Не убегу

В лицо мелко бил моросящий дождь. Осенний холодок мерзко щекотал кожу, а полудырявые кроссы впитали в себя каждую встречную лужу. Отвратительное ощущение. Ни капли не успокаивает. Прикурить сигарету оказалось херовой затеей. Бумага намокла и почти не поджигалась, поэтому после трех неудачных попыток чирканья зажигалкой я бросил сигарету на мокрый асфальт. Курить не перехотелось. Более того, раздражение только усиливалось. Почему-то в этот раз убийство было крайне скучным. Обыденным. Я просто выискал её в интернете — она не местная, приехала учиться — и пригласил на чашку кофе. Очередная дурочка, наивно хлопая матовыми ресницами, приползла домой к малознакомому мужику, за что теперь и покоится на мусорной свалке. По частям. Теперь на окраине города её найдут не скоро. Всё было как-то механически, я не почувствовал того приятного жжения в груди, которое преследовало с момента моего первого преступления. Всадил ей сначала в горло, потом колол в грудь и рёбра. Даже процесс расчленения показался мне муторным и скучным. Не то что в первые разы. Мне нравилось, когда в глазах моих жертв застывает предсмертный ужас, мурашками обдает тело от осознания, что жертва, умирая, видит только меня. В её глазах я сродни Богу — отнимаю жизнь собственными руками. Я грохнул её, слушал хлюпанье крови, текущей из артерии, но не испытал облегчения. Убивать я начал, когда мне исполнился двадцать один год. Я помню свою первую жертву. Помню это волнующее выжидание, выброс адреналина, прилив сил, эндорфины бьют в голову, а затем приятная расслабленность. Совестно ли мне убивать? Конечно же нет. Человек — всего лишь сосуд с кровью, органами и мясом. Ничего не стоит сломать хрупкие кости или проломить череп. Все равно где-то в мире каждую секунду рождается новый. Убивать для меня своего рода ритуал. Непреодолимая и устойчивая потребность. Как закурить сигарету. Единственное, что отличает меня от этих жалких созданий. Когда я отнимаю чью-то жизнь, мне на какое-то время становится лучше. Я осознаю, что находится в моих руках. Что я на ступеньку выше обычного человека, имею контроль и власть: жить ему или умереть. Мимо меня проехало несколько машин, неприятно засветив мне фарами в лицо. Давно пора уже было добираться до дома, раз прикурить мне все равно не удастся. Завтра вставать на смену в семь утра, а я еще и противно промок. Ненавижу понедельники. Подумав с минуту, я встал возле трассы, выпятив руку в сторону. Долгое время никто не останавливался, да и машины здесь в такое время были довольно редки. Вдруг на обочину заехал серебристый седан. Наконец мне не придется мокнуть под дождем. Я распахнул дверцу и мельком оглядел водителя. Мужик за тридцать, коротко уложенные темные волосы, многодневная щетина, белая рубашка. Офисный планктон, не иначе. Но что-то в его взгляде неуловимо меня зацепило. Я плюхнулся на переднее сидение. Пахло здесь каким-то хвойным ароматизатором. Не самое приятное. — Куда тебе? — без приветствий уточнил мужик, выруливая с обочины. — На правый берег, — оповестил я, потом понял, что это очевидно, раз мы едем в сторону моста, и под его выжидающее молчание добавил. — Коминтерновский район. — Мне туда же. Я на это тихо «угукнул». Ехали мы в какое-то время в тишине, сопровождаемой стуком дождя по лобовому стеклу. — А как тебя в первом часу ночи сюда затянуло? — решил поинтересоваться незнакомец, не отводя взгляд от дороги. — Бухал, — решил соврать я. — Поздно спохватился, что транспорт не ходит. В целом, спиртом от меня подванивать должно было. Потому как сокрытие улик подразумевает растворить в кислоте останки и обработать все антисептиком. Наверно, он и уловил. — Вот как, — задумчиво прищурился он, коротко смерив меня взглядом. — А живёшь на какой улице? В его поведении было что-то неоднозначное. Словно он так же, как и я, примерялся и что-то выискивал. — Неважно. Довези до «Арены» или Московского проспекта. Если нам по дороге, — отвечать на его вопросы не хотелось, как и вообще поддерживать диалог. Он, видимо, уловил настроение, поэтому следующие пятнадцать минут мы ехали в тишине. Я не сразу заметил, как, обогнув знакомые переулки, мы свернули в район нового недостроенного ЖК. Сначала я не придал значения, мало ли, какими маршрутами он предпочитает ездить. Однако теперь за окном мелькали редкие дома лесного посёлка, а дорога была почти не освещена. Это было неожиданно, на самом деле. Я уже думал, что за сегодняшний день ничего интересного не произойдёт. Мужик то и делал, что поглядывал на меня, видимо не замечая на моем лице никакого беспокойства. Потому что хрен тебе. Невелика уловка. Я сжал в кармане складной ножик. Даже если он по габаритам слегка превосходил меня, то я в вопросе неожиданного ножевого удара наверняка опытней. Когда мы все в том же молчании остановились, а он незаметно потянулся левой рукой вниз, я пальцами распахнул перочинный ножик, и в следующую секунду мы с ним застыли в неоднозначной позе. Я, прислонив ему лезвие к горлу, а он — направив ствол мне в живот. В гробовой тишине звонко щелкнул предохранитель. — Нихуя. У тебя пушка? — искренне удивился я, разглядывая его орудие нападения. Он изогнул бровь, всё так же вглядываясь своими широкими зрачками. И теперь я понял, что меня изначально так зацепило в нем. В этом взгляде не было абсолютно ничего человеческого. Только едва различимый хищный блеск. Наверное, как и в моем. Вероятность того, что два маньяка встретятся в одной машине, крайне мала, но никогда не равна нулю. Мужчина плавно убрал с прицела ствол. — Значит, я не ошибся. — В чём? — спросил я, все еще держа нож над его горлом. — Ты точно не бухал, потому что нет перегара. Спиртом пахнет антисептическим. Ты в час ночи в старом районе города, а здесь недалеко мусорные свалки. На диалог не выходишь, а смене маршрута никак не удивился и не спросил. Здорово он подметил, мне бы так читать между строк. Видимо я был слишком уставшим, поэтому в этой ситуации выигрышным оказался он. — И что теперь? — мне было действительно любопытно. Я бы мог в следующую секунду его прирезать, но тогда я словно выключу кино на самом интересном. Он покрутил пистолет в руках, что-то в нем разглядывая. А затем обернулся на меня и, протянув уже правую руку, произнёс: — Анатолий. Меня пробило тихим смешком. Я опустил нож, не складывая его, пожал протянутую руку. — Денис. — Давно здесь живешь? — по его тону я понял, что он спрашивает. — Последние шесть лет только. А ты? — зачем-то поинтересовался я. Он неоднозначно повел плечами. — Знаешь, зачем я привез тебя сюда? — проигнорировал мой вопрос Анатолий. Думаю, это было очевидно. Но я всё же вопросительно поднял бровь в ожидании пояснения. — Я бы изнасиловал тебя. А потом убил. Я сам не понял, как улыбнулся. Не натянуто прилично. Скорее даже оскалился. — Мог бы просто подкатить, — попытался пошутить я, а Анатолий удивленно глянул в ответ. — И куда труп спрячешь? — В реку. Со стороны водоподъемной станции камер нет, и течение далеко унесет. — Так вот кто реку засоряет, — саркастичным тоном вздохнул я. — Не думаю, что я один. И то правда. Я наблюдал, как Анатолий завернул в автомобильную тряпку пистолет и сунул в бардачок. Неужели он не боится остаться безоружным сейчас? — От бати остался, — он, видимо, проследил мой любопытный взгляд и решил пояснить. — Я им не убиваю, только пугаю. — Вот как, — задумчиво ответил я. — Введи адрес, я довезу, — Анатолий открыл в телефоне карты, включил геолокацию и протянул мне свой простенький смартфон. Машина тоже у него была простенькая, без изысков. Я только сейчас обратил внимание на заклеенную скотчем панель, грязные потёртые коврики под ногами, облезшие края кожаного сиденья. Да и модель была явно не новая. Я послушно вбил адрес дома, даже не задумываясь о том, чтобы сохранить хоть какую-то конфиденциальность. А в прочем, была ли она нужна. Он же не пойдет на меня в полицию, ему не с чем. А даже если и пойдет, сам сухим не выйдет. Поэтому, когда мы тронулись, я запоздало решил спросить: — Может, оставишь контакт? Мы всё же коллеги, получается. Он отрицательно помотал головой. Машина выехала снова на трассу, и уже замелькали огоньки фонарей. — Я один работаю. — Понимаю, — конечно, это сложнее, если знают двое. Одному молчать легче. С другой стороны мне почему-то захотелось увидеть его снова. Необъяснимое мне желание, с учетом того, что общаться с людьми я ненавижу. Мы заехали в мой двор. Когда машина остановилась, я последний раз глянул на него. — Спасибо, — увидев его скептичное лицо, я добавил: — Что подбросил. Без происшествий. Он тихо ухмыльнулся. По-факту он мог без проблем исполнить своё задуманное. Но не стал. Я открыл дверь и вышел, вдохнув холодного воздуха. Дождь ослабел и едва ощущался на коже. Только сейчас я почему-то вспомнил, что хотел курить. Несколько секунд я наблюдал, как уезжает его машина. Интересно, он действительно живет в этом районе или соврал, чтобы завезти меня в глушь. Это было неважно. Больше о нём думать не имело бы смысла, ведь вряд ли судьба столкнёт нас снова. Я зашёл под козырек подъезда и достал помятую пачку с сигаретами, с разочарованием обнаруживая, что осталась последняя. Вновь забытое раздражение пробралось незаметно через кончики пальцев. Я сплюнул на бетонную ступеньку и, нашарив связку ключей, открыл подъездную дверь.

