Дневник

      Тихий, приглушённый синий свет мягко струился сквозь витражи, заливая главную комнату замка полумраком, в котором всё выглядело будто сказочный сон. Стены отбрасывали мягкие тени, обвивающие мебель и фигуры за большим круглым деревянным столом, покрытым белой скатертью с вышивкой в форме сердечек и пик. В воздухе витал сладкий, тёплый аромат — не просто запах, а настоящее одеяло из запахов: ваниль, свежеиспечённый хлеб, корица, клубника. Пахло уютом, добротой… домом.       В этом месте, в этом вечере, всё казалось нерушимым. Мирным. Безопасным. Крис сидел чуть в стороне, на своём обычном месте — по правую руку от Ральзея. Его глаза были полуприкрыты, словно он не смотрел, а впитывал происходящее. На столе перед ним стояла чашка с дымящимся чаем цвета янтаря, и тонкие пальцы крепко обхватывали её. Он молчал. Как всегда. Но в его молчании было не отстранение, а принятие.       Рядом, громко чавкая и почти рыча от удовольствия, сидела Сьюзи, согнувшись над тортом, словно это был трофей с поля битвы. — Сьюзи, ешь помедленнее, еда никуда не убежит! — с мягкой укоризной сказал Ральзей, оторвав взгляд от своей чашки.       Он говорил, как заботливая мама, но с наивным оттенком — голос его был по-прежнему хрупок, как лепестки на весеннем ветру. — Давай тут без шуток, я видела, как они убегают, — фыркнула Сьюзи, с подозрением косясь на остатки пирога, будто тот и вправду мог в любой момент отпрыгнуть от неё прочь. — Один кусок у меня буквально соскользнул и упал! Это была засада. Подстава. Предательство.       Она жадно откусила кусок, так что крошки полетели в разные стороны. — Да покажи ему, кто тут главный! — взвизгнул Лансер, радостно вскинув руку вверх, как будто участвовал в некоем таинстве пирожного ритуала. Он сидел на высоком стуле, ноги болтались в воздухе, и на лице сияла глупая, но искренняя улыбка. — Да всё, ему уже кранты, — сказала Сьюзи, кидая в рот очередной гигантский кусок, так, что щеки у неё раздуло, как у хомяка. — Ну что, кто следую… — начала было она, но тут же замерла и закашлялась, согнувшись и хватаясь за горло.       Крис чуть повернул голову в её сторону, наблюдая молча. Он не выглядел встревоженным, скорее — слегка удивлённым. Ральзей резко поднялся со своего места, испуганно вскинув руки, но тут же опустил их, поняв, что кашель стихает. — Б-боже… ты в порядке? — спросил он. — Да, всё норм... — прохрипела Сьюзи, сглатывая. — Просто... торт отбился. Надо было его придавить получше.       Ральзей начал тихо хихикать, стараясь прикрыть рот рукой. Лансер засмеялся ещё громче, раскачиваясь на своём стуле, как маятник.       Крис лишь сделал спокойный глоток чая. — Ладно, один-один, — пробормотала Сьюзи, оглядывая остальные торты, как голодный генерал перед картой сражения. — Сейчас посмотрим, кто кого.       Несколько минут все молча жевали, погружённые в атмосферу покоя. Было в этом ужине нечто сказочное — как будто все битвы, страхи и тревоги остались за пределами этих каменных стен. Но, конечно, Лансер не мог выдержать слишком долгой тишины. — Клоуны! Хотите фокус?! — вдруг воскликнул он, высунув язык и блеснув глазами. — Лансер... — начал Ральзей, чуть напрягшись, почувствовав неладное. — Может, не стои...       Но было уже поздно. Лансер встал на стул, расправив плечи, словно собирался выступать перед тысячной аудиторией. — Фокус называется "Удар Судьбы!" — с пафосом объявил он.       Он размахнулся и что есть сил ударил кулачком по ближайшему торту. Раздалось предательское «блюмф», как будто кто-то прыгнул в бассейн из крема и ягод. Торт взорвался облаком сладкой массы. Глазурь, крошки и фрукты брызнули в разные стороны. — Лансер! — одновременно взвизгнули Ральзей и Сьюзи.       Крис моргнул. Медленно. Вся его левая щека оказалась залеплена густой розовой глазурью, как будто кто-то пытался украсить его, как пасхальное печенье. — Лансер! Это что — удар, которому я тебя учила?! — Сьюзи уставилась на него с гордостью. — Именно он, Сэнсей! — торжественно хихикнул Лансер, изогнув спину в поклон. — Горжусь! — кивнула Сьюзи, и с довольной ухмылкой легонько стукнула его кулаком по плечу. Оба рассмеялись громко и заразительно, словно делили не просто торт, а целую эпоху дружбы.       