мелочь

      Диван страдальчески скрипит под весом парней, старые деревянные перекладины опасно хрустят. Скарамучча облокачивается вытянутыми руками на потрёпанную, потемневшую со временем спинку. Тарталья не дышит, чужое лицо в опасной близости нависает над ним, от жгучего желания аж мутит. Скарамучча весь раскрасневшийся улыбается по-дурацки, так красиво, что у Аякса сжимается сердце в мучительном спазме.       Смотреть ему в глаза всегда было тяжело. Несмотря на их ясный, тёмноголубой, как небо ранним утром, цвет, они были трясиной. Стоило только украдкой взглянуть, поймав на себе ответный взгляд, как его захватывало в тиски, тянуло на дно, обволакивало мутной жижей, пока он не мог перестать дышать, захлёбываясь холодным, всепоглощающим страхом.       — Да, бля, я не такой… — он тоже пьян, он тоже весь раскраснелся, но улыбка не лезет, как бы Тарталья ни старался выдавить из себя хотя бы её подобие.       — Ты ведь не пробовал, — мурлычет тот на ушко, и Тарталья рефлекторно вжимает голову в плечи.              Щекотно. Горячо. Мучительно.       — Скар, ты пьян. Давай пойдём спать, — шепчет одними губами, так тихо, так неуверенно, будто сам не хочет, чтоб слова дошли до чужих ушей.       Аякс слаб, руки будто налились железом. Тяжёлые. Ледяные. Не слушаются. Сердце бьётся бешено, качает кровь по телу, но Тарталью чуть ли не трясёт от холода. Всё внутри него скандирует, надо оттолкнуть Скарамуччу. Всё внутри него трубит, надо притянуть Скарамуччу к себе, впиться в его губы и целовать мучительно долго.       Целовать, пока в лёгких не закончится воздух, пока голова не начнёт кружиться. Пока мышцы лица не одолеют спазмы, до кровавых ран на раскрасневшихся губах. Целовать, пока глаза не начнут слезиться, до вывихнутой челюсти. Целовать и целовать.       Нос начинает щипать, когда Скарамучча упирает одну ногу между бедер Тартальи, меняя точку опоры. Тянет пальцы к чужому ремню, неуклюже высвобождает из пряжки. Аякс жмурится, ощущая разрывающее давление в голове. Будто его окунули под воду и держат за шею, не давая и шанса на спасительный глоток воздуха. Скарамучча рывком стягивает джинсы. Из карманов вылетает всякий мусор, что-то со звоном приземляется на паркет.       — Ой… Мелочь рассыпалась, — хихикает брюнет, бодая лбом застывшего парня под ним.       — Скар, — Аякс всхлипывает, — прекращай.       Но Скарамучча не слышит его, тычется губами в чужие. Мягко облизывает. И Тарталья принимает чужие рваные поцелуи. Мысленно теряется в тошнотном порыве стыда, когда открывает в ответ рот, поддаётся головой чуть вперёд. На большее он не решается, физически не может. Будто пёс, жаждущий свободы, которому перерезали поводок, но он, привыкший к оковам, не может сбежать.       Он сам загнал себя в эту ловушку. Сам нацепил на себя ошейник. И сам перерезал его...       — Скарамучча, — голос дрожит, звуча до смешного жалко, — я хочу тебя.       Он истерично сжимает губы, сводя брови к переносице, дышит рвано.              — Я так хочу тебя...       Губы обжигают собственные слова, сказанные на выдохе, сказанные на эмоциях. Слова, оголяющие его ещё больше, чем снятые джинсы, слова, рвущиеся из самой глубины души, слова, которые он подавлял так долго. Но в ответ получает лишь взгляд пьяных глаз сверху вниз. У Скарамуччи в радужке пляшут искры. У Аякса из глаз плещут слезы.              Тарталья, весь сгорая в желании, протягивает руку к чужому животу. Пальцы ныряют под смятую футболку, оглаживают мягко бок. Подушечки пальцев горят от прикосновений к голой коже. В грудной клетке разрастается целая черная дыра, всасывающая в себя всё, оставляя лишь холодную давящую пустоту.       