и Сицилия недалеко

Наши радости так похожи на наши печали, что порою и отличить их трудно...

***

Его сейчас воротило даже от самого этого «Джонни», звучащего как нечто точно делящее границу с дурацкой, дразнящей детской насмешкой и ласковым, нежно-приторным именем-прозвищем, звучащее как самое теплое и родное от какого-нибудь близкого человека вроде матери или даже какой-нибудь нянечки, коей по правде совсем без дела для него, которая гнется лишь за небольшие гроши от семьи — не лучше первого, в общем. И выглядел он как никак по-своему нелепо вылизанно. Особенно сейчас: строгие налаченные туфельки тянут вверх свои молоденькие носы, не успевшие еще сноситься, пиджак обязательно не в цвет строгим брюкам офисного кроя, рубашечка с пышными воланами, самая чопорная, какую он мог откопать, и, конечно, на последок, — опухшая кое-где, но все же сухая своими углами физиономия и стоящие по команде пряди волос на затылке, все в растрепку. Если где-то парочку лет назад его еще было можно обозвать, например, панк-роковской версией Бетти Буп, то теперь, скорее, Джонни Тандерс неслучайным образом вновь обратился (безусловно в наиболее очерненном его представлении) в эдакого нескладного, дряхленького выпускника Ньютаун Хай Скул, Джона Энтони Гензале - чужим, заостренным и наперевес с бейсбольной битой. И все, наверное, его так или иначе пугались. Но все-таки, он до сих пор мог сказать себе в зеркало «Ну здравствуй, Джонни. А ты-то совсем не взрослеешь, ага, нарколыга косой!?» и все становилось ясным. Вот же он, абсолютно полностью настоящий, один в один Джонни! Действительно человечина из крови и плоти да с одним только страданьем - нужно делать ноги отсюда прочь. Искусственное освещение в номере отеля щурило глаза и заставлял виски пульсировать, голову звенеть и греметь от непривычки к такой яркости. Еще, правда, немнжко приглядеться, подышав мутным пятном на стекло — и вот, кривая губа его задергалась, как и один прищуренный глаз, а зрачки большие-пребольшие, сейчас склеры, кажись, вовсе почернеют. Весь помятый и весь кривой. Так не делается. Только тяжеленный чемодан еще наполовину собран и на кровати ждет своего времени, а Джонни в беспорядочной своей голове прогоняет «вот сейчас нужно его собрать, этот чемодан, потом позвонить старикам и моей Джули... А потом я сяду на такси. И в самолете буду много писать. И не думать ни о чем больше». Он смотрелся жутко прилично, такой разваленный джентельмен (только слегка!) , можно ведь было позволить ему, как культурному человеку, наконец выбраться из этого прогорклого, увядающего в грязном воздухе фабрик и горящих бомжовней штата? У него были причины. Обозленные, больно и яро толкающиеся и требующие последних денег. А в Сицилии его ждут с милостями любимые Джулия и малышка Джейми, дома, где Джонни наконец окружат нежностью, а он сам станет тише течения воды в Миссисиппи. Магия тройного «-Дж»... И сначала он навестит этих престарелых — в прочем, как и он сам, — но добрых никогда еще не бывших прежде товарищей во французской столице. Как мило! Париж — город любви на Сене строился вовсе не для панков (и ненавидел Джонни этот проклятый ярлык), но сейчас Тандерса с его желанием побыстрей отмыться начисто ото всех чудовищных грехов, не заглядывая в храм, более реалистичным способом, это и магнитило. И он пообещал завязать напрочь... А стеклянные баночки, звенящие на дне чемодана все равно дважды проверит. Он пихнул бы еще чего гадкого в гитарный чехол, но таможники вусмерть страшные ведь там попасться могут, остальное спихнуть на лекарство в конце концов не составляло труда. Шаткий, но менее боязненый, он подойдет к этой стойке регистрации и наберет заученые телефонные номера. Джонни раньше никогда лучше не знал, что делает.

***

Даже низкие, серые, покрытые пригнанной ветрами пылью склоны-горы, тянущиеся поля и однотонное темнеющее небо порой казались такими интересными из иллюминатора, точно расписные искусства, особенно когда с высоты видна планировка квадратами сразу нескольких городов и крохотные вспышки света представали заместо высоченных фонарей и электростанций. И кроссвордик, и записная книжонка валялись на складном столике-дощечке порой без дела, а Джонни витал в облаках глазами и мыслями. Не хотелось, знаете, тревожиться о неотстиранной от алых отпечатков всякой рубище или о начавшей именно сейчас ныть от боли переносице, на которую, между прочим, нехилый удар прежде пришелся. Ничего не должно было испортить его положение теперь. Джонни Тандерс сбежал и стал свободен. Все-таки он пробует что-нибудь, да записать наконец за эти часы, хотя на ум приходит лишь чуть ли не из глубины сердца что-то вроде "спасибо ему, ему, ему, ему, ему, ему, ему и ему за прекрасное время и честные уроки, а остальным желаю худшего!". Он вспоминает с радостями разных приятелей со Штатов, Королевства, кого-то с Германии и даже с далекой Скандинавии. Больше всего припомнил он того северного Твигги, все время за Баторсом когда-то вязался, а еще давней своего буйного, выворачивающего наизнанку своей дуростью Джерри, теперь тоже отчасти северного. Полюса, однако, у них поменялись еще очень задолго до Швеции, но Джонни и так не переносил более о нем вспоминать. Как самолет набирал высоты, так и облегчалась его потяжелевшая за годы душа — душа, с корнями обращеная к Европе, где его обязательно ждут не дождутся. Ну, Стив и Джейми точно обещали, что так и есть! «Лети, здесь-то ипотека в пять круассанов, мы еще не просветили в панковское дерьмо всяких дамочек на Плас де ла Конкорд... без тебя скукотень здесь пиздецкая, знаешь ли, ma poupée».