Ральзей медленно опустился обратно на своё место, по пути доставая из кармана фартука носовой платочек. Его мордочка была в сахарной пудре, шапочка сдвинулась набок, и он выглядел как бедный повар после суточной смены. Он посмотрел на Криса и вздрогнул. — К-Крис… у тебя на щеке… — неуверенно сказал он, вставая. — Эм…       Сьюзи, повернувшись к нему, хмыкнула и еле сдержала смех. На щеке Криса густо блестела клубничная глазурь, в ней запуталась пара блестящих крошек и конфетти. Он по-прежнему сидел, как ни в чём не бывало, делая медленные глотки чая, не обращая внимания ни на происходящее, ни на собственное лицо. — Мда... Крис, может, поаккуратнее будешь? — с усмешкой сказала Сьюзи, вытирая глазурь с руки и облизывая пальцы.       Крис лишь слегка кивнул, принимая информацию, но без намёка на действие. Ральзей, колеблясь, потянулся к салфетке на столе, сжал её в лапках и шагнул вперёд. Он подошёл к Крису медленно, с покрасневшими щёками. Его уши нервно дрожали. — К-крис… можно я-я?.. — почти шёпотом спросил он, поджав свои ножки, как будто готовясь бежать.       Крис медленно повернул к нему голову. Его лицо оставалось безмятежным, как озеро в безветрие. Он кивнул. Ральзей подошёл ещё ближе. На несколько секунд повисла тишина. Даже Лансер притих, заинтересованно наблюдая. Ральзей аккуратно коснулся щеки Криса, и начал вытирать глазурь. Его движения были очень осторожными — почти как прикосновения к хрупкому стеклу. Он чувствовал тепло лица Криса под пальцами. Слишком близко. Слишком долго. От этого у него в груди защекотало, как будто он глотнул чай слишком горячим. — В-вот… — прошептал он, стирая последнюю каплю, и поспешно отступил, будто обжёгся. Он вернулся на своё место, бросив салфетку на стол. — Да странные вы, конечно… — пробормотала Сьюзи, почесывая затылок. — Тьфу, приторные, как этот торт.       Она попыталась скрыть улыбку, но не смогла. Лансер вскочил и торжественно провозгласил: — Объявляю этот ужин банкетом клоунов!       Было ли это чудом? Или просто мгновением, когда всё казалось правильным? Ночь медленно сгущалась за окнами, а внутри каменные стены хранили смех, тепло и ту хрупкую, но настоящую магию — магию дружбы и чего-то большего. Прошло некоторое время. За окном как ни странно постепенно темнело, синий сумрак плотно обволакивал стены замка снаружи, а внутри всё ещё царил уют: потрескивали свечи в канделябрах, слышался приглушённый звон ложек и редкие звуки глубокого удовлетворения. Сьюзи и Лансер, словно два живых пылесоса, сметали со стола остатки десертов и угощений с такой скоростью, будто участвовали в соревновании без правил. Крошки сыпались на скатерть, крем размазывался по тарелкам, ложки летали, а Лансер в какой-то момент даже попробовал запихнуть в рот сразу два эклера — один в каждый уголок рта. — Ну как… — бормотал он с полным ртом, — э... эа умелый бой, эа усердие…!       Сьюзи, не обращая на него внимания, продолжала поглощать очередной кусок торта с таким видом, будто именно он — её заклятый враг, и с ним наконец-то будет покончено. Крис сидел чуть поодаль. Всё так же. Невозмутимый. Спокойный. Он всё ещё пил чай, размеренно, глоток за глотком. Пар поднимался из чашки и таял в воздухе. На его лице не отражалось ничего — ни радости, ни раздражения, ни усталости. Лишь тихое, почти медитативное безразличие.       Ральзей сидел рядом с ним, но его тарелка почти не была тронута. Лишь один кусочек пирога аккуратно лежал на краю. Козлик задумчиво смотрел в одну точку, прижав лапки к коленям. Взгляд его был немного рассеянным, будто он мысленно был где-то далеко… или пытался найти в себе силы заговорить, но не знал, как.       Когда последний кекс был безжалостно уничтожен, Сьюзи, откинувшись на спинку стула, с мощным облегчением выпустила в пространство самую громкую отрыжку за весь вечер. — Фууух… — с чувством произнесла она, потирая живот. — Теперь я точно наелась. — Блээ… — заворожённо посмотрел на неё Лансер. — Щас тоже попробую.       Он набрал в лёгкие воздуха, расправил плечи, надулся… и издал жалкий, еле слышный всхлип. Даже чайная ложка в чашке Криса звякнула громче. — Э… ещё тренироваться и тренироваться, — печально сказал он, опуская плечи.       Сьюзи слегка хихикнула, положив ладонь на живот, будто обнимая своё переевшее существо. — Ну что, думаю, нам пора выдвигаться, Крис, — сказала она, поднимаясь со стула, но почти сразу же рухнула обратно, смачно шлёпнувшись на подушку сиденья. — Уф… ой… Видимо, до дома я не дойду. У меня в животе целый пирожный монстр завёлся… Она посмотрела на Ральзея, приподняв бровь. — Ральзей… ты не против, если мы останемся на ночь?       