В мире снов

***

Понадобилось ещё несколько доставок пайков, прежде чем до него, наконец, начало доходить. Однажды, вскоре после того как стража, как обычно, бросила им жалкие припасы, он опускается на пол, закрывает лицо ладонями и тихо произносит: — Они не вернутся… да? Слова звучат почти шёпотом, и больше похоже, что он говорит это самому себе, а не ей. — Прости, малыш. Он подтягивает колени к груди и кладёт подбородок на них. — Может, им просто… нужно больше времени… чтобы убедиться, что я усвоил урок. Хела хмыкает. — Прошли уже годы. Если бы ты им был нужен, они бы давно вернулись за тобой. Он отмахивается, с раздражением. — Нет, — говорит он. — Нет? — переспрашивает она, наклонив голову набок. — Тогда объясни, почему стражи с каждым разом выглядят всё старше? Он хмурится и моргает, недоумённо уставившись на неё. — Ты не замечал? Он качает головой. На его лице сначала недоверие, потом испуг. — Такая уж здесь особенность, — говорит она. — То ли из-за древнего заклятья, наложенного на этот мир, то ли сама природа Нифльхейма такова — но время здесь течёт куда медленнее, чем в остальных мирах Девяти. — Но как ты можешь это знать? — Я достаточно долго здесь, чтобы увидеть это своими глазами. И ты тоже скоро поймёшь. — Тогда как… Как долго… Сколько времени ты уже здесь? Она пожимает плечами. — Какая разница? Он не отвечает, просто смотрит на неё во все глаза. — Думаю, каждый раз, когда приносят еду, в остальном мире проходит год. Для тех, кто волен этот год прожить. Он сдавленно втягивает воздух. — Нет, это… Это значит, что я здесь уже… — Пять лет, — спокойно говорит она. Из его груди вырывается сдавленный стон. — Нет! — вскрикивает он и вцепляется в цепь. Он уже давно не делал этого, но теперь снова тянет с отчаянием, с новой яростью. — Перестань, — говорит она. — Только навредишь себе. Цепи заколдованы. И пока Один жив и его чары держатся, никто из нас не выйдет отсюда без его воли. Он шмыгает носом, вытирает глаза, отползает к стене, снова сворачивается на полу и пр ячет лицо в согнутых руках. И остаётся так, не двигаясь.

***

Сначала она не обращает внимания, но со временем начинает уставать — видеть, как он просто лежит, не шевелясь и молча. По правде говоря, даже с его глупыми вопросами и детской наивностью, ей действительно нравилось это отступление от монотонности, которое сулило его присутствие. А теперь всё это исчезло. — Перестань хандрить, — говорит она. Он не отвечает, и ей начинает казаться, что он её даже не услышал. — Тебе нужно что-то поесть. — Мне всё равно, — отвечает он. Голос у него тонкий, слабый, напряжённый. — Умрёшь, если не поешь. Он лишь пожимает плечами: — Ну и пусть. — А я думала, ты крепче. Он переворачивается на другой бок и зло смотрит на неё. Его волосы когда-то аккуратно подстригли, когда притащили в камеру, но теперь они падают на глаза. — Правда? — бросает он. Она хмыкает: — Не совсем. Но всё же я ожидала от принца Асгарда чего-то большего, чем просто свернуться калачиком и сдаться при первых трудностях. Он вздыхает и просто смотрит на неё: — Я больше не принц. Оте… Один, Всеотец, отобрал у меня имя и титул, когда огласил приговор. Он сказал… Он сказал, что… — Локи захлёбывается словами, голос его дрожит, будто вот-вот сорвётся. Хела не перебивает. У них, в конце концов, времени предостаточно. — …что я не Одиносон. Что он сожалеет… что вообще оставил меня у себя, — наконец выдавливает Локи — и начинает плакать. Чёрт тебя побери, Один, — думает Хела. —Даже для тебя это… жестоко. — Я думал… — говорит Локи, немного успокоившись, — …я думал, он просто… сердится. Что он не всерьёз. Но… это правда, да? Он больше не хочет меня. Он отверг меня, потому что я причинил боль Тору. А Тор всегда был его любимчиком. Разумное предположение, — считает Хела. Она усмехается: — Я бы не сказала, что удивлена. Локи вытирает лицо руками, оставляя грязные разводы на коже, а потом поднимает на неё взгляд: — Это… поэтому ты тоже здесь? — Можно сказать и так, — уклончиво отвечает она, но он продолжает смотреть, в глазах — немой вопрос. Первым порывом было соврать. Или вообще промолчать. Но история поднимается из глубин памяти, рвётся наружу. Никто и никогда не спрашивал её версию — ни те, кто знал сказку Одина, ни те, кто вообще ничего не знал. Она рассказывала её лишь себе — чтобы разорвать тишину, чтобы не забыть, как говорить, чтобы выплеснуть наружу, пока она не разъела разум. Что ж… можно