***

Его встретили с зазывным «ой, чего-то расклеился ты, Тандерс!» (никто из прохожих даже при этом не выглянул косо из-за плеча) в уже не очень-то и новомодном Шарль-де-Голль, стоило Тандерсу только выйти в сторону приаэропортных стоячек, и, конечно, он сразу закурил, баюкая помятую сигаретку меж скривленных в ухмылке губ. — Посмотрите на придурка этого, такой тише мыши, будто не узнал! — разводил ручищами Ди Ди, аж плетущемуся рядом Стиву чуть в лобешник здорово не влупил. Они оба почти сбили Джонни одним только ветерком от резких рывков к столику уличного кафе типа «на вынос», а потом загоготали в унисон, как мальчишки — самый невысокий громче всех, а изо рта дым облачками. — Позвонил ты поздно, Дуг меня и так, и этак вертел, кха-ха-ха... А потом я больно свалился, а он на меня вещи кидает... — усмехался почти по-старчески Баторс, тыкая Рамона в плечо, а сам от хохота шаткий до ужаса, это хорошо, что Джонни еще его с самой сильной заботой за лацканы придержал. И вот они, добрые. И немного старые. Может, Франция меняет кого-то внешне или исключительно для общественности, но на им подобных правила не действовали во век. А было бы лучше, наверное, а? Слепило мартовское солнце ярче всего, куда пуще подсвечивая светлые, чуть ли не свежепобеленные здания, походящие больше на упрощенные и маленькие замки в стиле древнего «Барокко», прямо как в облюбленной семьей Гензале Италии, конечно, до нее-то недалеко совсем — пройдешь заросшие зеленью нимские скалы и вот уже через дорожку старенькая провинция-Алессандрия. А кудрявый дымок от сигареты все плыл, плыл вверх к синему-синему небу, Джонни все осматривает, приглядывается в лица одиноких и ходящих парой парижан в разноцветных шарфиках и искусных шляпах, в кардиганах и пальтишках на подвязку — вот это картина! И всем на удивление через чур начхать на таких беспорядочных, грязных презренников, коими они втроем со своими группами являлись повсюду. А здесь гляди, как спокойно — гуляют с детьми, хоть и не улыбчивые, культурный дух чувствуется и со стороны, и вот, Тандерс уже воображает, как держал бы за маленькую ладошку свою Джейми, гулял бы средь застроенных торговыми крепостями бульваров и все казалось бы ясней некуда. — И как дела у вас в районе таком интересном? Типа как пятьдесят третья, а? — спрашивает обмякший под солнцем на спинке резного стульчика Джонни, явно намекая на плоскую такую, заезженную шуточку. — Прекрасный райончик! - слегка возмущается Ди Ди, — едва центр, соседи добрые, и не беда, что всякие там, тц... а ты до какого? И у Джонни изо рта уже почти вырвалось вот это «да я немножко..» или же «ну, на недельку, может...», да он чего-то призадумался, опустил голову и начал разглядывать получше свои острые туфли под столом. — Как пойдет. Не знаю. Как пойдет... Это же не Франкенштейн-Нью-Йорк..! Трое черных макушек в почти однотонных деловых одеждах, как и подобалось, на такси отправились до центрального района, где бары, модные рестораны и бутики теснятся друг ко другу вплотную, а людей там проходят еще больше, чем Джонни видал в здешнем аэропорту. На маршрутке решили не ехать — Стив упрекнул, что там много русских эмигранток, которые, видимо, после революции так и не поразъехались и продолжили плодить тут свои новые угрюмые поколения. На такси ехать часок — Стив за троих все-таки заказал в том кафе выпивки, которую подавали. В дорогу по привычке. Ипотека в пять круассанов, кстати, была стыднейшей ложью - чуть ли не в центре оттого народ был благодушен, что могли эту самую ипотеку здесь даже не в теории себе позволить. Но это мелочи, а потому, что Джонни из привычки крестился, и, складывая шаткие от эдакого прожитого вот-вот катарсиса ладони по-молитвенному, благодарил это затхлое ядовитым дымом небо, эту удобренную смертью почву, этого кого-то там высоко за солнцем и облаками (хоть и едва верил) , но благодарил, что как раз таки в последние чудовищные его дни в этом страховитом после будоражащих случаев отеле, под его вещами в чемоданчике оказались нетронутыми отложенные купюры. А то до раскраснения стыдно просить старых приятелей о взятке, это на столько же очевидно коими были все благие стремления Джонни - он со стороны даже начинает казаться славным мужчиной. В их небольшой квартирке с кое-где разодранными обоями и расписанными внезаконными кличами стенами, Гензале, проходя поглубже, чувствовал такой странноватый уют, словно проживает не самый гордый, но страшно пестрый красками и моментами отрезок своей жизни заново. На столике у подразорваных зановесок даже стояла ржавая чернильница и целая размусоленная стопка исписанных вдоволь листов, а под и за кроватью виднелись бутылки из разноцветного стекла. Запах по-знакомому своеобразный - душная старинная техника плюс медикаменты, но присматриваться к источникам времени еще не было, да и все было ясно изначально. Кухонька, своего рода loggia, умывальная, ну и зал-территория «твори, что вздумаешь». Очень неплохо и нетемно. — Ну, ты понимаешь, не сори больше, чем вздумаешь, — пробормотал неряшливо Дуглас, запирая входную, — вон, там словарик еще на матрасе, себе возьми, а то мы заблудились однажды тут... Джонни кинул побыстрей свой чемодан да свалился наконец, как цветок поникший, на край матраса - весь согнутый и обмякший, вот-вот же развалится по конечностям. Вдруг все для него потемнело и заныло, завертелось, потянуло, а Баторс-Рамон чуть ли не сливались в одно темное колючее пятно, когда