Ральзей замер. Глаза его чуть расширились, уши приподнялись. Будто слова Сьюзи запустили в нём маленький фейерверк. — К-конечно! Я буду только рад! — поспешно сказал он, и его лицо расцвело. — Комнаты все чистые, я всё подготовил… если что, могу принести вам дополнительные подушки или… одеяла… или... — Ура! — радостно выкрикнул Лансер, чуть ли не подпрыгнув на стуле. — А у нас будет ночёвка! С монстрами, страшилками и ночными фокусами! — Конечно, чувак! Будем отрываться всю ночь! — подхватила Сьюзи, её голос наполнился весельем, будто она снова была ребёнком. — Только вам, чудилы, к нам нельзя! — Потому что мы… ээ… — Потому что у нас будут… секретные секреты! Только для супернадёжных! — сказал Лансер, подняв палец вверх. — Именно! — рявкнула Сьюзи, стукнув кулаком по столу.       Она махнула рукой, поднялась, на этот раз более уверенно, и вместе с Лансером зашагала к лестнице, ведущей на второй этаж замка. Их голоса затихали, удаляясь: — …и я расскажу тебе, как однажды съел пончик с полу, и не пожалел об этом!       Ральзей смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида. В комнате снова стало тихо. Он перевёл взгляд на стол: грязные тарелки, остатки торта, крошки и даже небольшое пятно глазури, в котором отражался свет свечи.       Он вздохнул и встал, подойдя к шкафу в углу комнаты. Открыл дверцу, достал швабру, тряпку и ведро, приготовившись к вечернему уборочному ритуалу.       Крис, как будто очнувшись от сна, медленно поднялся со стула и, без слов, подошёл к шкафу. Он потянулся к тряпке. — К-крис… — тихо произнёс Ральзей, оборачиваясь. — У вас со Сьюзи был… долгий день. Почему бы тебе тоже не… не отдохнуть?       Он говорил это с мягкой, почти виноватой интонацией, словно чувствовал, что отказывает тому, кто на самом деле не нуждается в отдыхе, а просто хочет помочь. Крис смотрел прямо в его глаза. Долго. Без эмоций. Лишь лёгкий кивок — как согласие. И он повернулся, направляясь к лестнице. Шаги Криса были тихими, будто он не касался пола, а скользил. Поднявшись на второй этаж, он замер перед дверью своей комнаты. Синяя дверь с узорами и звёздами. Металлическая ручка, чуть прохладная на ощупь. Рисунки на поверхности напоминали небеса: маленькие спирали, вензеля, крошечные фигурки луны, будто вышитые золотом. Эта дверь всегда казалась немного волшебной, как будто вела в пространство между сном и явью.       Крис не сразу вошёл. Он обернулся через плечо. В коридоре, тускло освещённом свечами, его взгляд наткнулся на старую часть стены. Там, чуть дальше, где когда-то был тёмный угол но теперь виднелся проём. Чистый, открытый. Тот самый проход, что прежде был заколочен досками. Те доски, грубые и серые, давно уже убрали. Их не было. Проход вёл вверх, на третий этаж.       Крис подошёл ближе. На мгновение в груди у него будто что-то щёлкнуло. Там, за этой тишиной, он чувствовал странный холод. Не физический — внутренний. Будто кто-то наблюдает с другой стороны тьмы. Он потянулся, положил ладонь на каменную стену рядом с проходом. Она была холодной. Неестественно. Изнутри не доносилось ни звука. Крис стоял, не двигаясь, вглядываясь в темноту. Пустая лестница вела вверх, завораживая… притягивая.       Любопытство. Оно вползло в Криса, словно шёпот из пустоты, тихо, незаметно, как дуновение ветерка в ночи, но не оставило места покою. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и с каждым медленным ударом сердца чувствовал, как зов где-то сверху, в глубине замка, становится всё настойчивее. Словно чей-то взгляд касался его затылка — невидимый, но ощутимый, странно тянущий.       И он отринул идею идти спать.       Бесшумно, почти как тень, Крис начал идти. Никакого света он не зажигал — не было нужды. Полумрак обнимал его как старого знакомого. Он прошёл по коридору второго этажа, босые шаги едва слышно касались деревянного пола. Когда он проходил мимо комнаты Сьюзи, дверь была приоткрыта. Изнутри доносились два мощных, громких, синхронных храпа — один грубый и низкий, другой чуть писклявее. Без сомнений, Сьюзи и Лансер.       Крис на мгновение остановился. Уголки его рта чуть дрогнули. Нечто, отдалённо похожее на улыбку, мелькнуло на лице и тут же исчезло. Видимо, их «отрыв на всю ночь» завершился гораздо раньше запланированного времени.       