***

Будильник ударил по ушам в шесть утра. Захотелось взять в руки что-то тяжёлое и долбить по звенящему циферблату, пока не отрубится. Вместо этого я дёрнул крючок, выключая механизм. В глаза словно налили свинца. С моего последнего убийства, и по совместительству неординарной встречи с Анатолием, прошла уже неделя. Я действительно думал, что выкину из головы этот инцидент, но каждый раз, когда я засыпал во втором часу ночи, воспоминания не покидали салон его автомобиля. И всё же здравствуй, излюбленный недосып. Лениво умыться, состряпать неплотный завтрак под тихие звуки радиомагнитолы — моя утренняя рутина. Обычно я включаю новостные станции, в пол уха слушая, кому отключили горячую воду, как строят скоростную трассу через Химкинский лес или сколько вчера подсчитали жертв в автокатастрофе. На всё это мне, конечно, откровенно насрать. А в душном забитом транспорте я едва сдерживаю тошноту от чужих сальных прикосновений. Вот девушка в шерстяном кардигане случайно пихнула меня локтём, тихо извинившись. Мне на неё глубоко наплевать, однако я невольно задумался о том, как разрубаю тесаком её хрупкие суставы. Возможно, заживо. Эта картинка перед глазами более менее успокаивает. Потому что я чувствую себя на голову выше этого сброда, толпившегося в салоне автобуса, как тухлые сельди в банке. Потому что я не такой, как они. Волк среди стаи тупых овец. От скупых мыслей отвлекаюсь и в себя прихожу, только когда оказываюсь на рабочем месте. Стройка встретила меня запахом цемента и пыли. Бетономешалка орала, как загнанная скотина, а бригадир, завидев меня, кивнул мне и указал в сторону плит. — К разгрузке, мужики. Не отлыниваем. День только начался, а я уже всех ненавижу. Впрочем, это состояние для меня обыденно. Ещё и перчатки мерзко липли к потным ладоням. Гул рабочих и разговоры коллег назойливо зудели, как осиный рой. Пока я выкладывал плитки одну за другой, со спины ко мне подошел Саня. Сейчас опять начнет нести свои бредни, используя меня как безучастного слушателя. — Вот везёт тебе, Дэн, что ты не женат, — трещал он, пока мы в четыре руки задвигали тележки с палетами. — Моя мне вчера истерику закатила, что, мол, от друзей поздно вернулся. Изменяю ей, видите ли. А нам, работягам, единственная отдушина — в баню с мужиками сходить. Но это ж бабы, хуй они поймут. Провизжала мне все уши, что ребенка заберёт и на алименты посадит. — И что, не посадила? — мне, на самом деле, до пизды его семейная жизнь. Уточняю я на автомате, даже не задумываясь, что веду диалог. — Нет, конечно. Она так всегда угрожает, когда истерит. Эту фишку я просек. Но честно, Дэн, видит Бог, я её чуть ножом не пырнул после часовой истерики, настолько навязчивая мысль была. Допиздится она однажды, и я, блядь, пополню статистику с домашним насилием, — плоско хохотнул он. Я сделал вид что оценил шутку. Саня на самом деле жалок, я-то знаю, что кишки у него не хватит на свою бабу руку поднять. Если бы у меня в квартире орущая пизда жила, я бы в первый день её придушил. Наверное, это одна из причин, почему я предпочел полное одиночество. Саня ещё пол смены мне о чем-то рассказывал, я слушал без интереса. Продолжал ворочать плиты, чувствуя, как спина медленно превращается в одно сплошное жжение. К обеду руки уже дрожали, и огонек зажигалки с трудом попадал на кончик сигареты. Дым проник в лёгкие, ненадолго расслабил тело, а мысли унёс далеко за пределы заплеванного бетона стройплощадки. Может, убить жену Сани? Одолжение ему сделаю, и стресс сниму. Только вот выслеживать же надо, время и место планировать — от этой рутины начинала снова болеть голова. Совсем лишая меня того драйва, с которым я просчитывал свои первые преступления. Отстой. Неужели старею. Конец смены затянулся — бригадир решил, что надо доделать «ещё десяток плит», и к восьми вечера я только вышел с участка. Колени разнылись, я не чувствовал ничего, кроме знакомой злости где-то под ребрами. Дорога домой сливалась в серую полосу. Фонари мигали, а осенняя слякоть под ногами противно хлюпала. Сигарета намолка и горчила. Я остановился в тускло освещенном дворе, как вдруг увидел её… Тачка. Серебристый седан. Стояла у моего подъезда с включенными фарами. Мысль ударила по уставшему сознанию, как обухом. Он приехал за мной? Вряд-ли у него здесь дела. Но зачем? Я ведь думал о нем всю эту неделю, представлял, что будет, если снова пересечёмся. Но он приехал сам. Подожжёная сигарета упала в грязь, коротко зашипев. В груди что-то неоднозначно сжалось, свернулось в болезненный комок. Я же, блядь, рад был его увидеть, чего себе врать. Только не понятно, почему. Я медленно подошёл, как в тумане, не решаясь открыть дверцу. Тогда распахнулась водительская дверь, и я разглядел его фигуру в полный рост. Сегодня на нём не рубашка — черная футболка под серым плотным пальто. Красиво всё-таки. Статно. Щетина пропала, теперь подбородок был аккуратно выбрит. Он глядел на меня не больше трех секунд, а затем тихо, но отчетливо приказал: — Садись. Я открыл дверь и сел в салон, знакомый запах хвои и старого кожаного сиденья ударил в нос. Анатолий сел за руль, нервно сжимая его пальцами. Он волнуется? Не убивать меня приехал? — Не думал, что ты приедешь, — решаю подать голос. — Я тоже, — он смерил меня коротким взглядом, в котором обычный человек не разглядел бы никакой эмоции. Но я почувствовал. Настолько остро, что это непривычно зажгло где-то под ложечкой. — Пристегнись. Я недоуменно посмотрел на его острый профиль, проследил за точными движениями, пока он заводил двигатель и трогался, но ремень всё же послушно пристегнул. — И куда мы едем? — я прикинул, что завтра вставать как всегда рано. Но это не отменяло желания поехать с ним неизвестно куда. Иррационализм мне никогда не был присущ. — Увидишь, — Анатолий опять говорил загадками. В прочем, это только разжигало интерес. Заревел мотор, пейзажи за окном смазано заскользили мимо тусклых фонарных столбов. Он гнал по той же трассе, в сторону лесополосы. Пульс подскочил к горлу. Это был даже не страх — непонятный трепет. Тонкий, словно лезвием под кожу. Он увезёт в лес? Или к реке, чтоб избавиться от трупа? Ножичка у меня с собой не было, учитывая, что у него ствол, шансов у меня меньше, чем хотелось бы. И всё же мысль была странно приятной. Болезненной, как царапина, которую хочется ковырять. Тот самый адреналин, о котором я успел забыть. Я бы мог спросить, зачем он приехал, тоже ли он чувствует это необъяснимое напряжение, но слова застряли в горле. Он свернул на неосвещенную ухабистую дорогу. В сторону кладбища. — Здесь меня прикончишь? — хрипло разрезал тишину я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. Только сейчас заметил, что кулаки у меня сжаты. — Нет, — коротко ответил Анатолий. В адекватном восприятии верить ему не было никакого резона. Но я был уверен, он не лжёт. — Пойдем за мной. Он распахнул дверь и вышел из машины, я последовал за ним. Кроссовок утопал в промокшей низине, пока мы петляли между могильных ограждений. Ощутимо стало холодно, сырой воздух пробирался сквозь джинсовую ткань, заставляя поёжиться. Анатолию, кажется, дискомфорта не приносило. Мы остановились у двух покосившихся плит. За могилками если и ухаживали, то крайне редко — вокруг начинал расти плющ, а ограждение обросло вьюном. На гравировке с трудом можно было прочитать две одинаковые фамилии. Но я, почему-то, понял. — Это твои… — Да, — отрезал Анатолий, хмуро всматриваясь в надгробия. — Последний раз я приходил сюда два года назад. Удивительно было слушать его откровения, пока под тусклым светом луны мы неловко стояли у могил его родителей. Он вдруг достал пачку и прикурил, протянув мне вторую сигарету под выпрашивающим взглядом. Атмосфера нездоровая, но кого это ебет. Я втянул горьковатый дым, ждал его следующих действий. — Мой отец насиловал мать, — вдруг начал он, докурив до середины. — Сколько себя помню. Никогда не стеснялся делать это при мне. Мне было семь, когда после очередного изнасилования он задушил её на моих глазах. Трогательно. Однако вполне очевидно для человека, избравшего такой путь. Я слушал его внимательно, не перебивая. Потому что впервые хотел слушать. — Ему дали условку. Сам понимаешь, девяностые, органам не было дела. Я согласно кивнул, в темноте это вряд ли было заметно. Хотелось спросить, сколько же ему лет. — Меня бабушка к себе взяла, на время удалось забыть о его существовании. Но потом я нашёл его сам. Я задушил этого ублюдка точно так же. То есть первой его жертвой был собственный отец-преступник. Интересно, а сексуальная травма как-то играет роли в его выборе жертв? — Почему решил мне рассказать? — поинтересовался я. Анатолий выбросил дотлевший окурок за ограждение. Повернулся уже ко мне. — Не знаю. С тобой… хочется. Это все крайне странно. Но почему-то ебать как приятно. Я поймал себя на мысли, что возвращаться домой даже не хотелось, несмотря на холод. — А как ты начал… совершать преступления? — говорить это казалось сюром. Как и обсуждать его сексуальные девиации из-за очевидной травмы. — Это было спонтанно, — Анатолий отвечал спокойно, словно разговорились мы с ним о погоде. — Сначала в состоянии аффекта из-за панической атаки, а потом словно стало необходимым. Как же я его понимал. Убив один раз, остановиться уже невозможно. Потому что ничто в мире не заменит этого чувства, когда чужая жизнь оказывается в твоих руках. — Ты не насилуешь женщин, так ведь? Он помолчал несколько секунд. У меня пазл бледно складывался в картину, но когда в тот день я сел к нему в тачку, то точно был потенциальной жертвой. Даже нет гарантии, что я не его жертва сейчас. Черт бы меня побрал, почему я перестал в будние дни носить с собой ножик? Чувство незащищенности смешалось с ебанутым драйвом внутри. — Не думаю, что это из-за матери. Меня всегда мужчины возбуждали. Ахуенный, блядь, диалог посреди кладбища глубоким вечером. И тем не менее, я не спешил его прекращать. Этот абсурд словно напоминал мне, какая она — жизнь. Не приземленная и жалкая, а та, какую я построил. — Хорошее место для каминг-аута, — пошутил я без улыбки, оглядывая черноту могильных пейзажей. Подумав, решился спросить. — Сколько их уже на твоем счету? Анатолий задумался. Может, ведя в голове подсчет, а, может, просто решая, нужна ли мне эта информация. Мы ведь никто друг другу. — Около тридцати. За последние одиннадцать лет, если считать, как начал. И… — он осёкся. Губы поджались, словно было что-то, о чём рассказать стало сложно. Но он продолжил. — Один раз я отпустил. Не убил, как планировалось. Какой-то ебанутый порыв был, мне… Никто ведь так… Да, не важно. Я о нем за прошедшие пять лет ничего не слышал. Было это в две-тыщи десятом, я поначалу отслеживал, чтобы он никуда не стуканул. Но он обещание выполнил. — Ты хоронил их когда-нибудь? — я прервал повисшую тяжелую паузу после его слов. Это было даже не откровение — словно исповедь. Но покаяния в словах не было совсем. — Первую жертву — да, — ответил мне Анатолий. — Но это оказалось более энергозатратно, нежели сбросить в реку и замести улики. Да и в лесу быстрее найдут. — Здорово, — зачем-то отметил я. За всю свою криминальную «карьеру» я не обсуждал это ни с кем и ни разу. Это немного заводило. — Ты занимаешься обычным сексом? — меня пробрало на ебанутые откровенные вопросы. Анатолия они вообще не смущали, словно он приехал дать мне интервью. — Редко. У меня странные предпочтения. Я выдавил смешок. — Душишь их в постели? — решил подколоть я. Анатолий едва слышно фыркнул. Снова потянулся за пачкой, собираясь прикурить вторую. — То есть ты, по-сути, стал как твой отец, — я не знаю, нахуя это ляпнул, но видимо тема была больной. Потому что в его глазах сверкнуло что-то нездоровое, и в следующий миг он оказался вплотную ко мне, я не успел среагировать. Неподожженная сигарета выскользнула на промёрзлую землю. Его пальцы впились в шею, а резкая боль пронзила кожу. Только сейчас я заметил, что выше он меня на целую голову. Но вместо страха я испытал что-то новое. Интересно, мои жертвы тоже это чувствовали? Он смотрел в мои глаза, словно пронизывая меня каким-то болезненным напором, что ноги чуть не подкосились. Спиной я чувствовал шероховатое дерево, к которому он меня припер. Я неосознанно кашлянул из-за перекрытого воздуха, вцепился в держащие меня за шею руки. Как вдруг хватка ослабла, будто он пришёл в себя. — Прости. Просто ненавижу это сравнение, — пальцы разжались, оставляя отрезвляющую пустоту на шее. Он звучал так хрипло и уязвимо сейчас, я запоздало ощутил некое подобие сочувствия. Хотя я не знаю, как оно ощущается. Но сейчас я понимал, что полностью ебанулся. Как минимум потому, что в штанах стало тесно, а кровь прилила еще и к щекам. Тогда я не выдержал. Схватил его за воротник, притягивая обратно к себе, и впился в его губы своими. Грубо. Без причины. Просто потому, что не мог не сделать этого, как и не мог объяснить своего внезапного возбуждения. Анатолий замер на секунду с распахнутыми глазами, а потом ответил мне еще жестче. В голову словно ударил морфий. Я однозначно ебанулся, потому что полез целовать мужика. Этого желания во мне не было никогда, я и женщин-то через силу целовал. Когда дело доходило до сексуального удовлетворения, мне хватало пятнадцати минут с рандомной тёлкой с сайта знакомств. О каких-то чувствах и речи не шло, они были как расходный материал. Сейчас я себя просто не узнаю́. Анатолий вдавил меня в это чёртово дерево, наши зубы стукнулись, из-за чего я на секунду почувствовал металлический привкус. Похуй. У меня спёрло дыхание, когда он схватил меня за волосы на затылке, властно беря верх в этом поцелуе. Я неосознанно задрожал. Словно пробрало смесью дикого стыда и возбуждения. Когда его язык грубо втолкнулся ко мне в рот, второй рукой Анатолий сжал мой бок до позорного всхлипа. В тот миг мне казалось, что я могу кончить только от его жаркого напора. Абсурда добавляло то, что мы всё ещё были на ебанном кладбище. Или то, что я делаю это с мужиком. На боках наверняка останутся синяки. Потому что эта боль не была похожа ни на какую — жгучая, она пронзала живот, спускалась ниже и пульсировала в паху. Видимо, Анатолий почувствовал ту ебанцу, что сейчас меня мандражила. Оторвался спустя бесконечность — глаза дикие, губы влажно блестят. Рука все еще жёстко держала меня за волосы, не позволяя лишний раз рыпнуться. Если бы он придушил меня сейчас, или долбанул головой об дерево — я, к счастью или сожалению, не сопротивлялся бы ни секунды. — Зачем ты это… — Анатолий не договорил, забегал взглядом по моему лицу. Я испытал волну какой-то слабости перед ним. Большим пальцем он приподнял мой подбородок, я послушно задрал голову. — Я не знаю. С тобой захотелось, — повторил я его слова. Он отступил на два шага. Смотрел уже не на меня, а куда-то в темноту. А мне снова стало холодно. Более того, стояк натянул ткань джинсов и слишком явно давал о себе знать. Хотелось уже наконец подрочить, но я только переминулся с ноги на ногу, неловко оглядывая кругом не пойми что. — Я не гей, — полушепотом признался я, хотя после случившегося звучало идиотским оправданием. Анатолий кивнул какой-то своей мысли. На меня не смотрел. — Пошли, — схватившая меня ладонь показалась до боли горячей.