получалось поднять повисшую голову. К нему обратились, встряхивая плечо: — О, ты до сердечного приступа доведешь! — вроде тряс его Стив, по гремящим побрякушка — чщ-ч-щу, трям-брям — спички в мазутном ночном небе загораются, лопаются звезды... Ба-бах! Чщ-щ-ща... хрясь! И взрывается огонь прямо в бедном изношенном позвоночнике, ой-ой-ой... — Больной и не лечится, Джон совсем как не свой теперь, а? Ш-шш-шш... В голове эти ля-ля-ля, те ш-ш-шшш... Недолго, хорошо. Джонни гладит простынь и промаргивается, как ему неловко! Только этого ужаса ему еще не хватало! Теперь только лепетать все эти ой-ой-ой... Гудят-гремят кротовые проходы метро, почти слышно, как голодающие крысы скребутся у стен, а снаружи Нью-Йорк пустеет и тает под огненным солнцем, разлетаются стонущие небоскребы в дуновениях ветра и внутренние районы свалок, отчаянных стариков и животных затапливает гудзонское половодье - чщ-чш-шш... Тихо и нет никого, нет ничего. Джонни давным-давно не там, нет, даже не где-то рядышком, он должен был покинуть этот материк или все эти головные колокола его оглушат! Он просыпается в поту, уснувший на студии, он раскинулся на полу своего номера, колеса крутятся, вертятся, а потом турбины начинают жужжать и он ничего не помнит и не видит. Только его трясет и колышет что-то, вот бы это не было... Все дурно, дурно... Походит на прежнее. — Извиняй, с тобой чего-то не так, вот и пришлось... — застенчиво мямлит Стив с баночкой в одной и со шприцем в другой - кха-ха... полечимся тут. Джонни оглядывается, начинает впрямь видеть и говорит: — Ну да. Чего теперь, м? — осматривает он двоих — знаю, в больнице светлей и культурней, я был там разок... — Там и оставался бы, — бормочет с другого конца Ди Ди, — а у тебя.. ...Они достали лучшую выпивку и дешевую быструю еду, сели у окошка и попросили Джонни что-нибудь напиликать чего-то на своей гитарке. Пока Тандерс воспевал простенькие ноты тонким голоском и перебирал немного неряшливо струны, Баторс прикалывался как мальчишка, даже откидывался на спину и закрывал будто блаженно веки, а Ди Ди ужасно прихлебывал и кружкой с ложкой делал звяк-дзынь. Кратко говоря - время у них начало протекать прекрасней некуда. Джонни что-то вычурно шкрябает в до мажоре ногтем по струнам и разливает мелодию, переходя к импровизированному бою, он словно лелеет аккорды, играет звонко, хотя в своей чуть скромной манере, напевает всякие «уу-ху-хуу-уу...», впрямь колыбельную, а эти дзынь-вяк оказались неплохим аккомпанементом. Он играл, посматривая на людные освещенные улицы под рыжеющим небом из окна. — Кстати, Джонни, а альбом? Наркоманские нежности, гляди? — спросил по музыкальному Ди Ди, подстрекая. Тандерс успел отпустить только последнюю ноту соль: — Продолжу писать, как приеду в Сицилию к Джули, — задумавшись и почесывая затылок, ответил он — в Париже мне нравится, хочу назвать его как-нибудь по-французски, знаешь... Стив пробормотал что-то длинное с «гх» и расхохотался на всю кухню. — Говоря о chérir, - продолжал Рамон, через чур напыщенно для себя прохрипывая «р», — Джерри-то своего не забыл? Ну, кто он там тебе... знаешь, Майк Стиву хоть о своем существовании напоминает, шлет свои христианские открытки — Стив проснулся в «агам!» — а вы? Неужто плохо кончили, а? Джонни, как в ступоре, стеклянно на него глянул: — Чего? Ты что несешь, с Хартбрейкерс и всем дерьмом покончено, мы не... Ох, да что же теперь! Пестрыми клочками воспоминаний Джонни почти клялся, что вновь оказался на догнивающий второй десяток лет моложе, со своим долбежно-выпендрежным видом и смазанной побелкой по всему лицу, весь угловатый и замурзанный, резкий, как прыск чернил из перьевой ручки на свежую бумагу с ужасным скрежетом. Они на пару с Джерри, похоже, и были подобны кляксам, брызгам - жутко непостоянные, всегда появляющиеся вдруг и не к месту и тем не менее, они находили себе уголок, отреченные от всех остальных. В перерывах на студии, в номерах отелей, за кулисами и в самых тихих районах затхлого Нью-Йорка, как в созвездиях — звезда Тандерс и звезда Нолан не могли отказаться друг от друга, даже когда остальные звезды распадутся в своих взрывах на чернильном небе, посыпятся мерцающей крошкой. Джерри казался для Джонни такой неотъемлемо важной фигурой в своей злополучной жизни, что у него просто не могло возникнуть и мысли о другом выборе. Джонни из кожи вон лез, ругался с собой и отчитывал, чтобы Джерри, — о, подумать только, — наконец похвалил ему «ага, вот так Джонни, да ты превосходишь даже меня!», будто Нолан был его отцом-учителем, это все получалось так странно! Однажды у Джерри появилась новая привычка — даровать легким таким поцелуем обе щеки Джонни каждый раз, когда у того выходило все как следует. Но вскоре проблемы Джонни со шприцем, которых за пару лет до этого, кстати, не наблюдалось, обострились слишком сильно и Джонни заявил, что хватит с него этой бурды. А Джерри совсем его не понял. Ну, неподробно говоря, они непонятно и страшно поругались и пообещали друг другу больше никогда не соприкасаться. А на следующий день Джонни плакался кому попало в коленки и вопил только «ну где же Джерри? У-ху-ху-ууу... Верните мне моего Джерри, я не могу без него жить!!» И пускай их дразнят «самой фиговой невзаимной влюбленностью»... И оставалось им только размышлять, было это все дело рук дикости, свободы и препаратов, или лучше вообще даже не заикаться... Джерри набирал старый номер Джонни и слал ему письма, пока не