Он пошёл дальше.       У лестницы, ведущей наверх, он замедлил шаг. Она выглядела… опасно. Почти как будто живая. Старая древесина потрескалась, перила были облуплены и шатались, а сами ступени скрипели при одном взгляде на них. Воздух тут был холоднее, чем в остальных частях замка, и пах пылью, сыростью, чем-то… забытым.       Но Крису было всё равно.       Он поставил ногу на первую ступень. Скрип. Другая — ещё один скрип, громче, будто лестница протестует. Но он продолжал шаг за шагом, и через несколько мгновений оказался на третьем этаже.       Сразу же его окутала глухая тишина, такая густая, что можно было услышать собственное дыхание. Пространство перед ним было покрыто паутиной, и Крис машинально провёл пальцами по одной из них, ощущая, как тонкая нить порвалась. Стены были обшарпанные, в некоторых местах виднелись дыры, словно грызуны или время само прогрызло их, отнимая у замка эту часть — этаж, которого как будто быть не должно. Тут не было следов жизни. Ни света. Ни шагов. Лишь тьма и холодная тишина.       Крис шагнул вперёд.       Он прошёл по коридору, его шаги звучали гулко и пусто. Тени от его фигуры тянулись по стенам, будто пытались удержать его, отговорить, шептали безголосыми ртами: «Здесь не твоё место…» Но он не останавливался.       И вот впереди, в самом конце коридора, он заметил дверь. Одинокая. Стоящая, будто ждущая его. Простая на вид, деревянная, только окрашенная в странный, мёртвый зелёный цвет. Она выделялась среди серости, но не была привлекательной — наоборот, вызывала странное, подспудное беспокойство.       Крис подошёл ближе.       На её поверхности — толстый слой пыли. Вся дверь была в ней — кроме ручки. Будто кто-то недавно прикасался к ней. Или, может быть… часто прикасается. Это ощущение подсознательно напрягло его, но рука уже сама тянулась вперёд. Металл ручки был ледяным, и по ладони прошёл неприятный озноб.       Дверь открылась почти беззвучно. За ней находилась комната. Маленькая. Почти крошечная. Пахло… плесенью, старой бумагой, пылью и… воспоминаниями. В центре стояла кровать — старая, изогнутая, одна ножка у неё отсутствовала, и вместо неё торчала небрежно уложенная стопка книг. Они накренились, но ещё держались. Матрас просевший, в некоторых местах из него торчали пружины. Простыни не было. Только белая подушка и зелёное одеяло, выбившееся из общего цвета комнаты, казалось странно новым на фоне остального.       Рядом стояла тумбочка. Простой деревянный ящик с одной выдвижной дверцей и светильником на верхушке. Светильник работал — тусклый, почти мертвый жёлтый свет лениво разливался по комнате, раздвигая тьму. Больше в комнате не было ничего. Ни картин. Ни полок. Ни занавесок. Ни звука. Крис шагнул внутрь. Под ногой что-то тихо хрустнуло — возможно, паутина или щепка. Он подошёл к кровати. Подушка выглядела чистой. Слишком чистой. Контраст с общей запущенностью комнаты был пугающим. Будто кто-то недавно тут ночевал.       Он посмотрел на тумбочку. Дверца. Выдвижной ящик. Любопытство пульсировало в нём. Мягко, но настойчиво. Крис протянул руку и аккуратно потянул ящик на себя.       Скрип.       Внутри лежала всего пара предметов. Небольшая, потёртая зелёная книжка. И тонкая чёрная ручка, с засохшим наконечником. Книга была не больше ладони, обложка облупилась по краям. Ткань на корешке начала отслаиваться. Но… книга была цела. Он взял её в руки. Подержал. Она казалась странно тёплой. Почти живой. Крис медленно открыл первую страницу.       И там, каллиграфически, аккуратно, будто каждую букву выводили с особой любовью и старанием, была надпись:       «Мой дневник.»       Он замер.       Тени за спиной как будто сгустились. Воздух стал гуще. В ушах зашумело. Он перевернул страницу.       Крис сидел в тишине, поглощённый мягким мерцанием света старого светильника, окружённый пылью, неподвижным воздухом и временем, которое будто бы остановилось. В руках он держал дневник. Потёртая зелёная обложка, неровные края, шелушащаяся ткань — он чувствовал её текстуру пальцами, но куда сильнее ощущал тяжесть невидимую, внутреннюю. Ту, что исходила от самого предмета. Как будто дневник хранил в себе не только записи.       Он смотрел на первую страницу. "Мой дневник." Такие простые слова, но с ними — волнение, уязвимость. Это чья-то личная вещь. Он знал это. Понимал это. И потому… на секунду замер.       