***

В машину мы сели в гробовой тишине. Анатолий никак не прокомментировал произошедшее, я, в общем-то, тоже. Только мельком косился в его сторону, разглядывая бледное скуластое лицо, едва заметные царапинки от бритвы на подбородке, тень от ресниц. Он красивый. Мысль, как заевшая пластинка, крутилась в голове, но я быстро ее затоптал. Не хотел копаться в этом дерьме. Я действительно никогда не был геем, и становиться не планировал, но… что это тогда было? Неопадающий стояк не даст соврать. Мне нравилось, когда он грубо меня схватил. Нравилось, что он отвёз меня сюда, чтобы рассказать… Впервые возвращаться в пустую квартиру казалось мне чем-то нежеланным. Поэтому, когда мы молча доехали до моего двора, я, сам не зная, на что рассчитывая, предложил: — Зайдёшь? Голос звучал хрипло. Будто я снова чувствовал его пальцы на шее. Если он примет приглашение, произойдет явно что-то невозможное. Что-то, о чем я раньше не предполагал, потому что стояк у меня, хоть и меньше беспокоил, опадать так и не собирался. Анатолий повернулся ко мне. Когда наши взгляды встретились, в животе снова странно скрутило. — Нет, — ответил он. Просто, коротко. Как всегда. Я показательно усмехнулся, вышло как-то горько. Внутри что-то ёкнуло — не обида, нет. Скорее досада. Как будто меня лишили чего-то, что почти было в руках. — Как знаешь, — может, это было и к лучшему. Не стоит мне лезть в не пойми что. Да и если бы мы занялись всем тем, о чём я себе напредставлял, то сомневаюсь, что смог бы вытерпеть принимающую позицию. Или как это у геев называется? Абсурд, блядь. Вместо злости я чувствовал что-то похуже. Дверь за мной хлопнула, а весь путь до подъезда спиной я чувствовал его взгляд. Когда я оказался в квартире, с неохотой включил свет. Бросил куртку на пол, сел на кровать и провел рукой по лицу. Я не хотел думать о случившимся, но рука сама потянулась к ширинке, пальцы судорожно расстегнули молнию, а в животе закрутилось вновь то самое жгучее и противное желание, как у наркомана перед шприцом. Спустив резинку трусов, я взял в ладонь член и закинул голову назад, зажмурившись. Перед глазами сразу всплыло его лицо — горящие опасным огоньком глаза, сжатые губы, пальцы, впивающиеся в мою кожу. Я представил, как он прижимает меня к стене, дышит в мою шею и вдавливает до синяков пальцы. Как не дает мне выбора. Ладонь задвигалась быстрее. Я стиснул зубы, чувствуя, как накатывает удушающая волна, как мышцы сжимаются в напряжении. Кончил я резко, почти с болью. Сперма брызнула на живот, липкими каплями скатываясь вниз. Я лежал, глядя в потолок, и думал о том, что, возможно, я тронулся рассудком. Ещё там, на кладбище. А, может, и раньше. Когда встретил Анатолия.

***

Он заезжал за мной ещё дважды спустя неделю Первый раз в среду, когда я только вылез со смены, весь потный и воняющий краской. Удивительно точно подобрал меня по дороге домой. Заметив его серебристый седан, я выдохнул как-то особенно облегченно. Ебанутое чувство, но я спешил сесть в его тачку. Даже не спрашивал, куда едем. Он молчал тоже. Мы катались по городу, как в каком-то сопливом фильме, но мне пиздецки нравилось. Я, здоровый лоб, а ощущал себя подростком из того самого сопливого кино. Когда на полной скорости открывал окно, чтобы ветер с дождем хлестали в лицо. Не хватало только высунуть язык, как псина, и наслаждаться по полной. Анатолия это не смущало, и окно он не закрывал. Поглядывал на меня, но как-то по особому. Иногда я улавливал его тихую циничную усмешку. Молчание между нами было плотным и густым, но совсем не давящим. Как одеяло, в которое можно спрятаться от всего мира. Словно грело что-то внутри, что я давно считал мертвым. И я, блядь, «грелся» с удовольствием. Ловил себя на том, что хочу сказать ему что-то, но так и не решался. Без объяснений всей этой хуйни было проще — наслаждайся, пока получается. Потому что в последний раз я испытывал такую легкость только во время первых своих убийств. Словно нашел что-то поважнее. Анатолий, кажется, понимал. Все-таки ахуенный он мужик, несмотря на то, что насильник и убийца. В моих мыслях это звучало смешно, и я улыбнулся. Перед тем, как я покинул его тачку, Анатолий довольно резко, словно не давая времени на подумать, взял меня за подбородок и поцеловал. Не так, как тогда, на кладбище. Это было, блядь, настолько ахуенно, словно мне не двадцать семь — а все шестнадцать. Всего пару-тройку секунд он втягивал своими губами мои, но мне хватило и этого, чтобы, придя домой, вывалить из трусов вставший член и дрочить, вспоминая его вкус на своих губах и ладонь на бедре. Ебучий пубертат догнал меня с «небольшим» опозданием. Мне нравилась дикость происходящего. Его абсурд. Два психа, целующихся в машине, как подростки после школы. Второй раз приехал он в пятницу. Дождь сменился слякотью, пожелтевшие листья смешались в одно гнилое месиво под ногами. Осенние, блядь, пейзажи. — Ноги отряхни, — сказал Анатолий, когда я залез в его салон. — Куда сегодня? — я уже машинально пристегивался, готовясь проебать вечер в его компании. Проебать — сильно сказано. Скрасить раздражающие рабочие будни. — До набережной доедем, — отвечал он привычно коротко. Мотор ревел, унося нас по ночному городу. И, прогуливаясь по тускло освещённой площади, я едва сдержал хриплый смешок, когда на мои дрожащие от мерзкого ветерка плечи лёг его плащ. — И что это за мелодрама? — съязвил я, стараясь не улыбаться во всю. — «Воронеж слезам не верит», — впервые пропустил шутку Анатолий. По-сути, уебищную и скупую, но я все же широко улыбнулся. С его плащом я действительно перестал мерзнуть. Другое дело, что в такую погоду он сам бы околел в одном свитере. Но выглядел он так, будто температура на улице не стремилась к нулю. Всматриваясь в ночной пейзаж реки, каждый из нас думал о своем. Анатолий вдруг достал из кармана мобильник с поцарапанным экраном, зашёл в панель набора номера и протянул мне. Я уставился на цифры, как дурак. — Введи свой номер, — пояснил он мне. Пальцы, дрожа, тыкали в нужные клавиши. Протянул ему мобилу обратно, а Анатолий нажал на вызов, и через три секунды мой смартфон в кармане завибрировал. — Спасибо, — зачем-то сказал я. Просто испытал какое-то ебучее облегчение, что очередная наша встреча не станет последней. — Хуйня, — отмахнулся он, и мы пошли обратно к машине. По дороге я решил пробить его номер в социальной сети, нашел страницу без аватарки. «Анатолий Валугин», был в сети вчера в 7:31. На странице совсем не было фотографий, только пара постов на стене, и те были репостами музыкальных групп. Я отметил, что вкус него неплох. — Интересная у тебя фамилия, — вслух сказал я, когда мы уже грелись о гудящую печку в салоне. — Обычная. От бабушки досталась. Я понимающе кивнул. Отправил ему запрос, но Анатолий не поспешил его принять. — У меня ВК только дома на компьютере, — неловко пояснил он, заметив мои действия. — Приеду добавлю. — Не часто заходишь? — По работе только. Машина тронулась плавно. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как подкрадывается запоздалая сонливость. На часах уже было порядка часа ночи. — Кем работаешь? — решил спросить я, не глядя на него, а только наблюдая за мелькавшими огоньками за окном. — Риелтор, — чуть погодя ответил Анатолий, поймал мой удивленный взгляд и продолжил. — Я учился на архитектора, но понял, что не мое. Потом обустроился в холдинговой компании, здесь мне более менее удобно. — Вот как, — отозвался я задумчиво. Нельзя точно сказать, кто больше заслуживает гореть в аду — убийцы или риелторы. Но это все стереотипы, я не знаю, может Анатолий не из тех лживых ублюдков, которые впаривают дырявые однушки по заоблачным ценам. Мне чертовски захотелось узнать, чем он живет кроме работы. Что он делает дома, о чём думает. Такая одержимость не посещала меня никогда, я даже не знаю, чего хотел больше. Ударить его ножом, когда отвернется, или позволить ему прижать меня к какой-нибудь поверхности и подминать под себя. Позволять всё то, о чем я думаю, когда спускаю себе в кулак. Я точно ебанулся. По дороге Анатолий заехал в круглосутку, и я был бескомпромиссно угощён стаканчиком латте из автомата. Тот факт, что с молоком я не пью, засунул куда подальше, с удовольствием хлюпая горячим напитком. И вновь, остановившись напротив моего подъезда, он притянул меня к себе. Я уже готовился к поцелую, чуть прикрыв веки, но он остановился в сантиметре от моих губ, не двигаясь дальше. — Что? — посмотрел я ему в глаза, моё дыхание в этой тишине было шумным, как и сердцебиение. — Да вот, думаю, — он потянул ко мне руку, я подумал, что он снова кайфово схватит меня, но он осторожно убрал спадающую на лоб прядь. Это движение щекотно отозвалось где-то за солнечным сплетением. — Что делаю что-то не то. — Почему? — голос охрип от нетерпения, но целовать его первым я не решался. — Ты же не гей. Ахуеть. Разумно, с учетом всего, что между нами происходило. Я ляпнул тогда по уверенной привычке, не задумываясь о том, что оказывается, это может поменяться. Или, может, это не менялось, а всегда было таким. К черту размышления. — Иди в жопу, — зло прошептал я, переводя взгляд уже на его губы и нетерпеливо облизнувшись. Анатолий хмыкнул, большим пальцем прошёлся по моим губам, надавливая и приоткрывая их. — Ты красивый, — он бегал взглядом по моему лицу, а у меня, кажется, запекло где-то в затылке от его слов. Краснеть от дефолтного комплимента мне ещё не приходилось. Я рвано выдохнул, и в следующую секунду он сразу скользнул ко мне вглубь языком. Меня пробило что-то вроде судороги, я неосознанно двинулся ему навстречу. Анатолий был напористым, одной рукой снова держал меня за пряди волос, а вторую опустил на бедро. Член у меня встал почти сразу. Звуки этого поцелуя оглушали своей развратностью. Я сжал кулаки, не смея прикоснуться ни к себе, ни к нему, едва сдерживал себя, чтобы не ерзать. И когда он скользнул ладонью мне между ног, я крупно вздрогнул. Потому что это было уже на самой грани пиздеца, к которому мы могли прийти. Я же все-таки не гей… в плане, одно дело дрочить на этот образ, но в реальности же совсем другое… Анатолий заметил мой ступор и отстранился, глядя на меня как-то лихорадочно. Дыхание у нас у обоих восстанавливалось шумно. — Тебе пора, — коротко обозначил он, возвращаясь за руль. А я не отрывал от него взгляда, как пришибленный. На меня он не смотрел. — Иди. Я не стал выебываться. Просто захотелось как можно скорее покинуть его тачку и оказаться дома. Мандражило меня по-серьезному, но больше всего бесило, что я становлюсь зависим от этого. Что я жду его грубого прикосновения, как жалкая псина, чуть не скулю. Он ведь тоже чувствует это? Спрашивать я не решался. Проделал остаток пути до квартиры как в тумане. Только отчётливо ощущалось на фоне бьющегося невпопад сердца, как горит кожа на щеках.