получил ответ, на самом деле полный сомнений и неуверенности, но один лишь факт того, что Джерри помнил, не забыл, все еще любил и даже хотел встретиться, Джонни никак покоя не давал, и, даже после тысяч мысленных «ты - теперь просто ужасное воспоминание, ничего больше не значишь!» при каждом звоне телефона, Джонни не мог в конце концов противиться. Они играли, как настоящие мятежники своего времени, забирали непроглядную толпу фанатов и были готовы забыть все обиды, а потом Джерри вновь бессовестно, без капли стыда, покинул его в холодной Швеции. — Вот и все! Прощайся со своим уволенным барабанщиком, Гензале! Джонни тогда подумывал выскочить прямо перед этим такси, но остался, как вкопанный и просто провел половину ночи не уходя с места отъезда его Джерри. Но Джонни Тандерс вырос и, как ему и следовало сначала поступать, считал о Джерри лишь плохо, а в каждой своей зависимости мельком обязательно раздавал ему по обеим щекам оплеух, а как же иначе! Для Джонни это все равно, что вспоминать детство, наполненное всем плохи в излишке. Мужчина теперь хворает с каждым днем сильнее, спотыкается о свои ноги, плетясь по самой ровной плитке, он стал до неузнаваемости пуглый ото всех стреляющих копьев перед его глазами и видит искры-блески, когда становится вяло, изнеможденно пытатется ковылять. Джонни рухнет ежедневно. —Ты о нем и слова больше не скажешь, — перемещается со своего места Джонни под закатным свечением — Ты же не знаешь и капли сути! Стив немного напрягся, глядя на этих двух — они были похожи на двух котов, выгибающих спины перед дракой. — Ты просто ведешь себя неверно, Джонни! Представь, как было бы обидн... — Ди Ди запнулся перед воздухом от резко поднятой гитары Джонни. — Ну вас на хуй! Проспись, Дуглас , храни тебя Господь, ты иногда несешь натуральную херню! — Ты, блять, никогда не заикнешься больше о Джерри, о том ублюдке! Никогда!.. Это был слишком чудной вечер. Эйфелева башня-длинноногая краля по наступлению полночи целуется с выгоревшим небом, вещает часы по радиотелеграфу и разговаривает с летящими стаями птиц, с выточенным из свинца мерцающим месяцем, с серебряными ракетами и пламенеющими звездами. Тук-тук — бьет молоточек. Башня вздыхает, стонет и гудит. Диковинно-то как за этим наблюдать! Джонни тяжело дается уснуть в одной со Стивом койке, он вздыхает, стонет и гудит. Ему снились рыжие обстриженные локоны и стуки барабанов в гараже. Солнце восходит, истыканный вороньими клювами разум Джонни рисовал перед глазами всякое, от чего стопорилось тело и онемевали ноги, в прочем, не первые дни — еще в Орлеане, черт бы его побрал. Было это самое изысканное похмелье или же проделки от иммунитета, все чувствовалось тянущим и тяжелым, гудение под ухом возрастало в целостность огромного трансформатора и по ушам стреляло так, будто плоскогубцами кромсали электрические провода, какие нависают под крышами кучных многоэтажек. Его отпускает и он поднимается на локтях, чтобы раскрыть занавески, от них все кажется темными пятнами перед осоловевшими глазами. Джонни смотрит на людей с улицы, чтобы не чувствовать себя совсем лишним. — У них же морды все обиженные, — мямлит сбоку Баторс. Джонни все таращится. Да правда что обиженные, судьбой обойденные, ходят в своих кардиганах цветных, а на лице кислая мина взорвалась. Парижане костыляют сгорбившись и тычатся презренными глазами тебе в лицо, с обрамленных резными парапетами в кружочках, пиках и цветочках (вычурно же!) балконов взирают старики с трубкой и старухи с ликером в своем кофе, а ведь вчера-то по-другому было, среди них, видимо, кроме «всяких» и старых хрыщей никто не водится, ни одного ребенка или женатой пары. Джонни так видел своими большими опущенными глазами и поджимал тонкие губы от сочувствия. От вчерашнего он мало что помнил, но чувство такое странное, не пойми какое по вкусу осталось и неужто эта чертова башня всему вина. — Ладно, я знаю пару хороших мест здесь, на метро пол часа ехать. Только придется ни с кем не разговаривать там, еще и заведение такое... — предлагает Стив, поднимаясь из одеял и позвенивая стекляшками в ногах. — Разговаривать нельзя? — Запрезирают. Тут ничего земля и лет двадцать назад не видала, думаешь, сколько всяких -le осаждали нас, а? — Да ну. Джонни не верилось — он же сам обыкновенный как водка с водой два к трем, а Стив — стопроцентный жгучий спирт, на вкус и на запах опасно-жгучий, а тут-то он себя развести вдруг решил, ну быть не может. Таким спиртом дезинфицируют медицинские приборы и руки в больницах, а не люди пьют, не самоистязательство ли? Но с ним напрямую о таком не поболтаешь, Стив же отнекиваться будет или весь этот разговор в грязи и неразберихе свалит, потом лишь тупо глядеть сквозь прорези пальцев над глазами. Ди Ди усвистал к хозяйке в другой район ни свет ни заря, при том еще до этого заявлял, что эта дряхлая клуша собирается повышать аренду на сотку франков. Но это скучная бытовуха. С Джонни они решили брать по триста, ну или полтинник доллара. У Джонни в голове стреляет боль то ли утренняя то ли вот эта перманентная, от которой прошлым днем он чуть в обморок не повалился, а перед глазами так и плавали темные пятна. А еще такое чувство, словно из кишок мешают огромной ложкой лапшу, как кастрюлине, такое чувство, что он вечно вмазанный и прожилки на шее связываются в узлы крепче морских. Стив не хотел особо перед ним лебезить, но и без присмотра не оставлял, раз уж складывалось столь гнусно. — Вы