Тварь грешная

Филомена, обращаясь с молитвой к Иисусу Христу, делая это с глубоким смирением, любовью и благоговением. Её молитва сочетает в себе личную преданность, покаяние и упование на милость Божию. Она стояла на коленях перед иконой, сложив руки ладонями вместе у груди (как в традиционной христианской молитве). А перед началом молитвы осеняет себя крестом, произнося: "Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа." Её обращение к Иисусу звучало как мольба помиловать ее. "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную. Ты, принявший крестную муку за спасение душ наших, приди в сердце моё и очисти его от всякой скверны. Научи меня следовать за Тобой, как следовали апостолы и святые жёны, без страха, но с любовью и верой. Дай мне сил нести свой крест, утешь в скорбях, направь на путь истинный, и да будет воля Твоя во всём. Благодарю Тебя за Твою неизреченную милость, за каждый дарованный день, за страдания, что очищают душу мою. Пресвятая Богородица, ангелы и все святые, молите Бога о мне! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь." В моменты особого духовного покаяния Филомена молилась со слезами. Она совершила грех Грязная, грешная Сучка Она осеняет себя крестным знамением, целует крест и икону, некоторое время пребывает в тишине, вслушиваясь в ответ Бога — будь то внутренний покой, внезапное утешение или мысль-откровение. Филомена воспринимает молитву не как формальность, а как живую беседу с Христом, потому её голос дрожал. Филомена, осознав, что поцелуй с Лилит был ошибкой, переживает глубокий внутренний конфликт — между плотским влечением, духовными убеждениями и чувством вины. "Как я могла?.. Это же грех. Грех не только перед Богом, но и перед самой собой. Я позволила тьме прикоснуться ко мне — и мне… понравилось." - думала она, не находя себе места. Она снова падает на колени перед иконой Христа, но слова застряли в горле. Вместо красивых молит, которые она буквально только что говорила— шёпот, прерываемый всхлипами: "Господи… прости… Я не должна была… Я знала, что она — искушение, но поддалась. Мне стыдно. Не оставь меня, даже если я недостойна." Она руками сжимает нательный крест так, что он впивается в ладонь. Оставляя следы, на ее бледной коже. На секунду она ловит себя на мысли: "Но разве любовь — это грех? Даже если… она?" Но тут же содрогается "Нет. Это не любовь. Это ловушка. Лилит не дарит свет — она затягивает во тьму, по капле." Её не бурные рыдания, а тихие, горькие, словно вытекающие из самой глубины души слышала Лилит, но ничего не делала, как будто так и надо Самое мучительное — она до сих пор чувствует на губах вкус Лилит. И ненавидит себя за то, что иногда, в самые тёмные мгновения, хочет повторить. Филомена закусывает губу до крови, чтобы перебить тот вкус, и начинает молиться снова, снова и снова, моля господа Бога о прощение греха и ее самой.. Слёзы текут рекой. Она почу похоть и разврат, когда думала о Лилит. Хотела повторить все свои грязные и грешные мысли. Как Лилит будет кусать ее тонкую шею, оставляя сильно видные засосы, спускаясь все ниже и ниже, доходя до зоны бикини. Грешница, похотливая и развратная грешница... Она только и делала, что молилась господу за столь сильный грех на ее душе, которую уже не спасти от похоти и секса.. Грязная шлюха. Так она молилась несколько часов, стоя при этом на гречке. "Я стою на коленях. Паркет холодный — он впивается в кожу острыми занозами, но я не шевелюсь. Мои ладони сложены перед грудью, пальцы сплетены так плотно, будто пытаются сдавить саму молитву, выжать из неё каплю ответа. Я вздрогнула Сначала едва заметно — лёгкий ритм, будто где-то внутри меня бьётся второе сердце. Потом сильнее: вперёд — к распятию на стене, назад — к собственному телу, которое кажется слишком тяжёлым, слишком земным Это что-то другое. Когда я была маленькой, бабушка говорила, что молитва — это разговор. Но у меня никогда не получалось просто сидеть и говорить. Моё тело не выдерживало — оно начинало двигаться, будто слова были не звуками, который раскачивает меня изнутри. Сейчас я понимаю: я не молюсь. Вперёд — к Богу, назад — к себе. Снова и снова. Каждый раз, когда моё тело наклоняется вперёд, я шепчу: "Возьми". Каждый раз, когда откидываюсь назад: "Но оставь мне что-нибудь". Пол дрожит под коленями. Может, это я дрожу? Иногда мне кажется, что если я раскачаюсь достаточно сильно, то наконец пересеку невидимую грань— и вместо того чтобы вернуться назад, продолжу движение, провалюсь вперёд, туда, где нет этого вечного напряжения между землёй и небом. Но я всегда возвращаюсь. Потому что колени всё ещё чувствуют паркет. Потому что пальцы всё ещё сцеплены. Потому что где-то в груди остаётся маленький якорь, который не даёт мне улететь. Я раскачиваюсь. Но не от восторга. " - она повторяла это себе под нос. Как вдруг...