рассказать и ему. — Я выросла во дворце Асгарда, — говорит она. — Но не как принцесса. Нет. Моя мать была поварихой, а отца, как мне говорили, убили в стычке с ванирами ещё до моего рождения. — А когда мне исполнилось пять, мать умерла. Никто не сказал почему, а я была слишком мала и напугана, чтобы задавать вопросы. Гораздо позже я нашла запись о её смерти в королевских хрониках — её нашли в саду. Задушенной. Никто так и не был обвинён. — Мне жаль, — говорит Локи, и Хела по тону понимает, что он искренен. Темницы ещё не выбили из него сочувствие — а жаль. — Сирота не мог остаться один в крыле слуг. Я была слишком мала, чтобы зарабатывать на жизнь трудом, поэтому меня увезли из столицы, в приют на окраине. Туда сбрасывали таких, как я: сирот, бастардов, детей рабов — подальше от глаз и мыслей благородных асгардцев. Нас учили быть полезными — стражами, воинами, слугами. — Я была девочкой, и меня пытались учить быть смиренной служанкой, чтобы однажды я прислуживала какому-нибудь лорду и прожила жизнь тихо, незаметно, не оставив следа. Но я знала — это не моя судьба. Я знала, кем хочу стать: валькирией. Локи ахнул. — Это, разумеется, было невозможно. Только женщины благородного рода могли принести клятву и пройти обучение. Высшая честь. Зря тратить её на сироту без имени? — Но я не сдавалась. Сбегала с занятий, чтобы присоединиться к тренировкам с мужчинами. Меня за это били. Не раз. Но я не останавливалась. В конце концов, глава приюта сдался и разрешил мне тренироваться с мужчинами как щитоносце. Это означало отказаться от прав женщины — выйти замуж, завести детей — но мне того и не хотелось. Впервые в жизни я была на своём месте. И, как выяснилось, у меня получалось. Лучше, чем у любого мальчишки моего возраста. Со временем проявилась магия, и я сама нашла ведьму неподалёку и уговорила её обучить меня. Это была простая магия — женская, не бо́евая — но я впитывала всё, что могла. — Потом началась Весенняя Революция на Ванахейме, и она переросла в полноценную войну. Все, кто мог держать меч, были призваны. Мне было всего семнадцать — формально я не подходила. Но Королевскому Писцу было плевать: просто вписал моё имя в список. Через два дня я уже шла с армией на штурм Сессрумнира. Это… — …резиденция ваниров, — подсказал Локи. — Да, это была славная битва, хоть и не быстрая. — Я читал о ней, — перебил Локи. — На уроках. Осада длилась восемьдесят дней и ночей. Ею командовал сам Один–Всеотец. Он въехал в город верхом на Слейпнире, вступил в бой с Ньёрдом, Королём–воином ванов, и одолел его. После этого мятежники капитулировали, а наследники Ньёрда присягнули на верность асгардской короне. С тех пор на Ванахейме не было ни одного восстания. Хела рассмеялась: — Так вот как это записано в свитках? — Мы просто морили их голодом. Перерезали все пути снабжения, убивали тех, кто пытался бежать или проникнуть в город с провизией. Один не появился до самого конца — он приехал уже после того, как город сдался. Войска отправили прочёсывать дворец, и именно мой отряд нашёл Ньёрда, спрятавшегося в сыром подвале с запасами еды на семь зим вперёд. — Мы выволокли его на главную площадь. Один выделил меня из всех, вручил мне меч и приказал отрубить ему голову. Локи ахнул и прикрыл рот рукой. — Я сделала это. А он поднял голову и провозгласил себя законным правителем. Мол, вот — наглядный урок для тех, кто осмелится ему перечить. Затем он заставил Фрейра и Фрейю поклясться в верности. В противном случае их ждала бы участь отца. Локи молчал. Глаза его расширились от ужаса. Всё ещё ребёнок — наивный, чистый. Жалко будет видеть, как эта наивность умирает. — Потом нас чествовали как героев. Великих воинов, вернувшихся в Асгард с честью и славой. Я больше не была безымянной сиротой. Получила свою долю добычи и место в гильдии солдат. — А спустя две недели меня вызвали на аудиенцию к Одину. И только тогда, стоя на коленях в тронном зале, я узнала правду. Я была не дочерью солдата без рода и имени, а бастардом самого короля. — Он сказал, что сожалеет о своей былой слабости. Что божественная кровь не может быть забыта. И предложил место при дворе — ни много ни мало, должность Королевского Палача. Пообещал, что, если я докажу свою преданность и силу как его правая рука, он официально признает меня дочерью и объявит наследницей трона. — Вчерашняя никто — а сегодня у меня всё, о чём я даже не мечтала. Собственные покои во