пишете чего? —указал Джонни на кривую стопку исписанных листов рядом с чернильницей. — Я пишу от балды, Ди Ди хочет собрать группу. Говорил, что хочет с тобой записать, но черт его знает. Могли бы попробовать. — Я хотел начать писать в Италии, хотя... Ну, я мог бы помочь с парой записей, знаешь, не помешали бы деньги. Звучит как херня, да. — Ну начни сейчас или переделай свое старье. Джонни глянул еще раз на этот стол у окна и про себя усмехнулся с того, что там и правда стояла чертова чернильница, а в стороне пара перьевых ручек. Прям как из книжки. И все же, Джонни неуклюже подкрался ко всему этому писательскому добру, мусоля бумагу и вытягивая один нетронутый лист, ну, может с парой мутных штрихов. Тандерс впервые в жизни вообще берет эту перьевую ручку меж пальцев, но обещает себе, что должно выйти красиво, грациозно. Джонни макает кончик в чернильницу и неуверенно подтирает каплю о керамическое горлышко, сгорбившись над листом, он первый раз касается ее поверхности пером, выводит кривоватый узор от дрожжания ладони и вытаскивает из разума отложенные надолго строки. В мутноватом все еще сознании Джонни начали всплывать первые странные воспоминания за вчера, перебитые алкоголем, и, наверное, какой-то еще дрянью. Здесь все нежные выражения и добрые слова под развязный мажорный перебор гитарных струн какого-то черта начали цепляться за одно это проклятое имя Джерри! Будто он снова к нему прицепился надоедливым репейником и всюду за ним следует как и тогда, но Джонни больше не может ему это позволять, так не пойдет — у Джонни семья и давным-давно независимая жизнь, а Джерри вечно был как надзиратель и строил из себя такого важного, строил из себя чуть ли не отца... и Тандерсу было бы лучше, не появляйся это рыжее пугало вообще в его жизни никогда! Шаткая и трясущаяся, как лист на ветру, рука Джонни норовила вздрогнуть и устроить грохочущий беспорядок на столе от судорог, когда он еще совал перо в держатель - будь это от общей его болезненности и дефектности или же от того, что даже переписчики эдаким старинным раритетом за пожалуйста не пользуются, только хранят где-нибудь на лично обустроенной полочке, полной еще какой-нибудь антикварно-стариковской туфты. Однако он под нахмуренными бровями тягостным взглядом ее укрощает, сосредоточившись на всю возможную мощь. Джонни не заметил, как бумага перед ним расцвела в растекающихся кляксах и пятнах, измазывая себя в разводах чернил, стало дурно вновь, как вчерашним вечером — еще можно было оценивать время вот так, — на языке народился горький привкус угля, в момент эти чернила глубоко забились в слабенькие вены Джонни под его полупрозрачной кожей, кровь его словно сгущалась с каждым ударом пульса в висках, все хуже добиралась до головы, перемешивалась с этой бывалой растертой жижей, шествовала меж сажевых кустов и распускалась цветным бутоном розы. А Джонни все охает и негромко про себя стонет, как небоскребы за окном — когда же он стал таким беспомощным, как негодный на целую жизнь старик, с дряхлыми иссохшими конечностями и хрустящими челюстями, непроходящими болями? Не хватало только варикозной язвы на узкокостной лодыжке наряду с ослабевшей потенцией. Подобно срубленной сосне, он обмякше валится с грохотом мебели и шелестом листов, пачкаясь в пролитой на молочную рубашку чернильной жиже. Теперь Джонни и сам был вовсе как заляпанный лист бумаги, может даже хуже, чего уж там, Джонни Тандерс и прежде рушился, как ржавое ведро с гвоздями, пробитое насквозь забытое корыто с одной лишь оставшейся гнилью вокруг себя. Все высоченные деревья в непроглядном изумрудном лесу теперь с насмешкой возвышались над ним, шелестели язвительно на ветру друг с другом и грозились заколоть своими тянущимися во все стороны кривыми ветвями-сучьями, а пришедшие лесорубы желали поскорей только распилить его по частям еще пуще, превратить в тупое полено или вовсе в бесполезные опилки, в перерабатываемую рухлядь. Стеклянные, переливающие свет осколки впивались в его полупрозрачные, подобно полым пластиковым трубкам жилы, проливая смешанную с разноцветным поблескивающим бензином мутную, точно из лужи, воду. С каждой царапиной лишь хлеще несло душной вонью различных ликеров и медицинских препаратов, горючих жидкостей и растворимых до чудовищной кислятины шипучих шашек, такого ему удавалось добывать повсюду — его словно корнями заковывало в жесткие объятия желание без остановки пытаться себя погубить, при чем не полностью осознавая, как сильно это ему надобно. С этой проблемой часто казалось, что мозговые клетки окончательно отмерли - чудное и непривычное, едва ли не царственное озарение являлось в самый катастрофический момент, лишь на долю момента, а затем, вдруг, словно что-то громоздкое швыряли в окно и со звоном и треском владение разумом как стекло разлеталось и сюда, и туда... Цвета пейзажей вокруг пестрели и мазались перед глазами, как на негодной пленке, звуки топота и различный грохот за стенкой или на приличном расстоянии ощущались, будто грохотали и топотали прямо в черепной коробке. В виски пронзающе стреляло изнывающим звоном, конечности до боли начинало знобить. Дефектный, непоправимый — истеричным звонким голосом ему стучало в черепушку, точно шиферным молоточком. Джонни представлялось на уме лишь невысокая изящно сложенная, но размытая для взора фигура, он не знал, была это и в правду она или же нет, но точно знал, что эта фигура вожделела всех его честных мышлений.