***

Три ебучих дня я думал. Три дня не писал ему. Казалось бы — хули там, просто не трогать телефон, не лезть в ВК. Не вспоминать его пальцы в волосах. А нет. Всё оказалось гораздо сложнее. На работе, по дороге домой, в пустой выходной мозг подкидывал мне воспоминания, стоило закрыть глаза. Я же ему тоже нравлюсь? Как же бредово это звучит. Он маньяк. Насильник и убийца, а я… Мне следовало зарезать его в собственной тачке ещё в тот злополучный день. Непонятное чувство ворочалось в грудной клетке. На двадцать восьмой год жизни я впервые задумался, что не смогу теперь избавиться от этого навязчивого чувства одиночества. Я сдался на четвертый день. Глубоким вечером, ворочаясь, открыл мессенджер, напечатал которое: «Ты жив?» и, не дождавшись ответа, провалился в сон. А на утро сообщение так и висело непрочитанным. В сеть он не заходил с нашего последнего «свидания». Я злился. На него, на себя, на весь этот унизительный пиздец в голове. Руки постоянно тряслись, даже не от холода или напряжения. На стройплощадке пыль забивалась в глаза и нос, шум перфоратора бил по самым костям, так, что хотелось вывернуться из своего тела. Даже когда Саня снова пристал со своей болтовней, я с трудом остановил себя, чтобы не всадить ему отвертку в глаз. Хотя много ли у меня от былой злости осталось. — Я тебе говорю, это наши постарались, — объяснял Саня, показывая мне новостной пост в ВК, в котором сообщали о нападении на двух мужчин в левобережном районе. Кажется, одного из них все же забили до смерти, второй в реанимации. — «Наши» — это кто? — спросил я. — Ну как, были же эти… ну как их там звали, — бубнел Саня с набитым шаурмой ртом. Руки у него, как и у меня, были во въевшейся грязи, оттереть которую обычными влажными салфетками не получалось. — Ну, которые приезжих еще в нулевых пиздили. — Скинхеды? — помог ему я. — Вот, да, — кивнул тот. — А тут, видишь, тоже правильные мужики попались, ибо нехуй этим по улице так свободно ходить. — Кому «этим»? — до меня никак не доходил смысл его слов. Но Саня, дожевав кусок, тяжело проглотил и пояснил: — Пидоры они, вот че, Дэн. Пост то прочитал? Петухи эти сосались прямо на улице, совсем охуели. Вот мужики, которые мимо проходили, увидели этот пиздец и избили. Во рту вдруг сразу стало сухо. Я не хотел, совсем не желал представлять себя на их месте. Себя и… — Я бы, на самом деле, тоже мимо не прошел, — продолжал Саня. — У меня ж сын растет, если он этой хуйни насмотрится и мне домой заднеприводного приведет, я что сделать должен? В ладоши хлопать? Ну, чего молчишь, Дэн, тебе их жалко что ли? — Нет, — вырвалось на автомате. В голове странным образом ощущался полный пиздец. Как минимум потому, что с Саней я еще месяц назад был бы абсолютно солидарен. А сейчас выламывало кости унизительным и таким трепетным чувством… Которое, если было бы можно, я с удовольствием вырвал вместе со всеми внутренними органами. Стало страшно настолько, к горлу поступил удушающий ком. Как нож к сонной артерии. Страх не быть отпизженным в собственном районе, нет. Страх того, что я тоже один из них. Или нет? Что бы я себе не говорил, а продолжать спускать по ночам на образ Анатолия я не переставал. И даже по приходу домой, будто в тумане, заваривая себе лапшу с нахимиченной приправой и макая в чашку пакетик чая, я словно невербально ощущал его рядом. Тихое сосредоточенное дыхание, терпкий, но едва заметный аромат его парфюма. Его сильные руки. Как он бесконечно пьет свой излюбленный американо, и поцелуи с ним иногда горчат привкусом кофе, от которого я странным образом не мог оторваться. Пиздец. Мне жизненно необходимо было снова выйти на охоту. Забыть о его серебристом седане, о ночных прогулках и тех мыслях, что я допускал, пока он крепко гладил меня по спине или бедру. Надо найти девку и снять напряжение — самое адекватное, что сейчас пришло в голову. Возможно, даже, и убить ее. Сделать хоть что-то, что вернуло бы меня в мою прежнюю жизнь, где не было места этим жгучим и унизительным чувствам. Звонить ему казалось почему-то неприемлемым. Хотя он сам дал мне свой номер. Однако я даже не знал, что сказать в трубку. «Привет, чего не приезжаешь»? Абсурд. Он не нужен мне, я прекрасно жил и без него. Но блядские мысли снова и снова загоняли меня в тупик. На седьмой день меня вдруг пробила мысль: а вдруг его повязали? Если попался следствию и поэтому не выходит на связь? Сразу представил Анатолия в тусклом свете камеры, на допросе, как он смотрит на следователя. Как невозмутимо отвечает на предъявленные обвинения. Черт. Или хуже — его труп в лесу, с простреленной головой, брошенный, как мусор. Я никогда не испытывал ничего подобного. Это не жалость, нет. Эта необъяснимая боль под ребрами не может быть жалостью. И горький ком под самой глоткой, который резал глаза до накапливающейся влаги… Это все невозможно. Я не умею чувствовать Я чуть не сломал телефон, сжимая экран, на котором сообщение так и не было прочитано.

