Контрабандное киноискусство

Сашка тогда впервые решил удовлетворить меня по-другому. Попробовать. Неумело, зато с полной отдачей и энтузиазмом. Забегая вперед скажу – так хорошо, как тогда, мне не было ни с одной девушкой. С Сашкой каждый раз было умопомрачительней, чем с представительницами прекрасного пола, что были у меня до, но тот раз... Он запомнился особенно. Признаться честно, мы оба были не слишком осведомлены о такой грани отношений между мужчинами, поэтому удивительный, неизведанный мир познавали через запретные фильмы на кассетах, доблестно добытые Модей и благополучно доставленные из прогрессивной Европы. Ух, если бы таможенники тогда свирепствовали и отбирали кассеты с красивой наклейкой "Рокки 1976" (все таки, пропаганда величия американского спорта) – досталось бы ему по первое число. Особенно, если бы они узнали, что там вовсе не история о великом боксере... Так мы учились познавать самих себя и друг друга. В этот раз Сашка, привычно требуя внимания, шепнул мне о том злополучном эротическом фильме, вернее, об одной определённой сцене, от которой у нас при просмотре мурашки ползали по шее – возбуждающе и до жути смущающе одновременно. В СССР и секса то не было, чего уж говорить о всяких изощрённых, искусных разновидностях ласк. Мы тогда, краснея, дрожащими пальцами поставили на стоп новенький видеомагнитофон, а кассету с "фильмом Рокки" на следующий же день впихнули обратно Модестасу. И вот, не проходит и месяца, как Сашка загорается идеей повторить, очевидно, обмозговав, обработав и структурировав увиденное. Я тогда уставился на него широко открытыми от шока глазами, на что он совершенно невинно улыбнулся и оставил целомудренное касание губ у меня на щеке. "Просто попробуем" – так тогда он назвал это дикое непотребство, что мне предстояло не только увидеть, но и почувствовать. Мне тогда, пожалуй, было достаточно просто взглянуть на Сашу, расположившегося меж моих разведенных ног, опускающегося передо мной на колени, чтобы голова пошла кругом от ощущения вседозволенности и незримого обладания. Власти. Не могу сказать, что я был до этого охочим, скорее это все вмещалось в слухи о моем скверном и самовлюбленном характере. Хотя то бы я назвал принципиальностью – не более. Но в тот момент мне, все же, довелось испытать это пьянящее чувство доминирования, превосходства, но не в социальном, общественном, личном или спортивном статусе – нет, что-то другое. Это скорее отдавало театральностью, где мы просто примерили на себя роли на мгновение нашей грязной игры, с целью эксперимента и возможности доставить удовольствие иными способами. Едва ли это было спонтанностью, выдуманной Сашей на ходу, сиюминутным желанием, учитывая то, с каким рвением и желанием он цеплялся за резинку моих штанов, стаскивая их с меня в два счета. Слишком поступательно, выверено и продуманно до деталей, без секунды промедления, заминки или былого смущения. Наверняка прокрутил это в голове миллиард раз, как схему передачи мяча для чемпионата против каких-нибудь югославов, прежде чем приступить к делу. Не без волнения, конечно. Пока я пытался осознать происходящее с точностью оценивания игры соперников на площадке, Сашка уже водил нервными пальцами по мышцам моего живота и обратной стороне бедер, в нерешимости приступить к задуманному. Первое точечное касание пронзило до темных пятен по кромке глаз. Саша только лишь припал губами к самому верху, не то целуя, не то просто водя, придерживая у основания, а мне уже хотелось постыдно закончить в эту самую секунду. Тогда я не удержался от первого низкого выдоха-стона, чем поразил даже самого себя. Будучи по натуре одиночкой, человеком спокойным, скрытным, самодостаточным, сосредоточенным внутри себя, в постели я оказывался крайне тихим, что бы не вытворяли девицы, с которыми я эту постель делил, но Саша... Было в нем что-то иное, какая-то уникальная энергия, заставляющая меня вести себя рядом с ним по другому, и Сашке для этого даже не надо было делать ничего хитромудрого. То, как отчаянно он отдавался мне, позволял мне всякое, цеплялся за меня, будто каждый наш раз был последним, понукало меня привязываться, открываться, желать дарить ответное наслаждение, чего бы мне это не стоило. Вот