***

Стив спохватился за него сразу же. Заключил в свои ручищи, но Джонни скользил из них и выныривал, пугался, что его, как одичавшую скотину, собираются болезненными способами утихомирить. Но Стив был на худой конец со сглаженными углами, много ругался и бурчал, но укладывал Джонни обратно в постель, похлопывая его по исхудалым щекам. Рамон окрестил своим пьяненьким присутствием вновь, шурша в прихожей: - По тридцатке!

***

В центре, как и положено, молодые леди, скинув модные перчатки, болтают сигаретный дымом, прижавшись к невзрачному столбу, к узористому фонарю. На площади можно было было набрать целую сумку профитролей, свежих запечатанных книжек и еще какой-нибудь дряни вроде дорогих броских тряпок. По истинной удаче можно было услышать духовые торжествования джазменов из-за стен по-утонченному устроенных ресторанов, а еще какой-нибудь шественник точно дергал бы подобие блюза у какой-нибудь светлой башни на своей гитаре. Ну, скучно в Париже, то есть. Ди Ди вспоминает про свои всплески вдохновения, валяющиеся по комнате, упоминает про жену и плюется через плечо. Стив рассказывает про близлежащие студии, последних финансах и сгибается, чтобы втоптать тлеющий окурок в канавку ровной плитки, где он прижжет цемент. Джонни, наверное, давно вверх дном перевернул и разворотил свою кучу сентиментов, по крайней мере, он старался не произносить мысли вслух про все насущное, делать вид, что у него не сидит обезьяна на спине, не впивается длинными когтями-наконечниками копьев ему в плечо. Просто навалились все ужасы жизни разом, Джонни каждую мысль не по воле обрывает и все решить не может, бежать ему, рассекая ветер или пластом лежать, погружаясь в зыбучий песок. Дела до внешнего не было, а корни оттуда растут. За каждый обнаруженный в себе сентимент нужно было нести ответственность по крайней мере потому, что они влияют на благополучие окружающих в меньшей или в большей мере, но разумная личность по обыкновению лишней ответственности лишь сторонится и стремится ее загнать подальше в угол, так, чтобы как можно дольше к ней не возвращаться. Было бы очень хорошо отвязно ее с себя сбросить, как тяжелые каблуки после тяжелого будничного дня на ногах, легким незамысловатым движением стряхнуть, как серый пепел с сигареты в блюдечко с каймой, но чем больше вертишь это мысленно вокруг своего пальца, тем ленивей и слабохарактерней предстаешь перед собой, походящий на кривое размытое беспорядочно отражение в зеркале под неестественным светом, которое словно так и рвется осветить все несовершенства, и, оглядывая свой безобразный внешний облик, начинает и вправду вериться в духовную непредназначенность совершенствовать себя и перегоревший стыдный мир. Джонни мог бы сыграть изящную, прекрасную музыку, гипнотизировать торжественными аккордами, заставить воспоминания и истории обернуться в стихи и ноты, ему в своем одиноком омуте не составит большого труда из всех нападок, из всяческого порока, из всех ему известных поломанных моралей сотворить порочное искусство, грациозную россыпь разноцветных осколков бутылок, тяжкое, полное тоски вздыхание в легендарную коллекцию записей, его вдохновение не жаждало бы чьей-либо поддержки, Джонни сам себе и солнце, и небо, и земля — вырастили так. Джонни раньше всех узнал, как отбиться от недорослей-обидчиков из школьного двора, раньше всех узнал, какого кусать кормящую руку, каким был холод выкидного ножа под широким кожаным рукавом, Джонни словно сам Господ тыкал в лицо, что он — земная мерзость при объятиях заброшенной церкви. Вылезет если из расщелин и потемков Вавилона образ блудницы, неистовство с улиц затрещит, конечно, взбредет плясать танец конца света, что же сама не счахнет, на то раз пошло, совратительница? Изошел проклятый ее змий, выпучил свои семь пар злобных бесовских глазий, народ в страх вгоняет. В пурпуре, со златым кубком несет свой отвратный знак распутства, пораскинувши плечами, она горланит о мирской кончине, о неотвратимом бедствии. Глубоко в грудине от электрических ревов гудело и сотрясалось. Это совсем не новое ощущение, но затерянное, оставленное в далеком углу, будто могло когда-нибудь вновь пригодиться или хотя бы напомнить о предназначении прошлого, пристроиться рядом и по-товарищески упокоить ладонь на плече, с таким непринужденным, но весомым «а вот помнишь, как..» И так это всегда было отвязно! Где ничерта никому не принципиально, можно закинуть ноги в изношенных самодельных платформах прямо на стол со свей этой кнопочной аппаратурой и там же что-нибудь гадкое в себя втягивать. Такое положение можно было любить и ненавидеть одновременно в зависимости от внезапных припадков радикализма в том или ином ключе. Все крайне темное, гиблое, скверное и пошляцкое лезло изнутри, из-за спины обнимало за плечи и прижималось, вдыхало запах самой души и считало, что сможет помочь сохранить жизнь, придержать невзгоды и встать перед скоростной пуле, пока будешь в недоумении и полусознании прятаться за его спиной. В туманной колодези сознания Джонни видел отцовский образ. Бесцеремонно и по-знакомому безбожно, побитые костяшки с шершавей темной коркой вновь фантомно проскользили по его сухой, почти безжизненной коже. Нежно приземлялись, трепетной родительской заботой утешали, стремились