***

Я сидел на кухне, выкуривая третью сигарету подряд, и тупо пялился в стену. А в голове одна мысль — все. Видимо, он передумал. Значит, я для него был забавным экспериментом. Как и он для меня. Только вот мне совсем забавно не было. Меня выворачивало смесью злобы, обиды и какого-то разочарования. Я почувствовал себя в самом мерзком положении, которое только возможно. На что я надеялся? На мимолётное влечение? Да чушь ебаная! Сам я себе хозяин. И всегда был. Когда телефон завибрировал, я не сразу отреагировал. Сигарета выскользнула из-под пальцев, падая на клеенку, когда я проверил экран. Обозначился вызов. Снять трубку я не решался долгие пятнадцать секунд. Только потом, на выдохе, я позволил себе приложить динамик к уху. — Выйдешь? — хриплый голос, который мерещился мне уже даже по ночам. Настолько долгожданный, что передергивал кости в приятной судороге. Анатолий себе не изменял. Без «привет», без «извини». Одно четкое слово, а у меня за ребрами зажглось пульсирующей болью. Меня чуть на смешок не пробило, но воздух застрял где-то в горле. Я потушил бычок, выждал долгие секунды, во время которых меня нездорово подбрасывало, и все же прокашлялся. — Сам выйди, — небрежно бросил я и прикусил язык. К чему этот дешёвый сарказм? Будто мне плевать. Будто я уже не подскочил к двери, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Идиот. —Пустишь? — я услышал в голосе улыбку. Мудак. Я фальшиво усмехнулся в пустоту. Хуже унизительных размышлений могли быть только пизданутые диалоги в двенадцатом часу ночи. И мой молниеносный ответ: —Домофон «в» двести десять, «в» шестьдесят семь. Он сбросил. Минута, две и я чувствую, что дышать все труднее из-за невпопад бьющегося сердца. Откинуться от инсульта показалось бы самой здоровой идеей на данный момент, но мне оставалось только ждать этой внезапной встречи, которая буквально выламывала во мне последние отголоски чего-то разумного. Я ведь уже четко понял, что видеться с ним плохая идея. Настолько, что я перестаю понимать себя и контролировать. Что я рискую окунуться в это полностью и беспросветно, с головой. Дверь скрипнула и лестничный свет просочился в коридор. Силуэт на пороге так неотрывно притягивал меня, я по-идиотски пялился. На чуть промокшее пальто, на растрёпанные короткие волосы. Круги под глазами. И взгляд, обращенный на меня. Даже с уставшей гримасой и натянутым подобием улыбки он все равно казался мне ахуеть каким привлекательным. Блядь, да пусть пойдет нахуй тот, кто скажет мне, что я не могу желать его настолько сильно! В жопу размышления о призрачных нормах, я давно ебанулся! И то, что я вижу сейчас, даёт мне понять — этот мужчина стал моей личной зависимостью, и с тем самым отвратительным кошмаром. Я отступил назад, пропуская его внутрь. Никто из нас ничего не сказал, и не понятно что хуже — нарушить эту спасительную тишину или продолжать ссыкливо молчать. Приятно запахло дождем и кожей. Я глубоко вдохнул и все же решил: — Чай будешь? — на Анатолия я не смотрел. Просто, как пристыженный сынок перед отцом — мялся и непонятно бубнел. — Буду, — коротко ответил он, только вот совсем другим тоном. К которому я не привык, да и готов не был. Настолько живой, что мне даже на секунду стало страшно, что жизнь может быть такой. Поднял на него глаза и прочел в ответном взгляде всё, что хотел. Кровь прилила к моим щекам и я чувствовал себя хуже, чем жертва буллинга на выпускном. Какого хуя? Как унять бешеный поток крови в ушах, горячую волну под ребрами? Я не знал. Подошёл ближе, ощущая, как густеет воздух, а руки сами скользнули на его плечи, медленно снимая с него пальто. Он в ответ обнял меня за поясницу сзади, ненавязчиво притягивая ближе. Да что там, я сам тянулся. Что-то трепыхало в груди, жгло внизу живота, а собственное дыхание казалось таким громким в повисшей тишине, что приходилось вдыхать спасительный кислород через раз. Его ладонь огладила поясницу, пальцы скользнули по моим бокам, словно изучая границы дозволенного. Блядь, я позволил бы ему сейчас многое, но ни за что бы не сказал об этом вслух. Но он словно понимал. Шагнул ближе, носом утыкаясь в мои волосы и тихонько вдыхая. Меня прошибло мурашками. А ещё, кажется, член начал заинтересованно приподниматься. Блядски не вовремя! Я отстранился. Кажется, горели уже даже уши. Анатолий, слава богу, это никак не комментировал. Я опустился вниз, расшнуровал его ботинки и, дав ему стянуть обувь, потянул на кухню. Анатолий в на вид дорогой темно-синей рубашке, заправленной в джинсовые брюки, смотрелся на моей облезлой кухоньке, как новая плазменка в пропитой хрущевке. Не вписывался в блеклые стены, заляпанную клеёнку и приглушённый теплый свет. Но выглядел всё равно так… я не знаю, как такое описать. Я просто хотел смотреть только на него. Все эти ебучие десять дней молчания хотел. И плевать мне уже, что я как педик себя веду. Я чувствую это, а значит могу делать то, что захочу. Пока шумно вскипал электрический чайник, я стоял к нему спиной, перебирая пакетики с чаем. — Тебе черный или зеленый? — себя я слышал издалека. — Любой, — небрежно ответил он. Судя по нервному хрипу, он словно что-то хотел мне сказать. Я заварил ему какой-то дешевый пакетик с моей любимой малиновой отдушкой. Несмотря на доступную цену, этот чай был довольно неплох. Себе я залил черный крепкий. — Спасибо, — поймал он мой взгляд, когда я сел за небольшой стол и пододвинул ему кружку. Что ему сказать? И что я должен… я же не могу напрямую спросить, где он был гребанные десять дней, почему не отвечал. Имел ли я право копать глубже. И спустя ещё минут семь меланхоличного молчания, наконец, послышался его низкий полушёпот: — Я не знал, должен ли приходить, — помолчав, словно подбирая слова, начал он. — Анализировал это всё и… понял, что теперь не могу. У меня был шанс, был удобный момент, когда подвозил попутчика. Думал, смогу как обычно. ну… запугать, взять свое и избавиться от тела, — он провел ладонью коротким движением по волосам, явно активно раздумывая. А мне же словно под дых ударило. Я просто слушал, ждал каждое следующее слово. Анатолий выдавал что-то больше одной односложной фразы, и меня как под гипнозом вырубало. — Но… бля, каждую секунду перед глазами появлялась картинка, как ты куришь на этом же сидении, вдыхаешь дым в окно, как смотришь на меня, словно… в общем, я не решился. Я сглотнул. С трудом пытался не выкрикнуть в ответ, что чувствую, блядь, то же самое. Что моя зависимость теперь — это его ебучий низкий голос, ночные разговоры и украденные прикосновения. — Ещё мне нравится с тобой целоваться, — это Анатолий выговорил уже на грани слышимости, словно произносил что-то очень сокровенное. В груди опять пережало что-то болезненно-нежное. Сказать ему, что я дрочил, вспоминая каждый наш поцелуй? Что засматривался на его крепкие руки, уверенно поворачивающие руль и сжимающие коробку передач. — Я не испытывал этого раньше, — словно оправдываясь, посмотрел он мне в глаза. — Никого не целовал, типа… И если тебе нужно расставить какие-то границы, скажи сразу. Или вообще не будем… — Я тоже скучал, — перебил я его на выдохе. Не хотел, чтобы он договорил мысль. Так же как и не хотел, чтобы он снова пропал на еще одну короткую вечность. — Правда? На его лице наконец мелькнул интерес, больше даже какая-то болезненная надежда. Мне вдруг стало неловко за свои слова. — Ты мудак, — констатировал я, снова вставая, чтобы подлить кипятка в опустевшую кружку. — Я уже начал думать, что что-то случилось. Только я потянулся к чайнику, как до ушей донёсся скрип стула. Анатолий оказался позади меня, так тесно, что шеей я чувствовал холодок от его дыхания. Я не смог сдвинуться, оставшись в этом ступоре, а он… обнял меня сзади. Так и стояли два маньяка, сопливо обнимаясь на тускло освещенной кухне. Хуже всего то, что я хотел, чтобы он прижался ближе. Чтобы, блядь, вжал уже меня в этот стол всем своим телом. После того, как я подался назад, его руки уже свободнее заскользили по моему животу, груди, с мягким нажимом поглаживая через одежду. Носом он коснулся моей шеи и проговорил тихо в нежную кожу за ухом: — Ты охуенно пахнешь, — снова выдал он хуйню, которую сложно было как-то прокомментировать. — Ты за этим приехал? Понюхать меня? — огрызнулся я. Все остальное вдруг стало так неважно. — Прости. Что игнорил, — пояснил он, прижимая меня к себе. Силу он явно сдерживал, потому что я знал, насколько крепко его руки могут схватить. — Да иди ты… — я настолько разомлел, что пиздец как боялся выдать какую-то ванильную дичь. Поэтому послать его показалось самым адекватным. Когда он отстранился, я сдержал недовольный вздох. Повернулся к нему, выдерживая его пристальный взгляд. Сам обвил его шею, стиснул пальцами прядки волос и потянулся к губам… Внизу живота закрутился горячий тугой узел, когда он ответил мне так, как я себе представлял. Почти грубо впиваясь в мои губы, но вместе с тем с щемящей нежностью проведя большим пальцем по скуле, а другой рукой притягивая меня за поясницу. Я выгнулся от пробежавшей по спине волны мурашек, едва не заскулив от нахлынувших ощущений. Ни с одной девкой близко такого не испытывал. Все, что было до Анатолия, стало казаться блеклым и ненастоящим. А сам он — здесь, со мной. Живой, горячий, большой и сильный. Я всё же застонал, когда рукой он накрыл окончательно затвердевший член через ткань домашних шорт. Я подался в его ладонь, когда он с нажимом начал гладить стояк, сжимать и массировать яйца, настолько кайфово, что я чуть не застонал похуже заправской бляди. Уже не отвечал на поцелуй, просто жарко выдыхал в его рот, пока он изредка продолжал покусывать мою нижнюю губу. Он вдруг убрал руку, поймав мой абсолютно расфокусированный взгляд. — Денис? — его тон показался мне вопросительным. Чего он хочет? Чтобы я прямо ему сказал, что уже теку, как сука? Попросить подрочить, блядь? Или… Мне настолько не хотелось обворачивать все происходящее в слова, будто как только я скажу это, то пути назад точно не будет. Как будто он есть сейчас… — Что? — хрипло выдохнул я. Щёки и уши горели, несмотря на то, что в квартире у меня достаточно холодно. — Ты же понимаешь, что именно я хочу… с тобой? — от его ласкового прикосновения к пылающей коже мне захотелось выцарапать из своей груди этот теплеющий ком. — Да, — голос послышался каким-то жалостливым. Я сглотнул. Очевидно, что он хотел выебать меня. Возможно так, как он привык. Сейчас для меня совсем не представлялись какие-то последствия — только изнемогающее желание. — Ты точно этого хочешь? — он притёрся бедром ко мне, и я своим стояком почувствовал, что он напряжён не меньше. — Я не умею мягко, и… — Можно без тупых