и сейчас, едва давая мне опомниться, он торопливо пропустил мой полувозбужденный орган глубже в теплоту и вязкость своего рта, размыкая губы. Видимо, мое хриплое дыхание и череда ярких стонов сподвигли его к удвоенной смелости и решимости довести задуманное до конца. Сашка смотрел на меня снизу вверх жалостливыми глазами, какими обыкновенно смотрят щенки на своих хозяев, крутясь вокруг ног, желая одобрения или ласки, и именно эта его привычка – в момент близости выглядеть совершенным образом трогательно, отдавалась кручинным натяжением внизу моего живота каждый раз. Не подумайте, во время геймов он был стойким, как скала, непроницаемым и сосредоточенным, просчитывающим каждый следующий ход и безупречно владеющим мячом со всей закаленностью спортивного характера, но здесь, со мной наедине, он был... Смею предположить, что он просто доверял мне в значительной степени, позволяя видеть другую, потаенную его часть. Хотя даже в такие моменты ему было не занимать старательности: Сашка пытался со всем упорством и присущим ему напором, вот так с ходу, вобрать меня полностью, пропустить в горло, очевидно, стараясь повторить подвиг главной героини другого американского фильма, который нам довелось посмотреть двумя годами ранее. Удивительно, но любителя киноискусства Сергея Белова тогда пропустили через границу без проблем, чего нельзя было сказать о другой части команды. Конечно же, у Саши тогда так профессионально не получилось – на то оно и кино, что в жизни все по-другому. Он закашлялся, отстраняясь, испуганно глядя на меня, видимо, ожидая моей реакции на допущенные ошибки, но я лишь завороженно пропустил пальцы в его волосы, полупотрепав-полупогладив по голове, только и всего. Одним жестом говоря ему, что я вовсе не злюсь, даже наоборот, я – ошеломленно восторгаюсь, побуждая его продолжить так, как он пока может, так, чтобы ему самому было комфортно. Кстати, Сашка-то понабравшись впоследствии опыта, умел покруче Линды Лавлейс, но об этом я расскажу чуть позже. Пока хочется поведать о том, как Саша продолжил: поцелуями, то мерными, то рваными движениями головы до красных, опухших губ, пусть пока и не слишком глубоко, затем, осмелев, даже несколькими скользящими движениями мокрого языка по всей длине, зализывая и заласкивая чувствительную кожу. В процессе он и сам пару раз издавал звуки, больше походящие на скулеж, чем вызывал пополам истому во всем теле, пополам недоумение – неужели это может быть приятно и для него? Сказать по правде, мне было лестно, что только я один знал, как этот парень талантлив не только на баскетбольной площадке, но и за ее пределами. Наверное, это было, все же, великой честью и даром – иметь подле себя такого удивительного человека – Сашку Белова. Сейчас то я понимаю, что то – было нечто большее и основательное. Пожалуй, с высоты своих лет, я бы даже смог назвать это любовью в различных ее вариациях. Тогда я закончил быстро, стремительно и бурно, придерживая Сашу под челюстью и кружа большим пальцем по раскрасневшейся, пыляющей щеке со всей нежностью, что только была мне доступна – сыграл целый ряд факторов, начиная от неожиданности действа и кончаясь открывшейся моему, из-под полуопущенных век, взору картиной, на которой Саша восседал передо мной на коленях, угодливо и радиво стараясь опуститься ниже по стволу, тщательно и любовно облизывая и обволакивая каждый миллиметр. Он помогал себе рукой, обвивая вкруг ту часть, что не помещалась в рот, пока квартира, заботливо выделенная мне уже на второй год в ЦСКА, полнилась мокрыми, чмокающими звуками. Не представляю себе, кто бы при таком раскладе сумел продержаться дольше. Пока я отходил, прогоняя сладкое марево, моя ладонь сама собой нашла Сашины губы, чтобы, в порыве не характерной мне заботы, утереть влагу с его натруженных, восхитительных губ. Потом мы еще какое-то время просидели в абсолютной тишине, той самой, когда не нужны слова, потому что голова кристально пуста. А потом я, все-таки, подтянул его к себе, целуя пару раз в губы и куда-то над бровью, в область лба, но, думаю, Сашка тогда все понял правильно – это было чуть больше, чем просто благодарность за воспроизведение той самой сцены уже не с экрана, а доблестно претворенную в жизнь