утихомирить после стыдного всплеска ненависти и горечи, дремлющей совсем тихонько под боязненной и робкой фланелью. И Джонни они кажутся милыми, ему теперь все мило: розовая надрывающая полосочка под носом, которую они делили на двоих, налипшие по всему лицу черные волосы от злобных горячих слез, стеклянным потоком умывающих его гримасу-гравюру из противоречий. Это все равно, что лепетать приторные «поехали ко мне вечером», «мы можем сгонять в тот расфуфыренный ресторан вместе» своему заклятому врагу, или, еще хуже, болтать часами в трубку с ним, болтая тонкими ногами на жаккардовых подушках. Коротенький полушубок весь пропах вонью перегара. Он собирал краткие всхлипы и прогорклые остатки дыма, которые приторно и неприятно оседали в горле. Под телом все еще тряслось и грохотало, в окне стремительно пролетал пейзаж полей — словно незасохшую акварель неаккуратно размазали мягкой кистью. Состояние — небрежно и резко чиркнули автоматическим пером, оставив шлейф из чернильных брызг. Джонни медленно, скукожившись, выбирается с кушетки и крадется зверем по шатающемуся полу. В тур-автобусе было принято не тратить электричество, а дневной свет уже давно был занят своими делами, поэтому темно было – хоть глаз коли. Только свет фар вспыхивал где-то за пределами периферического зрения, но ориентироваться помогали звенящие и шуршащие вещи на пути, стоит их ненароком задеть. Длинное тело Джонни упирается в громоздкую металлическую дверищу. Его сотрясает скорость, колеса гремят о ямки в асфальте под его подкосившимися каблуками. Гул и ветер, темный забор из деревьев в темени быстро проносится, как на скоростном конвейере в окне — ночью не спит только роуди, никто теперь не сможет остановить Джонни, бесстрашного, дерзкого, непобедимого Джонни... Разорвав монотонный гул, особенно пронзительно скрипнула кушетка. Со светлым нимбом, парящим вокруг его лица, в белоснежных тканях, изящно ниспадающих по его очерченному крепкому телу, с увитыми венами ступнями Джерри являлся к нему. Чистый, целомудренный как Бог — изысканно выточенная статуя, безупречное изваяние. Это особый эстетический сорт для Джонни. — Что за хуйня, Джон? Снова эта история? Старенький автобус точно наехал на особенно рыхлую яму в эту минуту. Галчонка стукнула по голове громоздким острым клювом собственная мать. Джонни дурно становилось от того, как Джерри давит из себя эту равнодушность. В том, что вдруг Джерри и правда считает его больным. В том, что Джерри, может, был прав, что он поломанный и негодный. Не всегда заботится и снаружи, и внутри. А у Джонни вечные неказистые мысли то и дело блуждали, скребли как кошки, мучали и отражались синими впадинами под владеющими всем его лицом глазами, этими темными омутами. Нолан в них отпечатался по-своему — хочется этот застывший облик скрыть и держать в тайне, оставить лишь для себя, сделать вид, что никогда такое не могло ударить в голову и Джонни действительно просто достиг критической стадии ужасти власвтования после своих препаратов. Для Джонни будто весь мир оказался на грани развала, в этой суматохе он грустен и неповоротлив, жалость из него почти лучится. И жалко его в самом деле, хотелось его благосклонно обхватить и облегчить его тяготы, а Джерри так заебался..! Джонни, в свою очередь, никогда не переставал быть просто Джонни. У него давным-давно не появлялось чего-то определенно своего в смысле обладания: еще до свадьбы все его личные одежды сменились немного заношенными и шитыми по женской фигуре, последние две его гитары были благодушно подаренными в знак признания легендарного таланта... ну и чувства, наверное, на самом деле не принадлежали вовсе не ему. Иногда всерьез можно задуматься, не преследуют ли его бесы. Паранормальщина............... Ну скажи уже что ты ненавидишь меня да а я пойду и сделаю себе плохо очередной раз вот какая жалость я хотел писать тебе мемуары а было бы прикольно если бы я книжки писал а? ...может, Джонни и правда не хотелось ничего, кроме того, чтобы разорить всех, прервать все планы, бесцельно истратить последнюю каплю репутации, убежать (только не в закат) сейчас же только вместе с Джерри - полуромантично-полуненормально, только- Хахаха... Джонни педик Сколько сезонов сменилось, пока Джерри мерзнет так далеко от Франции, Италии? Ну, Джонни уже и не важно, откуда —вместе с невыносимым здоровьем и стыдными ребяческими переживаниями было бессмысленно выбирать, где все это проживать, да и мир словно смешался за эти деньки, вернулся в палеозойскую Пангею. А когда месяцы выросли в годы? Восемь, девять... нет, два, три... — четыре такта! Я говорю, что нужно считать четыре такта, ты снова делаешь какую-то херню! Я говорил, что нам он на хуй не нужен, Стив! - озлобленный вопль Ди Ди разорвал мазаные ноты, глухо стуча по панелям, будто сдерживался, чтобы не настучать также по Джонни, — Достань мне ширево, я не выдерживаю этого... Стив в небольшом недоумении и сомнительном раздражении, в котором мог понять Ди Ди, спустил наушники. Он изможденно вздохнул, по-лошадиному шлепая губами о воздух - признавать то, что Джонни откровенно лажал не хотелось ради морали, но игра и поведение Тандерса утомляло в своей безбожной оторванности от общества и строя, а Ди Ди верен старому порядку и на