вопросов? — я зажмурился. Перспектива быть грубо выебанным, на удивление, никак не отвращала. Он огладил широкой ладонью мою спину, спустился ниже и впервые дотронулся до меня там… Сжал ягодицу почти до боли, и вместе с ебанутым унижением я почувствовал острую волну возбуждения. — Надо в душ, — проговорил мне на ухо Анатолий, не переставая сминать мою задницу. — Подготовиться и… чтобы не пораниться… Я мелко задрожал. Он говорил так, словно это не бездумный перепихон. Словно я… — Ты своим «попутчикам» так же говоришь? — глупо спросил я, пока он за руку вел меня по направлению в ванную. Анатолий был оживлённее, чем когда либо. Может, ему действительно нетерпелось мне присунуть, а, может, он тоже чувствовал этот драйв, что пронизывал пространство вокруг. — Шутишь? — первым он принялся раздевать меня, я поднял руки вверх, помогая снять футболку. Шорты с трусами слетели следом, и только сейчас я понял, как же стыдно стоять перед ним обнажённым. В то время как член уже изнывал без прикосновений. Анатолий разделся сам. Я с каким-то маниакальным удовольствием скользил взглядом по напрягшимся мышцам, едва заметному прессу, линии роста волос на животе. Наравне с ним я смотрелся ебучим дрыщём, хотя от работы на стройке таковым себя не считал. Он притянул меня к себе, кожа к коже обожгло прикосновение. Перед тем, как залезть под струи воды, Анатолий облапал меня везде, куда дотягивался. Я охотно подставлялся под его ладони, выкинув из головы кричащий голос разума. Даже когда его пальцы скользнули меж ягодиц, не проникая, а скорее обозначая движение, я чуть не задохнулся от смеси эмоций. Стыдно было пиздец, ведь я давно не подросток, а стою сейчас, краснею от того, что другой мужик трогает за очко. — Ты охуенный, — шептал он в мои губы, пока его пальцы творили всё это бесстыдство. Гладили, разминали, плавили под собой кожу. Я не отвечал. Не смог бы сформулировать что-то внятно, не говоря уже о том, что голосовые связки превратились в один жгучий ком в горле. Страх граничил с желанием и больным азартом, поэтому я позволял ему. Подставлялся. Ластился как драный кот. Даже когда, стоя под горячими струями воды, мы не переставали целоваться, я все пытался унять дрожь. Сознание медленно ускользало, я уже даже не дернулся, когда скользкими от геля подушечками он погладил мою сжатую дырку. — Расслабься, — пробасил тихо в самое моё ухо. От его тона у меня подкашивались колени, я послушно пытался не напрягаться, когда Анатолий начал неспеша проникать внутрь. Что сказать, от первого пальца я не почувствовал ничего такого, от чего захотелось бы кричать и вопить. Меня больше выворачивало от осознания, что я делаю и с кем, нежели какой-то физический дискомфорт. Второй палец был… чувствительнее. Анатолий не ласкал. Он методично растягивал, раздвигал пальцы в стороны. Кольцо мышц ощутимо пульсировало. От стыда я спрятался лицом в его грудь, стараясь не издавать ни звука. — Раздвинь ноги, — шепнул он, и я послушался. Добавился третий палец, и вот теперь сдержать протяжный скулёж оказалось невозможно. Задница ныла от грубого вторжения, казалось, что он пихает в меня не пальцы, а что-то побольше. Ведь никто и никогда не прикасался ко мне там. А сейчас я добровольно отдаюсь тому, с кем знаком от силы месяц. С человеком, чьё присутствие для меня стало наркотиком. Я не знаю, сколько времени прошло, но пришёл в себя я уже тогда, когда четыре пальца почти не встречали сопротивление, а внутри при каждом движении разгорался неведомый ранее пожар. — Пиздец, — рвано выдохнул я. Как минимум потому, что внизу живота свело судорогой от невозможности кончить — его пальцы задевали простату с каждым коротким толчком. Анатолий коротко поцеловал меня в губы, вынул пальцы, и я вдруг почувствовал неприятную пустоту внутри. До койки мы добрались с божьей помощью, не иначе. Когда он толкнул меня на постель, это немного отрезвило. Он навис надо мной, гипнотизируя полным вожделения взглядом. Сердце билось бешено, будто я летел на смертельной скорости по извилистой трассе. Поцелуй получился далеким от нежности. Больше напоминающим борьбу, чем жест симпатии. Но меня завело конкретно, заставило выгнуться навстречу, чтобы потереться о его живот изнывающим членом. Но в следующий миг твердая рука безапелляционно прижала меня за горло к матрасу. В темноте его глаза сверкнули нездоровым блеском. В то мгновение мне казалось, он разорвёт меня на части. Но вместе со страхом я возбуждался сильнее. Пальцы впивались в мою шею всё сильнее, пока я сипло не кашлянул. Рука исчезла с шеи и следом на ней сомкнулись его зубы. Я вскрикнул. Больно. Чертовски больно, хочется спросить, какого хуя он творит, но я только задираю голову, давая больше доступа к нежной коже. Облизав все укусанные места, Анатолий рычаще скомандовал: — На живот. Я послушно повернулся. Он вздернул мои бёдра выше, ставя меня на колени, прогнул в спине. От унизительности позы я уткнулся лицом в подушку. Я хотел именно эту позу. Ладони легли на задницу, раздвигая половинки в стороны. Я чувствовал, как между ягодиц все еще скользко от геля. Пару секунд Анатолий дрочил себе, а затем я почувствовал, как головка протискивается в растянутое кольцо мышц. Я вскрикнул от острой боли, когда плоть его ткнулась глубоко в мягкую стенку, сжал простынь до побеления пальцев. На лбу уже выступала испарина, дышать стало тяжело. Мне действительно казалось, что ещё сантиметр глубже — и он порвет меня. Но Анатолий не останавливался. Безжалостно проникал в меня короткими толчками, шумно дышал, пока я чуть с ума не сошел от этого натяжения. Болезненные стоны гулким эхом отражались где-то под потолком. Особенно, когда он начал двигаться — сразу глубоко, до упора, до шлепка кожи об кожу. Набирая темп, от которого меня подбрасывало в какой-то судороге, но вместе с этим заставляло подаваться каждому движению. Позволять ему трахать меня, вот так, раком. Из глаз непроизвольно потекли слёзы. Боль, унижение, непонятное разочарование — все это сопровождалось распирающими движениями внутри, выбивающими воздух из легких. — Блядь!… — вскрикнул я на особенно болезненном толчке. Я не знаю, то ли мне не хватало смелости, то ли я действительно хотел дойти до конца, но попросить остановиться я даже не думал. Ебанутое мазохисткое желание. Внезапно Анатолий подхватил меня за плечи, поднимая в вертикальное положение, толкнулся под новым углом, отчего искрой вспыхнула блядская волна экстаза. Я протяжно застонал, запрокидывая голову ему на плечо, стал дышать чаще, как загнанный зверёк. Он расценил по-своему, но верно. Принялся входить в меня уже прицельно, каждый раз задевая изнывающий комок нервов. Назвать это невероятно приятным было сложно, как минимум из-за тянущей боли в том месте, где тянуть, по-хорошему, не должно. Однако головка начала при каждом толчке бить по простате, импульсами разжигая неведомое ранее удовольствие, которое затмевало всю остальную боль. В добавок, его ладонь накрыла мой слегка вялый член, грубо сжимая и поддрачивая в такт его движениям внутри, из-за чего тот быстро начал вставать. — Ещё… блядь, вот так! Пожалуйста! Теперь я уже не стонал, больше кричал, рвал глотку от этих невыносимых ощущений. Анатолий крепко прижимал меня к себе спиной, ласкал спереди и ускорял толчки. Тело будто превратилось в бескостное желе. Он трахал меня грубо, быстро, выдыхая в ухо какие-то слова или фразы, я уже не мог различить. Только выгибался навстречу, расслаблялся, принимая его полностью в себя, и совсем забыл о какой-либо гордости. Кусал кубы, кажется, до крови, и скулил хуже течной суки. Просил еще и еще… Настолько мне стало ахуенно, что, наверное, я был бы уже не против, если бы Анатолий придушил меня. В моей же постели. Когда я достиг пика — сложно сказать. В какой-то момент я просто почувствовал, что кончаю, и совсем потерял связь с реальностью. Сперма брызнула в его кулак, попала даже мне на подбородок. Анатолий издал низкий стон и принялся дотрахивать меня с бешеной скоростью, вдалбливаясь в чувствительное после оргазма нутро. Я уже не кричал — хрипел, сжимался вокруг него, и, когда он кончил, горячая волна проникла куда-то глубоко, низ живота жгуче потянуло. Я пытался отдышаться, без сил рухнув на постель. Перед глазами ещё плясали цветные точки, а сердце грозилось выпрыгнуть из грудной клетки. Анатолий одним движением вышел из моей растраханной задницы, из-за чего я инстинктивно сжался, ощущая непривычную пустоту. Только сейчас понял, насколько болела дырка. Тело ныло, внутри всё пульсировало тупой болью, а по внутренней стороне бедра потекла горячая жидкость. Пиздец, не иначе. Он опустился рядом со мной, когда я повернул голову, чтобы рассмотреть его лицо — на нём читалась смесь самых разных эмоций. Он притянул меня осторожно — в свете нашей недавней ебли даже слишком нежно — и поцеловал искусанные губы. — Спасибо, что не до смерти, — шутить сейчас было просто сюром, но иначе я не смог. Анатолий улыбнулся горько — но так живо, всматриваясь в мои глаза, не отводя взгляда, — что я обречённо подумал, куда же я вляпался. Ладонью он скользнул по моему лицу, я не отстранился. Для двоих мужиков, лежавших в постели после отнюдь не традиционного совокупления, это было… Странно. И я определенно не должен был этого всего испытывать. — Сильно больно? — заботливо поинтересовался Анатолий. При ином раскладе я бы просто послал нахуй, но… — Как видишь, я обкончал белье, — иронично отозвался в ответ. В самом деле, обсуждать то, насколько мне понравился с ним секс, я хотел в последнюю очередь. Коротко выдохнув, он притянул меня ближе к себе, я послушно положил голову на его плечо. Минут десять царила тишина, и я уже думал, что усну, как Анатолий хрипло прорезал тишину: — Мне ещё никогда не было так хорошо с кем-то… — на грани признания выпалил он. Мои губы поджались, я только вслушивался в его полушепот. — Я имею в виду даже просто находиться рядом. В одной машине, и… в одной постели… Я хотел закричать о том, как мне невыносимо от его близости. Что меня и злит это новое необъяснимое чувство, и вместе с тем окрыляет. Но я молчал. Все еще боялся, что как только скажу — оно приобретет форму. Глупо было об этом думать, лежа с его спермой в собственной заднице. — Тебе завтра на работу? — уточнил он, когда меня уже потянуло из сознания. Я отрицательно помотал головой. — Тогда спи, — я почувствовал, как он поцеловал мой лоб. И тогда я провалился в блаженный сон, сквозь который отдаленно чувствовал, как Анатолий осторожно поднимался с постели, чем-то шуршал, гремел в коридоре, а потом до самого утра под рукой была его горячая кожа и крепкие мышцы. Он не отстранялся. Он обнимал меня в ответ.

