...– она отвела взгляд, поджав губы, закусила изнутри. – Могу я зайти?– она пропустила гостя, и тот сразу пошёл в сторону кухни. Малышка Маккормик прошла за ним, наблюдая с интересом. Кайл поставил на стол пакет со сладостью и порылся в ящиках в поисках тарелок и ножа. Он знает, где они находятся.– А где родители? – Мама на работе. Папа... Ушёл, наверное... Как и Кевин. А что ты делаешь? – Секундочку,– он раскладывает три тарелки и шуршит чёрным пакетом, когда освобождает упаковку с тортиком. Тусклые глазки загораются на секунду и она смотрит на гостя. Тот распаковывает, а после нарезает кусочки, раскладывая по тарелкам.– Это тебе. А я схожу к Кенни, ты не против? – А... Да... Да, спасибо,– девочка рассматривает сладость, а после со скромной улыбкой смотрит на Кайла. Тот гладит её по голове и, забирая две тарелки, идёт в знакомую комнату. Не стучится, ведь руки заняты, и заходит, легонько толкая дверь бедром. Кенни всё ещё в постели. Брофловски смотрит в сторону стола, куда хотел поставить посуду, но замечает не тронутый со вчера контейнер с едой. Он не ел. – Чувак,– он подходит ближе, присаживаясь на край матраса.– Кенни. Чел, с днём рождения,– он ждёт, пока тот повернётся, и когда посеревшие глаза смотрят в его сторону, он не выглядит радостным. – Я же просил... – Да, но... Смотри. Шоколадный. Карен я уже отрезал кусочек,– он протягивает тарелочку, и Кену приходится полностью развернуться и сесть ровно, чтобы взять.– И ещё кое-что,– тот смотрит с недоверием. Кайл копошится в кармане куртки и достаёт коробочку.– Мы с Баттерсом хотели прийти вместе, но его выдернул отец и, ну, ты знаешь его. Побежал домой. Считай, что это от нас. Он тоже хотел поздравить,– еврей улыбается, протягивая новенький плеер. Кенни принимает его и хмурится. – Ты же знаешь, что не стоило... – Чувак. Сегодня твой день рождения. Мы хотели порадовать тебя. Улыбнись хоть немножко,– Кайл склоняет голову и тянет слова с лёгкой улыбкой, вынуждая Кенни усмехнуться.– Во-о-от, так лучше. А теперь попробуй тортик. Ты как-то говорил, что любишь шоколад. –... А тебе разве можно сладкое? – Я уже рассчитал норму на сегодня. Всё окей. Попробуй. –... Спасибо. – Всегда пожалуйста, чел. В общем, всё прошло не так плохо. Кенни был поникшим, но в последние дни это состояние для него нормально. Они тихо посидели, Кайл немного поругал себя в мыслях за то, что Кенни ничего не ел несколько дней, а теперь только сладкое, но не стал ничего говорить в слух. Поговорили немного о школе, Кайл сказал, что ждёт Кена там, забрал тарелки, свой контейнер для еды, и ушёл. Всё.