дух такого не терпит. — нельзя так, Ди Ди, мы ведь тут друзья, — без злобы старался повелеть Стив. Он знал, как это звучит, но среди двух разгоряченных друг от друга сторон он всегда оказывался неприкаянным от своей немного напускной мудрости. Будто Стив один на земле остался здравомыслящим, а то и вообще самым целомудренным демагогом. Не то, чтобы он сам этого хотел, конечно. Джонни скинул наушники, упаковал гитару и молча ушел, а вечером заявил, что уезжает. Тандерс всегда выходил точно, а именно, выбегал на каждой остановке, пока ему не закричат о промахе и не потянут обратно в душный, пахнущий механически, вагон. Ди Ди с ними путешествовать по метро отказался. Пасмурно давило на площади. Всюду возвышаются отбеленные аккуратные муравейники и буржуазно вырисованные торговые пассажи. Шаркаешь рыхленький асфальт, чистую плитку. Хочется, чтобы лихой ветер задувал в самую извороченную душу, содрал окончательно бесполезную изношенную кожу, ну ее. Чтобы дождем с металлического неба смыло напрочь грязищу и нечисть всю. Хочется всю дряблую одежду скинуть, бежать голышом и кривыми ступнями сверкать — пускай лапушки с верхних этажей взглядом проглотят. Небеса-грифельная стружка, картинные строения-гипс сплошной, народ-вырезки с газетных фотографий по случаю какого-нибудь празднования или, наоборот, похорон – кому как. На вокзале гнутся в печатях скрученные мужики, голос женский из какой-то бормоталки вроде рупора, что-то повсюду звенит, толпы хлопочут, локомотивы гремят, угрюмые механики у печатей сигаретки посасывают и ворчат. Тандерс по-французски ни «гх», ни «жэ» связать робел, вместо него вышло Стиву совать голову к стеклышку билетной кассы, за которым сидела девичья опухшая французская рожа. Сам-то чего, скузе-муа. Поцелуй жирнющий шлет. Буквы-то на латыни, а разобрать целостное послание попробуй. Может и правда тот словарь пригодился бы, а то два числа и время все же подсказали. Все равно, что кроссворды решать: оправу с замурзанными линзами на горб носа нацепишь, две колонки испишешь и все, препятствие дальше будет. Джонни, в общем, и французский язык, и кроссворды на душонку свою жахлую не переносил. Таким способом был взят один из самых недорогостоящих билетов — на завтра и с пересадкой, до самой Сицилии. Бог знает, сколько времени прошло с тех пор, как Стив и Джонни возратились обратно. Нет какого-то особенного смысла постоянно считать и складывать время, когда весь день был бессмысленно-монотомным и вел свой путь одной дорогой из дому и обратно в дом. Джонни так и не удалось смыслотворно поговорить ни со Стивом, ни с Ди Ди, да и не очень-то ему хотелось с ними разговаривать. Джонни не находил смысла ни в этих пустословных болтовнях, ни в создании для себя какого-то морального вывода, ни в отвлеченном бренчании на исстрадавшемся за эти деньки инструменте, ни в зыбком тумане сигаретного дыма у окна, ни во сне, когда чужие мерзкий храп и сопение уже застряли в ушах и являлись в качестве слуховых галлюцинаций. Он равномерно колотил пяткой по полу и оглядывал свое временное место проживания с высоты скрипучего уголка кушетки. В сознании промелькнул рваный кусок воспоминания, когда очередь окинуться влажным взглядом дошло до письменного столика. А, ну да, Джонни так и не научился писать. Ну и что же можно сообщить Джерри, чего такого он еще ни разу не слышал? Точно не подойдут всякие сахарные изложения о беспощадно терзающей скуке с тех пор, как Джерри смылся или трепещущие, словом высеченные четко и изящно, послания-размышления о прежней их суматохе. Всего такого Джерри от него наслушался вдоволь еще годы назад. Ох, знали бы его близкие о таких раздумьях! Ну и не надо лучше. Джонни не хочет разрывать свою идеальную семейную жизнь лишь ради потаенных чувств, по какой-то причине вылезающих наружу в самое неуместное время. Он даже не уверен, что Джерри прочтет это письмо. Ну, давненько же смехотворная безнадежность не добиралась до Джонни! И вот, в нерешительности снова оказывается виновато, казалось бы благонадеянное, стремление устранить внутренние конфузы и вычистить из себя всякий грех, нырнуть в долгожданное умиротворение. Усидеть на десяти шатких стульях сразу? Нет-нет-нет... Так ничего Джонни и не отправил. А теперь уже вытягивает упертые о пластиковую перекладину поездного столика и, скрестив в безнадежно-защитной манере перед собой руки, смирно качается под какофонию гудящего вагона и своей опущенной прочь от сторонних лиц головы. Вечно Джонни так мнется, точно смущается о собственном присутствии. Лишь в доме семьи он расправляется и куда чаще позволяет себе улыбнуться, разоряется на обоюдные ласки с самыми дорогими людьми. Как все это далеко! И, может быть, тогда Джонни удастся обратить достаточное внимание на свою смертельную болячку, оставить в дотлевающем прошлом все свои нерасхлебанные смятения и сентименты. Может быть, когда он присядет и раскроет руки для скачущей навстречу ему очаровательной малютки Джейми, с самой трепетной нежностью приберет выпавшие пряди из наспех сформированной для семейного вечера прически Джули и поцелует ее торжественно, мечтая возместить всякий ущерб за такое долгое шествие, казалось, миллионы миль далече. А эти чувства всегда были недалеко, лежали близко-близко к его сердцу.