дворце, наставники, обучающие меня высшей аркане магии, доступ ко всем знаниям в королевской библиотеке, слуги и рабы по первому зову. Я сидела по правую руку Одина, когда он вершил суд, и по правую руку за его пиршественным столом. Со временем советники стали называть меня «Принцесса Хела», хоть этот титул мне ещё и не принадлежал. Но очень скоро я сама начала думать о себе как о принцессе. — И я исполняла волю Одина — без жалости и сомнений, потому что иного от меня не ждали. Я вела его армии против врагов Асгарда и тех, кого он хотел покорить. Это принесло Асгарду несметные богатства, укрепило власть Одина и даровало ему репутацию сурового и безжалостного правителя — его боялись не только в пределах Девяти, но и за их пределами. — Прошли годы. Кровожадность Одина ушла на второй план. Он стал властителем огромной империи, которой требовались не войны, а дипломаты, канцлеры, писцы и управители. Ему больше не нужна была я. Но я помнила его обещание. И однажды пришла напомнить. — «Я сделала всё, чего ты от меня требовал, Всеотец, — сказала я. — Всё, чего я прошу взамен, — это то, что ты мне пообещал. Моё законное место. Мой титул». Но он и слушать не стал. Когда я возразила — приказал эйнхериям выдворить меня из зала. Я была… в ярости. Мягко говоря. И я начала готовить месть. Я хотела, чтобы он заплатил за то, что нарушил своё слово. — Но плану не суждено было сбыться. Как бы ни был жесток Один, дураком он никогда не был. Он понял, что дал мне слишком много власти — и испугался. И, как последний трус, отправил за мной отряд валькирий. Снова недооценил меня. Я не собиралась сдаваться. Я сражалась — и победила. Едва. Сохранив и жизнь, и волю. Но это было ещё не всё. — Один не мог позволить, чтобы я добилась своего. Он должен был меня остановить. Хоть я и была всего лишь тем, кем он сам меня сделал. И вот, когда пыль после битвы осела — появился он. — В иной день, в полную силу, я могла бы победить. Но не тогда. Я была ранена, истощена и не могла сопротивляться силе Одина долго. Следующее, что я помню — я снова на коленях в тронном зале, и мне зачитывают приговор. Вечное заточение. В Хель. — И вот мы здесь, — завершает она. Её грудь, впервые за долгое время, становится чуть легче. Тяжесть воспоминаний, раз уж сказана вслух, осела глубже. Локи смотрит на неё широко распахнутыми глазами. — Мне жаль, что с тобой так поступили, принцесса Хела, — говорит он. Она позволяет ему сказать это без насмешки. Сегодня — так и быть. Он долго молчит, выражение лица напряжённое, почти взрослое — не по возрасту. Наконец, осторожно произносит: — Валькирии… их больше нет. Лишь в старых сказаниях остались. — И слава богам, — фыркает она. — Но прошло… больше пяти столетий. И… — он сжимает кулаки, подносит их к глазам. — Неужели ты правда была заточена здесь так долго? Хела пожимает плечами, но про себя отмечает срок, который он назвал. По её прикидкам, прошло около трёх сотен лет. — Я умею ждать. — Но… нас ведь… бросили здесь, правда? — Он обводит взглядом каменные стены. — Здесь же… ничего нет. Только это. — Пока что, — говорит она, вновь изогнув губы в ухмылке. — Чувствуешь заклятие, что удерживает нас здесь? Локи кивает. — Это магия Одина. Питается его властью над Силой Всеотца. Заклятие непробиваемое — пока оно поддерживается. Но даже Всеотец Асгарда не будет жить вечно. Как только он отдаст концы — я выйду отсюда. И тогда… я отомщу. Всем, кто останется. Локи смотрит на неё с ужасом в глазах. — Но… — начинает он и замолкает. Продолжать не нужно. Слишком тяжело осознать, что единственный путь к свободе — через смерть собственного отца. Но такова реальность. И чем раньше он это поймёт, тем больше у него шансов выжить. — Может, я позволю тебе пойти со мной. Если доживёшь. Локи долго молчит, переваривая услышанное. Дни проходят — он не обмолвился ни словом, едва двигается, разве что, чтобы зачерпнуть воды из ведра или погрызть сухари. Хела оставляет его в покое. Пусть варится. И лишь после очередного визита стражи — ещё один год промелькнул снаружи, в настоящем мире, по ту сторону стены их темницы — он вдруг садится, поднимает на неё взгляд и, прочистив горло, говорит: — Я хочу этого. — Чего именно? — прищуривается она. — Пойти с тобой. Отомстить. На его детском лице — упрямство и решимость. Черты за последнее время немного заострились, но всё равно он выглядит забавно. Она сдерживает усмешку. — Посмотрим. А пока — поешь. Тебе это пригодится.