По ту сторону взгляда

Дождь моросил мелко, как будто небеса сомневались, стоит ли им плакать всерьёз. Сеул в такие вечера казался особенно чужим — серым, уставшим, бесконечно повторяющимся. Машины гудели в унисон, неоновая реклама рябила в глазах, а зонт в его руке скрипел при каждом шаге. Чонгук выходил из агентства поздно. Репетиция затянулась: новые движения, обсуждение концепта, шутки с мемберами, притворная бодрость. Но всё это было до тех пор, пока он не заметил её силуэт — снова. Она стояла чуть поодаль от главного входа. Не слишком близко, чтобы охрана сразу обратила внимание, но и не так далеко, чтобы остаться незамеченной им. — Она здесь, — спокойно сказал один из охранников по рации. Чонгук не ответил. Он просто смотрел. Каждый раз, когда он видел её, в груди поднималось странное ощущение: смесь раздражения, тревоги и, почему-то… жалости. Она ничего не делала. Просто смотрела. Молча. Иногда с блокнотом в руках, иногда просто так, под дождём или солнцем. Она не кричала, не подбегала, не нарушала границы в прямом смысле. Но она была. — Пойду сам, — бросил он и пошёл прямо к ней. На этот раз она не отвела взгляд. Только чуть глубже натянула капюшон, как будто хотела спрятаться, но всё же осталась стоять. — Снова ты, — тихо произнёс он, остановившись в метре. Юна чуть вскинула голову. Под глазами — тени недосыпа, на губах — трещинки. Ветер растрепал мокрые волосы. Но взгляд… взгляд был всё таким же — глубоким, цепким, как когти. — Прости, — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты злился. Он не злился. Уже давно. Злость ушла где-то между третьим и четвёртым «случайным» появлением на его пути. Осталась усталость. И вопрос. — Почему ты здесь? Она замолчала. Секунды тянулись долго. Где-то рядом проехал автобус, заливая улицу светом. В этом свете она казалась маленькой. Потерянной. — Я просто… хотела убедиться, что ты в порядке, — наконец выдохнула она. — Ты меня не знаешь, — мягко, но жёстко сказал он. — Я… знаю тебя больше, чем кто-либо, — срывающимся голосом ответила она. — Я знаю, как ты морщишь нос, когда злишься. Как нервно постукиваешь пальцами по бедру перед выходом на сцену. Я видела, как ты уставал. Плакал. Падал на колени после выступления. Разве это не знание? Он кивнул. Не в знак согласия — скорее в знак того, что услышал. Что понял, насколько глубоко всё зашло. — А что ты знаешь о себе? — спросил он. Она замерла. — О себе, Юна. Кто ты без меня? Кто ты, если я исчезну? Эти слова ударили сильнее, чем любой крик. Она шагнула назад. На лице проступило что-то похожее на страх. — Я... не знаю, — призналась она. — Но мне страшно узнать. В воздухе повисло молчание. Мимо шли люди — обычные прохожие, чужие судьбы, чужие жизни. А между ними стояли двое: айдол, привыкший к обожанию, и девушка, которая зашла слишком далеко в своём восхищении. — Мне тоже иногда страшно, — сказал он. — Но я не ищу спасения в чужой тени. Она смотрела на него. В её глазах впервые мелькнуло что-то новое. Не фанатичное. Не влюблённое. Просто… человеческое. — Уходи домой, Юна. Найди себя. Пока ещё не поздно. Он развернулся и пошёл обратно. Не оглядываясь. Не проверяя, стоит ли она всё ещё там. Но в глубине души надеялся, что нет.