Правильно ли будет читать дальше? Ведь это чужие мысли. Чужие чувства. Поступать так — неправильно. Глупо.       Непорядочно.       …Именно так бы сказал Ральзей.       Но внутри него, будто из глубин, медленно поднималась волна любопытства. Такая же глухая и неотвратимая, как прилив. Словно кто-то шептал ему из самого дневника — «Открой меня. Ты должен знать...»       Он не мог оставить его здесь. Не мог просто закрыть и уйти. Его пальцы дрогнули. Он перевернул страницу. На следующем листе, аккуратным почерком, были записаны строчки: "Жду не дождусь, когда они придут... Всё, успокойся... Надо просто успокоиться... Главное — всё не испортить."       Слова были будто бы написаны в спешке, но всё ещё оставались красивыми, симметричными. В них сквозила паника. И ожидание. Беспокойство, спрятанное за выверенными буквами.       Крис моргнул. Страницы под его пальцами чуть шуршали, когда он перевернул следующую. "Сегодня я думал, что они пришли. Я был так счастлив..." "...но когда пошёл проверить — это оказался просто камень, скатившийся с утёса."       Пустота внутри Криса дрогнула. Он чувствовал, как что-то медленно ворочается в груди. Ожидание, надежда — и обман. Обман случайный, безличный, но всё же такой болезненный. Он перелистнул дальше. "Сегодня я пошёл проверить, не пришли ли они, но пока спускался, упал с лестницы. Было немного больно, но ничего страшного."       Крис задержал дыхание. Он уже чувствовал — это не просто дневник. Это чья-то жизнь, растворённая в строчках. Одинокая, забытая, дрожащая от постоянного ожидания.       Он листнул ещё.       На странице был нарисован… рисунок. Три кружочка. Два белых — и один, полностью закрашенный чёрным. Слева от него была нарисована стрелочка, а рядом — надпись: "Урод."       Крис застыл. Что-то болезненное кольнуло в груди. Он не знал, кто это написал — но знал одно: боль от этих слов была настоящей. Самоотвращение. Отчуждение. Чувство, знакомое ему самому. Он знал, каково это — чувствовать себя ненужным элементом. Следующая страница: "Сегодня я немного прогулялся. Я смог обойти весь замок 17 раз. Это мой новый рекорд :)"       Снизу был нарисован смайлик. Весёлый. Почти детский. Крис смотрел на него и чувствовал… пустоту. Усиливающуюся с каждым словом. Этот смайлик был отчаянной попыткой улыбнуться в одиночестве.       И снова следующая страница.       Всего одно слово: "Сегодня."       Он моргнул. Перевернул ещё одну. Снова: "Сегодня."       Лист за листом. Всё одно и то же. Слово, застывшее во времени. Слово, ставшее петлёй. "Сегодня. Сегодня. Сегодня..."       Крис не мог больше считать, сколько страниц пролетело под его пальцами. Десятки? Сотни? Он чувствовал, как изнутри начинает нарастать тоскливая, липкая тяжесть. Словно он сам оказался заперт в этом времени, в этом замке, на этом забытом этаже. Словно комната медленно поглощала его, как медленно растворяется сахар в чае — до исчезновения. И вдруг, посреди этого однообразия — прорыв: "Я слышал чей-то голос! Они пришли, они пришли, боже мой, боже мой..." "...надо успокоиться. Пожалуйста. Придурок, успокойся..."       Почерк стал дрожащим. Чернила местами были размазаны, как будто от влаги — от слёз? От трясущейся руки?       Криса охватило чувство… вины?       Словно он сам оказался тем, кто заставил ждать. Кто подвёл. Кто не пришёл вовремя. Он сжал дневник чуть крепче. Ему было… жаль. Грустно до тошноты. Он хотел узнать, кто писал это. Он перебирал в голове варианты: может, это один из жителей замка? Один из тех, кто жил здесь давно? Или… тень? Тот, кто давно исчез? Темный, забытый кем-то…       Он перевернул следующую страницу. "Они такие классные. Когда я стоял перед ними, я думал, что потеряю сознание. Какой же я всё-таки идиот. Но все-же, сегодня я был так счастлив."       Рядом стоял рисунок.       Он был наивный, почти детский. Нарисован цветными карандашами. Три фигуры, неуклюжие, но узнаваемые.       Крис. Сьюзи. Ральзей.       Они стояли рядом. Над ними светили нарисованные звезды, а внизу, аккуратным почерком, была подпись: "Я и мои первые друзья."       Мир вокруг Криса будто замер. Его рука дрожала, взгляд застыл. Он повертел головой. Медленно. Отрицательно. Он не верил. Не хотел верить. Но всё в его теле уже знало.       Этот дневник принадлежит... Ральзею?       