***

Мне впервые за долгое время что-то снилось. Не уебищная пустая темнота, что преследовала с самого моего детства, нет. Это было очень тепло, так, будто у самого умиротворения появился свой цвет. Я просто плыл, отдаваясь этому приятно жгучему течению, улавливал знакомый запах, заставляющий трепетать все естество… Но потом… Словно что-то щелкнуло. Тихо, но противно, и все посыпалось. Рушился образ, вгоняя меня в самое пекло — я не знаю, что это было, сонный паралич? Обычный кошмар? Блядь, не знаю! Но в какой-то момент мне стало настолько плохо, что спину холодным потом облило. И я начал различать образы среди всего этого хаоса — я видел пьющего отца, таким, каким запомнил еще будучи пиздюком, видел школьных задир, которые меня в толчке регулярно купали, видел изуродованные лица всех, кого когда-то лишил жизни. А потом Анатолия — он, почему-то, стоял за решеткой, ко мне спиной, а я не мог дотянуться. Хрипел что-то в попытке крикнуть, но всё без толку. Он отдалялся, либо это меня куда-то утягивало, но ощущение было, словно мне переломили хребет. Очнулся я рывком, будто меня током шибануло. В ушах ещё стоял тот мерзкий треск — не то из сна, не то уже наяву скрежетнула за окном дворницкая машина. В висках стучало, а простынь подо мной сбилась в мокрый противный ком. Первое, что я почувствовал — боль. Тупую, саднящую боль. Задница горела так, будто мне туда лом засунули и провернули пару раз. Я застонал сквозь зубы, переворачиваясь на бок. Рядом никого. Подушка Анатолия уже остыла. В груди что-то ухнуло вниз. Нехорошо так, тревожно. Я сел, морщась от того, как прострелило поясницу. Ну и видок у меня, наверное, тот ещё. Шея в засосах и следах от зубов, на боку здоровенный синяк от его жёсткого хвата. Сладко-стыдно вспоминать, как он взял меня второй раз этой ночью. Сперва неспеша покачиваясь со мной в такт сердцебиению, а потом, схватив за талию, грубо сбивался до упора, наслаждаясь моими болезненными вскриками. В квартире пахло кофе — настоящим, молотым, а не той растворимой бурдой, что я хлебал по утрам. Значит, он не сбежал. Я нашарил на полу вчерашние шорты, натянул, стараясь не делать резких движений. Походочка у меня теперь, блядь, была та ещё, как утиная. И я так и поплёлся в ванную, спеша принять душ после всего этого безобразия. На кухне горел тусклый свет. Анатолий стоял у плиты, в одних джинсах, и колдовал над туркой. Широкие плечи, узкая талия, мышцы перекатываются под кожей, когда он помешивал кофе. Ублюдок был до одури красив. И от этого меня ещё больше затошнило. Я сел за стол, глядя в одну точку. В голове гудело. Стыд подкатил к горлу вместе с горечью. Я же дал себя выебать. Как последняя сука, прогибался и скулил, просил ещё. И мне понравилось. Это было самое поганое. Мне пиздецки понравилось. — Доброе утро, — его низкий голос разрезал мои мысли. Он обернулся, смерил меня внимательным взглядом. Ни тени насмешки, скорее какая-то осторожность. Я прокашлялся. Голос сел, видимо, от вчерашних криков. — Доброе, — буркнул в ответ, пряча глаза. Внутри все рвалось на части. Одна часть меня — та, что еще считала себя нормальным мужиком и носила в кармане нож — орала мне в уши, что я опущенный пидор. Что я перечеркнул всё, чем был. Стал тем, кого сам бы еще пару месяцев назад без раздумий приложил бы арматурой по башке и скинул в ту же реку. А вторая часть — та, что проснулась среди ночи в теплых руках Анатолия, — молчала. И от этого молчания было еще хуже. То самое, поганое, теплое спокойствие, которое я испытывал только рядом с ним, таилось в этом молчании. Впервые за семь ебучих лет я не думал о том, кого бы убить. Я думал о том, будет ли кофе сладким. Пиздец. Анатолий поставил передо мной чашку. Себе налил в термокружку с дурацкой надписью «Лучшему риелтору». Мы пили молча. Я украдкой поглядывал на его руки, на то, как он держит в руках кружку, как сжимает губы, когда думает о чём-то своём. И меня пробирала дрожь, когда я вспоминал, какой грубый он в постели. Он даже не спрашивал, как я. Всё понимал. Где-то через час мы уже сидели в кофейне. По его инициативе — придурок вытащил меня «проветрить мозги». Я был не согласен с тем, что только и сижу дома, всё-таки большую часть жизни отнимает именно работа. В итоге я сидел, ковырял слоёный круассан и думал, что ебать мы выглядим как пидорская парочка. Два мужика, один с засосами на шее, жрут выпечку в утро понедельника в слащавой кофейне. Романтика, блядь. Разговор шёл ни о чём. О дурацкой музыке в колонках, о том, какой кофе здесь дешманский. Даже о погоде. Мне казалось, будто только с Анатолием жизнь приобретает хоть какие-то краски. Такая привязанность должна была пугать меня, однако… Я хотел спросить, чувствует ли он то же самое? Ему тоже хорошо со мной? Это так ущербно звучит… Тем не менее, я расслабился. Позволил себе не думать о тревожащих мелочах, так и был ли смысл. Почти поверил, что так может быть всегда. Я развернулся к нему, как вдруг заметил, что его взгляд пристально направлен куда-то в толпу. Не пустой, а будто нацеленный на одного человека. Даже лицо его заметно побледнело, словно он вспомнил разом всю пережитую боль, которая в нём была. Я оглянулся в ту сторону, куда смотрел Анатолий. За дальним столиком сидели двое парней, обычные с виду, лет двадцать с копейками. Будто только-только с университетской скамьи. Один что-то рассказывал весело другому, как вдруг тоже посмотрел на нас и замер. У меня в грудной клетке потянуло нехорошее предчувствие. — Ты чего? — глядя на него, решил растормошить я. — Да так, — сумбурно пришел в себя Анатолий. Казалось, будто я выдернул его из не очень приятных воспоминаний. — Пошли покурим. Он тут же схватился за свою куртку, и мы вышли на морозную улицу. Кирпичные дорожки уже покрылись тонким слоем гололёда, а ветерок всё неприятнее залезал колючими иглами под кожу. Преддверие нового года ощущалось везде, кто-то развесил гирлянду, где-то украсили городские ёлочки. Я стоял, кутаясь в ворот курки. Втянул сигаретный дым поглубже, на выдохе решив спросить: — Кто это был? Конечно, он сразу понял, что я догадался, куда он смотрел. И реакция того парнишки только подтвердила, что их что-то связывало. Анатолий ответил просто, без подробностей: — Старый знакомый. Я многозначительно кивнул. На самом деле, не хотел расспрашивать его об этом, не хотел лезть в ту муть, которую Анатолий сам решил мне не показывать. Может, это кто-то, кто знает его секрет? Но тогда он сразу бы подошёл, может, вызвал полицию. Но ничего такого не произошло. Мы курили в тишине, разбавленной слабым шумом улицы. Утро буднего дня, все на работе. Чего не скажешь обо мне — я стал брать больше выходных, на своё удивление. Хотел проводить с Анатолием как можно больше времени. Глупость. Анатолий затушил сигарету, приобнял меня за плечо, чем вызвал приток крови к моим щекам, а затем сухо попрощался. Я проводил его до серебристой тачки, а после наблюдал, как удаляется за белеющим горизонтом его «седан». В груди у меня странно тянуло. Вернувшись в пустой дом, я почувствовал, что у меня есть силы не проваляться весь выходной. Какой-то механизм внутри щёлкнул, что я даже включил себе ненавязчивую музыку из магнитолы, под которую чинил ручку на межкомнатной двери. Потом с таким же энтузиазмом перебирал бардак на антресолях, чувствуя, что жизнь снова проскальзывает в эти комнаты. Руки делали, а голова была где-то далеко. Мысли о планировании убийства странно просочились мимо моего мозга. Я просто думал о том, что будет дальше. И это «что-то» волновало больше, чем что-либо ещё. И в этом «что-то» обязательно рядом будет он.

***

Всю неделю Анатолий приходил, каждый вечер я встречал его, либо с выходного, либо сам после смены. Я уже не спрашивал, не жеманничал, просто открывал дверь и впускал его. Наслаждался его обществом, как если бы болезненный ком в груди не приказывал мне этого делать. И мы трахались. С каждым разом все более охренительно, я бы сказал. Боль ушла, сменилась каким-то животным, жадным удовольствием. Я уже не просто терпел, я этого хотел. Чувствовать его внутри, его вес сверху, его хриплое дыхание в затылок. Всё самое пидорское, что только можно. И я, двадцатисемилетний мужик, раздвигал ноги, как старая проститутка. А в последний раз я сам сел сверху. Опустился медленно, чувствуя, как он растягивает меня изнутри, как заполняет до упора, до звёзд в глазах. Скакал на нем как ненормальный, сам насаживался, ловил ритм. Кончил с глухим стоном, даже не притронувшись к себе. Просто от того, что он был там, внутри, и это было моё, блядь, решение. Я смирился. Я опущенный пидор. Ну и хуй с ним. Зато теперь я понимал, почему все эти пассивные педики так охотно ноги раздвигают. В этом был свой извращенный, но кайф. Что-то внутри меня менялось. Перестраивалось, я бы сказал. Ушла животная агрессия, оставив после себя только ненасытное желание видеть рядом с собой Анатолия. Кайфовать, когда в ничего не предвещающий момент он погладит меня по волосам, или схватит резко, как он любит, мне было похуй как. Но все изменилось окончательно, когда он снова пропал со связи. В этот раз меня не отпускало противно-тревожное чувство. Он не пришел, не отписался, как в тот раз, только ничего этого не предвещало. Всё было хорошо, он ночевал у меня почти каждую ночь. В ванной куча его вещей, на полках в шкафу — некоторая одежда, смешавшаяся с моей. И так потекли дни, когда я изводил себя и дома, и на работе. Звонил ему, слушая гудки, писал в ВК, но он туда даже не заходил. Блядь, я не поленился и раздобыл номер компании, в которой он работает. Оказалось, что там он тоже не появляется. Но что меня смутило, они будто знают причину, но мне говорить отказываются. Ненароком вспомнились те лица в кофейне. Я так и не решился спросить, кто это был, и почему была такая реакция. Но мне начинало казаться, что это как-то связано. И конечно же, в один день, как гром среди ясного неба, все встало на свои места. Через несколько дней в мою дверь раздался стук. Я никого, разумеется, не ждал, поэтому выскочил в чем был — домашних шортах и майке-алкоголичке. На пороге стояли двое в форме. Полицейская, обычная, но разглядывая её, я словно терял связь с реальностью. Серые, ничего не выражающие лица, папки в руках. Из-за их спин я заметил, как выглядывал сосед из своей массивной двери, Давыдович, и гнусавил: — Вот, товарищи полицейские, тут педики живут, я вам говорю! Ходят друг к другу, спать мешают! — Тебя пидараса спросить забыли, — я зыркнул на него так, что он поперхнулся и скрылся за своей дверью. — Вы Денис Плющев? — спросил один из них, тот, что был с усами. — Я, — холодно ответил ему. В руки мне легла повестка. Читать её отказывались глаза, но я всё же глянул. Явиться для дачи показаний в отделение МВД России, то, что на левом берегу. Монтажный проезд. Вспомнилось, что совсем недалеко оттуда Анатолий впервые забрал меня на своей машине. Сердце рухнуло вниз. Я поспешил спросить, хотя по виду этих мусарных я бы не сказал, что стоило ожидать ответа. — Что это? Зачем мне... — Денис Валерьевич, читать умеете? Вы проходите свидетелем по делу серийного убийцы. Валугин вам знаком? Во рту пересохло. Кажется, будто это происходит не со мной. — Знаком, — сухо ответил я. В свете того, что выкрикнул Давыдович минутами ранее, они скорее всего уже догадались, как именно знаком. Стало резко не по себе. — Что с ним? — Он под стражей. Подозревается в насильственном убийстве, около семи жертв уже насчитано. И вообще, всё в отделении узнаете. Вы уведомлены. — Подождите, — прикрикнул я развернувшимся полицейским, но те уже уходили по лестнице вниз, не слушая меня. Тупые мусора. Лист с повесткой в моих руках холодил кончики пальцев. Я сглотнул неприятный ком. Неужели и на меня выйдут? Мои показания будут в этом грёбанном деле. Насильственные, блядь, действия, до чего они там успели додуматься? Гадкий, липкий мандраж прошел по спине. Я до конца не мог поверить, что Анатолий в полицейском участке. Что я его, блядь, могу никогда больше не увидеть. Что ещё только неделей ранее он был здесь, и всё в доме пахло им. Я тупо не знал, идти мне по повестке или нет. Я бы очень хотел его увидеть, хотел сказать, что я, блядь, скучаю как сука. Что я вытащу его оттуда, что бы мне это не стоило. Я знал что так будет? Наверное, да. Мы переступали закон долгие годы, глупо было надеяться, что нас не поймают. Но всё это казалось так далеко, годами нас никто не трогал, и вдруг всё обрушилось так резко, я не понимаю. Что-то должно было послужить триггером, что-то точно мы упустили, но что? Я отзвонился на работу и сообщил, что беру отпуск за свой счёт. Я не мог больше спокойно ходить на смены, зная, что ничем так и не помог Анатолию.