***

Кайлу казалось, будто всё хорошо. Кенни был в пределах нормы двадцать второго числа, и он был уверен, что сможет его растолкать. Но вот, прошло уже несколько дней, а он так и не появился в школе. Придя к нему, он попытался поговорить, но тот снова уходил в пассивную агрессию и всё. Выяснилось, что он уволился, что в школу ходить больше не собирается, и что нечего делать, в целом, не будет. Это было резкое заявление, и Кайлу пришлось прикусить кончик языка, чтобы не сказать, что тот ведёт себя, как капризный ребёнок. Кенни слишком долго был взрослым, чтобы держаться. Он вообще не хотел дальше жить. Он и не собирался. И это Кайл теперь ответственный за него. Он сам принял это решение. Пришлось только тяжело вздохнуть и выйти, сказав, что скоро вернётся. Он не придумал ничего лучше, кроме как зайти в ближайший круглосуточный и взять там заварную лапшу. Но так уж вышло, что рабочего чайника у Маккормиков не было, отчего пришлось греть воду в кастрюле на газовой плите, которую получилось зажечь с третьего раза. Хорошо. Раз уж Кенни не собирается ничего делать, то Кайл сделает за него. Он не был готов делать что-то более менее пригодное для полноценного приёма пищи, так что решил, что лапши быстрого приготовления пока будет достаточно. Карен сегодня не была дома. Она часто пропадала у младшей Такер в гостях. С ней всё должно быть хорошо. А вот с её старшим братцем вряд ли, думается еврею, когда он заставляет уговорами его поесть. Он не знает, Кенни действительно не хочет, или вредничает, но продолжает тянуть к нему еду, когда проскальзывает мысль, что тот, возможно, просто хочет заморить себя голодом. Только этого не хватало. Нахмурив огненные брови, Брофловски настойчивее тычет в сомкнутые губы вилкой, с намотанной лапшичкой, и просит. – Кенни. Я не уйду, пока ты не поешь. Быстрее откроешь рот - быстрее я оставлю тебя в покое. У меня дел нет, я могу тут весь вечер и до утра просидеть. И такими темпами ему пришлось открыть рот, чтобы унизительно принять еду с рук. Вообще, у Кеннета не было гордости, кажется, совсем. Она была растоптана ещё лет в восемь, когда он смирился со званием “дешёвой шлюхи“, как окрестил его Картман. Но сейчас ему казалось это низким, принимать еду с рук. Когда он попытался забрать, убеждая, что сам способен на то, чтобы поесть, то Кайл ему сказал, что это предупреждение, что если в следущий раз он не поест сам, то он будет его кормить с ложечки полностью. Пустая угроза, как подумалось Кену. Однако на следующий день, который оказался выходным, он пришёл с утра пораньше, набрал продуктов на суп, и позвал на кухню. Когда Кенни проигнорировал дважды, то тот без особого труда подхватил его на руки и потащил к столу. Такая наглость только разозлила, Кенни пытался вырываться, даже укусил за плечо, но всё равно по итогу сидел за столом, а перед ним стояла тарелка с горячей едой. Он поджал губы, не решаясь. Откуда у Кайла вообще столько средств, чтобы на него ещё и тратить? Вопрос был глупым, честно говоря. Отец адвокат хорошо зарабатывал, чтобы содержать семью и давать детям достаточно карманных, ещё и миссис Брофловски недавно устроилась бухгалтером, сказав, что ей скучно сидеть дома каждый день. Оба сына выросли, за ними больше не нужно следить двадцать четыре на семь, появилось так много свободного времени, что по советам знакомых она устроилась в местном центре. Финансовые проблемы семью Брофловски обходили десятой дорогой, так что было неудивительно, что Кайл так бездумно тратился, как казалось Кену. Еврей казался Маккормику домашним мальчиком, что тот подтверждал, когда без особых проблем приготовил вкусный суп, как хозяюшка, ещё и убравшись на кухне. – Ты странный,– констатировал Кенни, приступая к еде. Не хватало, чтобы его снова с ложечки кормили. – Возможно,– не отрицал рыжик, когда сел напротив, выжимая чайный пакетик в кружке. Несколько дней прошло без особых конфликтов, Кайл приходил почти каждый день и напоминал Кену поесть, приносил с собой уроки, читал параграфы вслух, прося вернуться на учёбу. Говорил, что его скоро выгонят такими темпами, но встречал сомнение. Кенни не был уверен, что ему есть дело. Один раз он всё же собрался, и пришёл. Нельзя было описать, как сильно улыбался Кайл, когда утром его похлопали по плечу сзади, а обернувшись, он увидел Маккормика. Первый урок прошёл даже хорошо, но потом будто рубильник нажали. Сначала новый учитель весь урок унижал Кеннета при остальных, наводя свои порядки, и выбрав его как жертву, чтобы показать, что будет делать с теми, кто несерьёзно относится к его уроку. У Кенни не было домашней работы, как обычно, но вместо простой двойки он поднял его с места, заставив стоять весь урок, то и дело спрашивая о чём-то, но не давая возможности ответить, говоря, что ни кем он не станет после школы, сопьётся, скурится, и будущего у него нет. Тот пытался отвечать на заданные вопросы, тем более, тему знал и понимал, но по итогу заткнулся, не желая больше рот открывать, да ему и не давали. Новый учитель был вполне доволен собой, тот тип людей, которые считают себя безумно харизматичными и крутыми, будто всем с их слов смешно, а они, унижая остальных, задают свой авторитет. Когда Кайл попытался вмешаться, то его грубо заткнули, пригрозили вызовом к директору, а после слов, что он не боится таких угроз, ему задали весьма объёмное задание, от которого он не отвертится и за которое будет несколько оценок. Как только урок закончился, и Брофловски хотел подойти к Кенни, чтобы хоть что-то сказать, но Эрик был первее. Ну конечно. Он не упустил возможности постебаться над бедным другом, бесконечно напоминая о том, насколько же этот старый хрен был прав, ведь у Маккормиков на роду написано, что никакого будущего нет, и закончит он как его родители алкаши. Прежде чем Кайл успел втащить жиртресту, Кенни и след простыл.