Скарамучча не отстраняется, податливо улыбается и хихикает задурманено. Тянет свою руку к чужим волосам. Ерошит их. Аякс смаргивает слезы и рывком меняется с парнем позициями. Скользит смазанным взглядом по телу под ним и смиренно встаёт на колени между чужих ног.       Облизывает пересохшие губы, морщится, когда слеза скатывается по переносице, щекоча влажную кожу. Тонкие пальцы брюнета вцепляются в кудрявые волосы, сжимают, оглаживают одними подушечками виски, похлопывают по щекам. Спускаются на шею, тянут за затылок, заставляя впечататься лицом в ткань трусов.       Нос и губы касаются полуэрегированного члена, скрытого за слоем ткани. Тарталья глубоко вдыхает отдушку едкого порошка, которой пропахли вещи Скарамуччи, запах обжигает слизистую. Он пачкает ткань шорт своими слезами, когда брюнет трётся пахом о его лицо.       Унизительно. Жалко. Возбуждающе.       Тарталья тянет подрагивающие руки к резинке, стаскивает всю нижнюю одежду Скарамуччи. Те гармошкой собираются у лодыжек. Аякс нервно напрягается, разглядывает чужой член, поблескивающий от предэакулята, под слабым жёлтым светом уличного фонаря из окна. Нерешительно вытягивает губы, касаясь самого кончика.              Губы скользят по мокрой головке. Скарамуччины тяжкие вздохи сменяют смешки, когда Тарталья обхватывает её губами, слегка насаживаясь на член. Во рту солёно и тепло, и Тарталья возбуждённо закатывает глаза, давясь текущей по подбородку слюной.       Каждая неровность, каждая вена ощущается языком невероятно точно, словно оголённой кожей. И его аж трясёт от осознания. Настоящий член во рту, Скарамучча, протяжно стонущий, треплет его волосы. Приходилось прилагать бешеные усилия, чтоб горло не сжалось от зарождающегося на корне языка рвотного позыва.       Он поднимает взгляд вверх. Лицо такого уязвимого от чужой ласки Скарамуччи выглядело до ужасающе прекрасно. Подрагивающие ресницы, приоткрытые губы...       Головка раз за разом ударяется в край глотки, челюсть начинает мучительно ныть. Тарталья закатывает глаза, шморгает заплывшим слезами носом. Отстраняется, почти панически хватает воздух ртом. Дыхание выравнивается с трудом. Тарталья вытирает влажной рукой лицо, смешивая солёные вязкие жидкости.       А потом снова поспешно припадает к члену. Выцеловывает головку, водя языком по уретре. Скользит по основанию двумя пальцами, окольцовывая. Пошло причмокивает, жмурится, когда его прошибает дрожь, отвращение сплелось с возбуждением в единый комок, который разрывал грудь. Аякс ритмично скользит по члену, заглатывая лишь наполовину. Пока Скарамучча не сжимает резко волосы, грубо насаживая на свой член почти до упора.       Тарталья лишь ошеломлённо мычит, старательно высовывает язык, пока быстрыми толчками парень тарахает его глотку. Диафрагму опасно сводит, и Аякс рефлекторно сжимает горло, вцепляясь мёртвой хваткой в чужие бёдра. Царапает, сдавливая кожу чуть ли не до кровавых отметин. Кончик носа касается пушистого лобка, когда Аякс ощущает бьющий горячий всплеск и чуть не давится чужой спермой.       Его трясёт настолько сильно, когда на язык попадает солоноватый вкус, а Скарамучча расслабленно обмякает, хихикая, что только через несколько секунд он чувствует, как сильно его разморило. Ещё несколько ему требуется, чтоб откашляться прям на пол.       Тарталья скользит мутным взглядом по небольшой лужице семени, дышит так часто и глубоко, что лёгкие начинают жечь. Горло ощутимо саднит, когда он в очередной раз кашляет. И наконец, придя в сознание, И замечает мокрое пятно на тёмной ткани своих семейников.       Жгучий стыд лавиной накрывает Аякса.       Он кончил себе в трусы.       Мерзко.