***

В кабинет я зашел, как на эшафот. Злой, взвинченный, готовый рвать глотки. Мне было плевать, как я выгляжу. Плевать, что обо мне подумают эти серые мыши в погонах. Я повидал больше их, сам своими руками крутил глотки своим жертвам, пока эти хилые пидарасы отсиживались за чашкой чая. Известно, что наша полиция работает сквозь пальцы, их работа ловить алкашей и нариков возле заборов вокзала, только и всего. Я присел за стол к одному из них, он указал мне на место напротив него. Этот был постарше, но с такой же противной мордой, как и остальные. Следак ещё пару минут поковырялся в бумагах, а потом обратился ко мне. — Кем вы приходитесь подозреваемому? — стандартный вопрос. Я поднял глаза. Посмотрел прямо в лицо следователю. И выплюнул, как ругательство: — Мы ебёмся. Понятой заерзал на стуле, забегал глазами по стенам. Следователь что-то про себя крякнул, но вида не подал. Я сидел, сжимая кулаки под столом, и чувствовал не стыд, а какую-то злую, обреченную гордость. Да, мы ебёмся. И это единственное, что в моей поганой жизни было настоящим. И единственное, что я не позволю у себя отобрать. — Где и когда вы познакомились с Валугиным? — следак так небрежно выплюнул его фамилию, словно мы говорили не о человеке, а о какой-то погани. — В ноябре. Он подбросил меня до дома на попутке, пока я был в хламину пьян. Следак сделал паузу, как будто собирался мне что-то рассказать, но мне было до пизды. Я хотел, чтобы это скорее кончилось, пока сжатые пальцы под столом не онемели до конца. — И больше ничего не произошло? — я уловил в нем гаденькую интонацию. Конечно, он наверняка знает, что Анатолий делал с попутчиками. И, сука такая, выведывает у меня. — Больше ничего. Дал свой контакт, приезжал иногда для ночёвки. — Поня-ятно, — задумчиво протянул следак. Понятой в это время записывал к себе в бумажник наш разговор. — Где он был двадцать первого ноября, вам известно? — Нет, — выплюнул я. — Он мне не отчитывается. — Ну вы же ебётесь, — посмотрел на меня исподлобья этот упырь. Жажда унизить меня так и плескалась в его глазах. — Он не говорил вам, куда отъезжает? — На работу? — пожал я плечами. Так то я действительно не знал, что он делал тогда, в наши первые дни знакомства. Едва ли это можно было назвать знакомством, я начинал сходить с ума уже тогда, когда наивно ждал, что он приедет снова, не дав мне даже своего контакта. — Вы знали, что Валугин хранит огнестрельное оружие в своей машине? — продолжал напирать следак. — Блядь, нет! Нет, не знал. А это запрещено? — Разрешение на ношение у него было, но тогда почему он не показал его вам? — Я откуда знаю, что у него в голове! Следак ещё немного подумал, и всё же вывалил мне свои «догадки». Умник хренов. — Дело в том, что есть свидетели того, что этим пистолетом им угрожали перед насильственными действиями. Что вы думаете об этом? Меня начало конкретно раздражать то, как он озвучивал эти обвинения, глядя прямо мне в глаза. Что он ждал от меня услышать? Что я помогал ему? — Я не могу в это поверить, — съязвил я. Так то примерно понимал, как он охотился, но вживую ни разу не видел. Да и нужно ли оно мне было. Допрос вышел довольно коротким, как по мне. Спрашивали ещё про пару дат, уточняли, где он мог хранить тела. Я отвечал односложно, зло. Все отрицал, что мог. А потом не выдержал: — Как мне с ним увидеться? — Свидания в СИЗО недоступны после начала суда, — следак хмыкнул. — Пидорские свиданки — это вам не сюда. Понятой рядом одернул его. — Вы можете подать уведомление в комнату для свиданий. Одобрение обычно занимает семь рабочих дней. Я кивнул. Этот мужик во мне был не так заинтересован, как следак. Хотя бы объяснил мне, где и как я могу подать это чёртово уведомление. Заявление это я накатал в самом участке. Хоть на меня и давила эта мусорная атмосфера, я должен был увидеть Анатолия. Тем более, ко мне интерес после первого же допроса был потерян, а значит я не прохожу соучастником. Мелькнула странная мысль, которую я не успел отогнать. Ведь было бы лучше, если бы я сидел с ним в одной камере? К чёрту мою жизнь, она давно потеряла смысл, если в ней нет Анатолия. Я бы пошёл за ним даже за решетку... Или нет? Глупости. Через два безумно долгих блядских дня, пока я сидел, словно на иголках, в своей квартире, я пришел за ответом. Разрешили. Я про себя выдохнул, подумав, как же полиция знатно проебалась, пустив одно серийного убийцу к другому. С другой стороны к делам Анатолия я действительно не имел никакого отношения. Конвойный на входе, шкаф с квадратной башкой, намекнул, что за «нормальное» свидание надо бы занести. Ублюдок. Я пошарил по карманам, достал смятую купюру и сунул ему в карман. Вот она, госслужба, наживаются, на чём могут. Камера, в которую меня пустили, была маленькой, серой и довольно сырой. Анатолий сидел на шконке, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Увидев меня, он дернулся, хотел что-то сказать. У меня дрожали руки от одного его вида. Я тоже хотел многое сказать, многое расспросить. Даже поцеловать его прямо здесь хотелось что есть сил, но я понимал, насколько это неуместно. — Как это случилось? — голос предательски дрогнул. Мне хватило смелости подойти к нему вплотную, тонким касанием провести по волосам на затылке, пригладить отросшие пряди. А он схватил меня за руку и поднёс к губам, оставляя на костяшках лёгкий поцелуй. Эта капля нежности заставила лёгкие сжаться, сдавив грудную клетку в спазме. Анатолий смотрел в пол. Его пальцы гладили мою ладонь, едва касаясь. Вдруг я вспомнил, что так мучило меня последние дни. Не зная, что ещё сказать, я решил спросить. — К этому имеет значение те люди в кофейне? Анатолий вздрогнул. Поднял на меня глаза, такие измученные, что мне захотелось поцеловать его в прикрытые веки. Разрыдаться или заорать на всю камеру, выпустить этот жмущий за грудиной ком. Ударить в челюсть конвойного у входа, выпустить ему кишки, чтобы умирал в горячке. Но я только ластился, наслаждался возможно последними нашими прикосновениями. — В кофейне... — задумчиво протянул Анатолий. — Я встретил действительно старого знакомого. — Кто это был? — не мог стерпеть я. — Тот самый парень, которого я не смог убить пять лет назад, — как-то виновато отозвался мужчина. — Он жил после этого у себя, на левом берегу, ко мне не совался. Пару раз я проверял его, так, для напоминания. Был уверен, что он ничего не рассказал. — Что же тогда случилось? — я примерно начал понимать. И причину, почему Анатолий тогда побледнел, и его внезапное исчезновение из моей жизни. Он уже тогда знал, что не убежит от призрака прошлого. — По его заявлению меня задержали. А дальше стали раскручивать старые дела, — Анатолий сделал паузу, а потом усмехнулся. — Прикинь, повесили ещё какие-то непонятные происшествия. Решили, раз нашли, значит и остальное нераскрытое можно присобачить. Я молчал. В груди все горело. Что ему сказать? Что я вытащу его? Я сам в это не верил, не знал, что мне делать. Отчаянно хотелось послать всех подальше и сесть здесь, рядом с ним. Даже если это будет означать, что я никогда не вернусь к прежней жизни. — Ты не отрицал вину? — тупо спросил я. — Поначалу да, но... — Анатолий вздохнул, крепче сжал мою ладонь. — Как видишь, это не помогло. Свидетелей нашлось достаточно, как и улик. Как так можно было попасться... Внутри все ныло, осознавая, по какому краю мы ходим. — Забудь меня, Денис. Это конец. Я не ответил. Просто стоял возле него и смотрел на наши переплетённые пальцы. — Не приходи сюда больше, ладно? — с надеждой выдохнул Анатолий, в противовес словам крепче сжимая мою ладонь. — А то что? Убьёшь и меня тоже? — фыркнул я обидчиво. Анатолий покачал головой, обречённо уткнулся лбом в наши сплетённые пальцы. — Я не смогу себе простить, если ты тоже окажешься здесь. И в этом был весь он.

***

Судебные разбирательства шли целую неделю. Присяжным я не решился податься, просто не смог бы смотреть на Анатолия за решёткой подсудимого. Мне было не по себе, я изводил себя мыслями о том, насколько же я никчёмный. Жизнь моя — полное ничтожество. Я наконец обрёл то, ради чего мог отбросить свою пытливую гордость, но многого ли теперь стоит моя жалкая судьба... Приговор был вынесен спустя ещё неделю. Не представляю, как всё это время текло для Анатолия, о чём он думал в эти дни. Не представляю, и тем не менее... В тот момент что-то во мне перевернулось, там, за грудной клеткой. Там, где раньше была только злоба и желание убивать, а не так давно поселилась настоящая жажда. Я надел чистую футболку, побрился, вышел из дома и пошел в участок. Дорога казалась как во сне. Не придумать лишнего — автобус, остановка, переулок и здание МВД уже перед глазами. Те же лица на пропускном пункте, те же голоса, заставляющие ждать своего часа. Тот же следак по форме, от которого только усиливалось тошнотворное чувство в горле. Я подошёл, выждал долгие пятнадцать минут до приёма. Казалось бы, что ещё я могу сказать оперативникам, если дело Анатолия закрыто? Но суть заключалась теперь в совершенно другом. — Я хочу дать показания. По тем эпизодам, что шьют Валугину. Это я. Все преступления. Мои. Следователь уставился на меня, как на идиота. Я смотрел прямо, не моргая, а внутри все звенело от напряжения. Но страха не было. Только холодная, спокойная решимость. Я смог на это решиться. — Вы понимаете, что сейчас говорите? — сердито, уже не так расслабленно спросил следователь. — Понимаю. И готов к чистосердечному признанию. Я сам не мог себе объяснить, зачем. Следователь завёл меня в кабинет и принялся расспрашивать, а я рассказывал даже больше, чем он хотел услышать. И про своё первое убийство, и про то, как действительно встретил Анатолия, ведь в тот день я избавлялся от улик. Но какой был в этом смысл? Зачем раскрывать всё то, что я хранил годами? Ради человека, который хотел меня изнасиловать и убить? Ради мужчины, который трахал меня в зад и заставлял скулить в подушку? Ради того, кто единственный в этом сраном мире заставил меня почувствовать, что я живой. Та жизнь, что когда-то заставляла вдыхать полной грудью, ощущать все эмоции и страхи под своими пальцами, пропускать через себя. Я давно разучился чувствовать. Я был уверен, что не могу плакать. Но когда понятой записывал с моих слов каждое моё преступление, с меня словно сдирали заживо кожу, щёки жгло непонятной болью. Я просто надеялся, что он поймет. Когда узнает. Когда увидит, что я сделал. И, может быть, в той серой камере, куда меня поведут, мне будет легче дышать. Я опущенный пидор. Я убийца, которого ждала холодная скамья. Я на голову выше того сброда, кто скажет мне, что я ничего не понимаю. Я всё чувствую. Но я никогда не убегу от своей сути быть тем, в чьих руках находится чья-то жизнь.