Понимание пришло не сразу. Оно как будто медленно развернулось в нём, обвивая сердце ледяным холодом. Все те строчки. Все те дни, наполненные ожиданием. Все «сегодня», что бесконечно повторялись. Рисунки. Надписи. Надежды.       Он видел, чувствовал одиночество, которое Ральзей прятал. Улыбки — это была маска. Мягкие слова — щит. Внимательность — попытка заслужить присутствие, любовь, привязанность.       А в то время, как он готовил чай, чинил замок… он ждал. Каждый день. Ждал, что они придут снова. Что они не забудут. Что не уйдут навсегда.       Крис провёл рукой по странице. Ткань дневника вдруг стала тяжёлой, почти непереносимой. Он чувствовал, как если бы в его груди открылся провал, в который проваливались все мысли, воспоминания, слова.       Ральзей.       Тихий, добрый, мягкий — и ужасно, чудовищно одинокий. Крис закрыл глаза. Он знал, что не сможет просто уйти отсюда, забыв. Что теперь… всё изменилось. Он видел то, что был не должен видеть. Прочувствовал то, что Ральзей не хотел бы показывать. Но знал — теперь между ними тянется ниточка. И она дрожала от его прикосновения.       Он не знал, расскажет ли об этом Сьюзи. Он не знал, как поведёт себя завтра. Но он знал одно: он никогда больше не будет смотреть на Ральзея так, как раньше.       Крис аккуратно перелистнул страницу, будто боялся порвать бумагу, которая, казалось, становилась всё более хрупкой от количества вложенных в неё чувств. "Сегодня был точно лучший день в моей жизни."       Строчка стояла в самом верху страницы, написанная особенно чётко, даже с каким-то трепетом. Словно каждое слово выводилось с особым вниманием, как будто автор боялся испортить воспоминание, пытаясь навсегда сохранить его на этих линованных листах. "У нас было приключение. Мы смогли запечатать фонтан!"       Крис вспомнил тот день. Всё действительно прошло успешно. И, правда, приключением это назвать было можно с трудом — опасности, страх, бой, усталость. Но в этом был смысл. Это стало их общей историей. Чем-то связывающим. "Конечно, сначала мне было немного грустно, потому что Сьюзи не хотела меня слушать..."       Крис сглотнул. Он помнил это. Как Ральзей опускал глаза, теребил свои рукава и старался не показать, как сильно обижен. Как Сьюзи фыркала и отмахивалась от его слов. Как он тогда молча подошёл ближе, просто положив руку на плечо Ральзея. Без слов. "...но Крис смог меня успокоить."       Эти слова будто вонзились прямо в сердце. "Когда я смотрю на него, я чувствую себя как-то странно. Даже несмотря на то, что Крис не особо разговорчивый… от него исходит спокойствие. Он как будто… настоящий. Настоящий и рядом. Если бы не он, я бы снова расплакался... Но… в итоге всё прошло замечательно."       Крис будто проваливался сквозь листы. Он не мог вырваться из этих слов. Они были как прикосновения, лёгкие и болезненные одновременно. Он никогда не задумывался о том, как он выглядит со стороны — особенно в глазах Ральзея. "Мы завели много новых друзей. Я и не мог подумать, что кто-то вообще захочет разговаривать со мной… столько нового… Крис, Сьюзи… спасибо."       Эти слова были последними на странице. Крис опустил взгляд, заметив, как чернила на последнем слове слегка расплылись. Как будто рука автора дрогнула, или… он просто не сдержался.       Он медленно перевернул страницу. На ней был рисунок. Наивный, неровный, нарисованный, вероятно, карандашом, уже местами стёртым. На нём были они вдвоём — он и Ральзей. Их руки соединялись, держались друг за друга. В глазах у фигурок были намёки на улыбки. Простые, тёплые, детские.       Под рисунком было аккуратно написано стихотворение. когда темно, когда во мне метель — ты просто рядом, твои слова это колыбель. ты мой спаситель, мой герой, — и с тобой молчит мой внутренний огонь. ты просто есть, и мне не так больно. и сердце — мое бъется беспокойно. рядом быть хочу с тобою я — а потому что ты — моя заветная мечта.       Крис долго смотрел на эти строчки. Слова расплывались, как будто написаны были не чернилами, а болью, разбавленной надеждой. Такое чувство, будто Ральзей писал их в полумраке, дрожащей рукой, долго, по слогам, обдумывая каждую строку, как будто боялся — а вдруг кто-то узнает. А вдруг поймут.       А Крис понял. И чувствовал, что его самого теперь невозможно собрать. Что-то внутри рухнуло, и он не мог больше стоять отстранённым наблюдателем. Это было про него. Это было от него не спрятано. Это… касалось их двоих.       