***

Тело будто ватное, всё болит, но он даже не знает из-за чего. В голове настолько громко, что пусто. Одна мысль перекрикивает другую, по итогу не слышно ничего совершенно. В груди больно тянет, в глазах словно песок, и он прикусывает язык, чтобы отвлечь себя, когда идёт до дома. Будто он сам не знает, что ничего светлого его не ждёт. Не хотелось, не хотелось абсолютно ничего. Чёртов Кайл, зачем только он дал ему надежду. Кенни не хотел ему ничего рассказывать. Не хотел. И он действительно не знает, что заставило его всё же рассказать. Он просто хотел быть честным хотя бы раз. Кайл был искренним всегда. И хотел, чтобы Маккормик был искренним с ним в ответ. А Кену было сложно. Это слишком противоречиво. Если он говорил бы правду - он бы привлекал лишнее внимание, он бы раздражал, Кайл бы уставал от него. Но если он будет молчать, то расстроит ещё больше. Кайл был для него единственным близким человеком. Он до слёз боялся его потерять. И очень боялся его разочаровать. Ещё было страшно рассказывать, потому что он боялся нанести вред его психике этим. Он не знал что хуже. Молча уйти, или рассказать? В первом случае Кайл бы мучился от неосведомлённости и того, что не помог вовремя. Во втором, он бы навечно оставил этот рубец в памяти, как тот, в который он сделал важный выбор. В прочем, всё так и получилось. Кенни было жаль, что он навредил его хрупкому миру, жаль, что он стал бытовым инвалидом буквально, но сил не было. Без шуток. От титанической усталости в голове болело физическое тело и он не знал, что с этим делать и как бороться. Да и не хотелось уже делать что-либо. Противоречиво. Кенни не хотел быть балластом для Кайла, но являлся таковым от бессилия, но он и не просил о нём заботиться. Возможно, ему хотелось. Хотелось, чтобы его приласкали, чтобы обратили внимание. Но это так эгоистично, так отвратительно, так мерзко, что хотелось убить себя от таких мыслей, но он ведь не может. Обещал. Мысли сжирали изнутри, прогрызая грудную клетку и вытекая через глазницы, фантомные ощущения касаний и ударов на теле чесались, слова безразличия звучали в голове. Ох, больше всего он боялся его, безразличия. Что если расскажет, то Кайл окончательно разочаруется и не станет обращать внимание. Скажет, что ему уже плевать, слишком много у Маккормика выдуманных проблем, чтобы обращать внимание. Пусть что хочет, то и делает. Ему уже будет похер. Если ему нравится страдать, то вперёд. Эти слова звучали на автомате и было так больно о них вспоминать и думать, что непроизвольно руки каждый раз сами тянулись к незаживающей коже. Он заслужил наказание за свой эгоизм. И если Кайл об этом узнает, то он разочаруется только больше. И скажет, что устал, что ему уже всё равно. Хотелось глупо расплакаться. Примерно с этого момента начался действительно тяжёлый период. Сил у Кенни буквально не осталось, моральная усталость была настолько велика, что физически было трудно себя заставить даже встать с постели. Он больше не ворчал на Кайла, даже не говорил ему ничего толком, тот пытался его растрясти, поддержать, накормить, но тот вообще не реагировал. Совершенное безразличие. Через неделю ему было действительно плохо, поднялся жар, Кайл знал, что это из-за того, что тот не ест, и было трудно его заставить. Кайл несколько раз чуть не сорвался, выходил, чтобы подышать воздухом, и приходил снова, уговаривая. И всё было без толку, тот будто в трансе, не реагировал на него. Дошло до того, что ему