Он перелистнул страницу, руки дрожали. Перед ним — длинный текст. Очень длинный, многострочный, с мелким почерком. Но… он был перечёркнут. Перечёркнут снова и снова, будто автор впал в ярость, в истерику. Чернила размыты, места даже продавлены, будто ручка сжималась с силой. Лист казался измученным, как и чувства, вписанные в него.       Разобрать слова было невозможно.       Только в самом низу — одна фраза, выжившая. "О чём я думаю… Я не имею права даже мечтать о таком. Какой же я мерзкий..."       Крис почувствовал, как на его пальцах осталась влага. Лист был чуть влажным. Словно… кто-то плакал, опустив голову прямо на страницу. Или держал её в руках, когда слёзы уже невозможно было остановить.       Крис резко захлопнул дневник. Всё. Он не мог больше. Внутри него всё стонало. Ревело. Он сидел, тяжело дыша. Сердце будто сжималось. Он не знал, что чувствует. Жалость? Сожаление? Боль? Он хотел бы сказать, что он не знал, не подозревал, не видел. Но это было бы ложью.       Он видел. Он чувствовал.       И вдруг…       щёлк.       Ручка двери. Крис дёрнулся. Дверь тихо скрипнула, медленно открываясь. И в проёме появился… Ральзей.       В руках он держал поднос — с фарфоровым чайником и одной печенькой на блюдце. Его глаза мгновенно нашли Криса. Его взгляд опустился… и замер на дневнике в его руках.       Ральзей не произнёс ни слова. Только расширенные зрачки. Только дрожь в пальцах. Поднос выскользнул из рук. Раздался резкий грохот — чайник ударился об пол и разлетелся на множество белых осколков.       Чай расплескался. Печенька отлетела к стене. Ральзей замер… и начал дрожать. Слёзы хлынули из глаз. Он отшатнулся, ударился локтем о дверной косяк и с глухим всхлипом выбежал прочь. — Ральзей… — выдохнул Крис, но было уже поздно.       Шум удаляющихся шагов. Плач. Страх. Боль. Крис вскочил. Его сердце билось в висках. Он не думал. Не пытался оправдаться. Не искал слов.       Он просто побежал. По коридору. Мимо развалин чайника. Мимо упавшей чашки. Мимо пыли и паутины. Он бежал, не разбирая пути. Через лестницу. Через первый этаж. Выскочил из замка. Его дыхание сбивалось. Легкие горели. Он не чувствовал ног.       Впереди, на тёмной дорожке, уводящей прочь от замка — тёмная фигура. Убегающая. Маленькая. Раскачивающаяся от рыданий.       Крис бросился вперёд. Преодолевая кусты, деревья, тишину ночи. Городок у замка спал. Свет в окнах потушен. Всё было мертво-тихо. Даже сверчки молчали.       И лишь сердце Криса било тревогу.       Он вышел на утёс. Там, на самом краю, на фоне звёздного неба и далёких холмов, стоял Ральзей. Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он всхлипывал, захлёбываясь. Словно весь мир рухнул.       Крис остановился в нескольких метрах. Он не знал, что сказать. Он не знал, что можно сказать. Он сделал шаг вперёд.       Ральзей резко обернулся. Его лицо было залито слезами. Он дрожал, как будто от холода — но это не был холод. Это был страх. Стыд. Разбитое сердце. — …Ты… — прошептал он. — Ты читал…       Крис открыл рот, но не смог сказать ни слова. — Я… я ненавижу себя… — прошептал Ральзей, голос срывался. — Почему я… Почему я думал, что имею право даже чувствовать… Это… это мерзко. Я знал, что всё испорчу… — Крис… я мерзкий… я мерзкое отродье…       Слова Ральзея повисли в воздухе, как птицы, внезапно вылетевшие из тьмы. Они ударили по сердцу, как острые камни, и ещё долго звенели в груди Криса, вызывая пульсирующую боль в висках. Он стоял, сжимая дневник в одной руке, и не мог поверить в то, что слышит.       Ральзей, которого он знал — всегда улыбался. Тот, кто находил доброе слово даже для врага. Кто утешал, лечил, смеялся и старался быть для всех опорой. Маленький волшебник с мягким голосом, тихим смехом и светом в глазах.       Но сейчас — от того света не осталось ничего. Перед ним был кто-то другой. Кто-то сломанный. Кто-то, кто больше не верил в себя. Кто-то, кто стоял на краю утёса — и души, и тела.       Крису стало страшно.       Он никогда… никогда не видел Ральзея таким. И теперь он понимал: эта бесконечная доброта, это вежливое спокойствие — всё это была маска. Маска, которая треснула.       И теперь наружу выходило всё то, что пряталось под ней годами. Крис сделал шаг вперёд, осторожный, будто боялся спугнуть. — Крис… пожалуйста… забудь обо мне…       Слёзы текли по щёкам Ральзея, не останавливаясь. Его голос дрожал. Он говорил так, будто извинялся за своё существование. Будто умолял стереть его из памяти.       