приходилось насильно пихать ложку ему рот, запихивая пальцы меж зубов, чтобы держать губы открытыми. И это было не один раз, иначе больше попросту не получалось. В конце третьей недели Кайл всё ещё был уверен, что это временно, что они это преодолеют, но Маккормик будто полностью отключился, до сих пор не реагируя толком. Еврей искал в интернете, и пришёл только к ответу в виде депрессии, будто это было не очевидно, тяжело вздыхал, и искал методы по борьбе с этим. И ничего из предложенного не помогало. Полтора месяца, Кайлу казалось, что он сам больше не может. Что он сам из-за Кена становится апатичным и грубым. Хотелось самому начать истерить, но он понимал, что не может. Он обещал. Это он сам взял ответственность за Кенни. Поэтому раз за разом наполнялся решительности, в школе объяснялся, что тот тяжело заболел, приносил уроки за него, пытался держать на плаву, договариваясь с учителями. Тот будто совершенно разучился жить. Его глаза были пусты, а слов не было, казалось, что уже ничего в этом мире не способно его заинтересовать. Но Кайл пытался это отрицать. Время от времени даже помогал принимать ванну, таща Маккормика к себе домой за руку, когда тот еле волок ноги, без стеснения заставлял раздеваться и мыл его в почти горячей воде, чтобы согреть продрогшее тело. Он не испытывал ни капли смущения, решительный в своей цели показать Кену, что он от него не откажется, не бросит. Намыливал отросшие светлые волосы, каждый странный шрам. Он не был уверен, но предполагал, что Маккормик баловался членовредительством. Шрамы от сигарет на запястьях, рваные линии по предплечьям. Были странные следы на спине, боках и бёдрах, и Кайлу даже думать не хотелось, откуда они, однако мозг кидал воспоминания всех передряг, в которых был его бедный друг. Некстати вспомнился вспыльчивый Стюарт, который не брезговал поднять руку на детей, кинуть чем-то тяжёлым или острым, или выпороть до крови в приступах злости. А также куча драк, в которых Кенни участвовал, не всегда в равных, когда на нём отыгрывались либо люди, которым отец задолжал денег, либо знакомые Кевина, с которыми тот наладил, и, что вероятнее всего, крал. Но Кайл молча купал его, словно ребёнка, аккуратно обходясь с каждым шрамом на тонкой коже, после чего укутывал в пушистое полотенце и отдавал свои вещи, оставляя на ночь и следующий день у себя. Вытаскивал его гулять, в парки, на набережную, пытался вызвать интерес хоть к чему-то. Иногда ему казалось, что зря он это всё затеял. Что зря тогда начал тот разговор, что это была глупая идея, что он не справляется. Что лучше бы он не говорил с Кенни об этом никогда. Что сложно нести ответственность за жизнь человека, которому она совершенно не дорога. Иногда будет появляться желание сдаться. Отказаться, оставить. Но каждый раз, когда он будет укрывать Кенни тёплым одеялом, а тот так спокойно прижиматься к нему, когда они ночуют вместе, Кайл осторожно будет перебирать всё ещё влажные светлые пряди, и говорить, что они справятся. Будет прижимать его к себе в объятиях после кошмаров блондина и часовых истерик, получая награду в виде пары слов за долгое время, что Кенни благодарен, за то, что Кайл сейчас рядом, еврей будет гладить по голове, покачиваясь с ним, убаюкивая. И неизменно думать лишь о том, что никогда не сможет его оставить, что справится, что они справятся, что всё будет хорошо. Он покажет Кену, что будущее есть. Он сможет заставить его передумать. Он будет рядом.

***