Он сделал шаг к самому краю. Его лапка дрожала, уже почти свисая с утёса, где камни вниз обрывались в бездну. Ветер трепал его плащ. Небо казалось слишком большим, слишком пустым. — Прости… Крис…       Он закрыл глаза. Тишина. Только шум далёкой воды внизу. — Пожалуйста… — хрипло сказал Крис, наконец находя голос.       Он больше не мог быть немым. Он смотрел на друга — такого хрупкого, тонкого, будто сделанного из стекла, который сейчас мог просто исчезнуть. — Пожалуйста, не делай этого… Прошу тебя…       Ральзей сжал веки. Его плечи затряслись. Он будто пытался удержать остатки сил, но они ускользали. Его нога дрогнула, он сдался — и рухнул на колени. Хлоп.       Как будто упал не только он — а весь мир вместе с ним. Он закрыл лицо руками, пряча слёзы, будто от этого всё исчезнет. Он всхлипывал, как ребёнок, повторяя: — Почему… почему… почему…       Крис аккуратно подошёл ближе. Он не торопился. Он знал — одно неосторожное движение, и всё рассыплется окончательно.       Он положил дневник на землю, бережно, как нечто священное. И тоже опустился на колени рядом.       Он не сказал ни слова. Он просто был рядом. И это было важно. — Не смотри… пожалуйста… не смотри на меня… — прошептал Ральзей, голос срывался от слёз и боли. — Я… я не хочу… чтобы ты видел меня таким… таким… жалким…       Он едва дышал. Он почти задыхался, произнося это. Как будто с каждым словом душа его становилась легче — и всё же он только глубже погружался в отчаяние. Крис медленно, осторожно протянул руки. Он сомневался. Он боялся. Но сердце подсказывало — он должен.       Он обнял его.       Не крепко. Не навязчиво. Не с силой. А так… как обнимают того, кто тонет.       Ральзей вздрогнул. Ему потребовалось время, чтобы понять, что это происходит на самом деле. Что это не сон. Не утешительный призрак. Он сжал плечи Криса пальцами, неуверенно. — Крис… не надо… не потакай мне… — прошептал он. — Это… это только мои жалкие желания… мои грязные, ничтожные мысли…       Но Крис не отстранился. Он наоборот — обнял сильнее.       Словно хотел передать всё, что не мог выразить словами. Ральзей наконец убрал руки с глаз. Его лицо было мокрым, залитым слезами, глаза покраснели. Но он… попытался улыбнуться. Слеза скатилась по щеке, и он слабо сказал: — Вот, смотри… всё в порядке крис… это же была просто шутка. Ха-ха… я… я улыбаюсь, видишь? Всё хорошо…       Он натянуто изогнул губы, но от этого становилось только больнее смотреть. Он плакал, улыбаясь.       Крис посмотрел ему в глаза. Долго. Потом осторожно, почти нежно — коснулся его щеки рукой. Тепло. Мягкость. Тишина между ними. Шелест листьев. Далёкий шелест травы. Сердцебиение. И затем — движение. Крис медленно склонился вперёд. И… поцеловал его. Не как в романах. Не с пафосом. А тихо. Нежно. Почти невидимо. Но это был поцелуй. Настоящий.       Мир будто остановился. Даже ветер, даже небо — всё замерло. В этот миг существовало только это касание.       Ральзей открыл глаза. Он не верил. Он не мог поверить. Он смотрел на Криса, словно тот был миражом. Его рот слегка приоткрылся.       Он хотел что-то сказать. Он почти сказал. — Крис… я… я… люб…       Но голос сорвался. Слова не дошли. Он просто уткнулся головой в грудь Криса. И заплакал.       Только на этот раз — по-другому. Слёзы счастья.       Его тело больше не дрожало. Он больше не сопротивлялся. Он просто позволил себе быть слабым. Позволил себе чувствовать. Позволил себе — быть любимым.       Крис держал его крепко, осторожно поглаживая по спине. Он ничего не говорил. Он просто был рядом.       Спустя несколько минут, дыхание Ральзея стало ровнее. Он больше не всхлипывал. Он тёрся лбом о грудь Криса, как будто искал в нём убежище от мира. Медленно, очень медленно, его глаза начали закрываться.       Он уснул. Прямо так, в его объятиях. Его голова легла на ноги Криса. Он тихо посапывал. Тепло. Ровно. Словно с него сняли груз в тысячу тонн.       Крис сидел, не двигаясь. Он смотрел на его лицо — умиротворённое, наконец-то спокойное.       Он улыбнулся. И положил руку ему на голову, мягко поглаживая. Ветер прошёлся по поляне. Ночной воздух был прохладным, но не холодным. Он был… живым.       И где-то вдалеке, на дороге, оставался дневник. Его страницы уносил ветер. Они кружились в воздухе, как птицы. Как чувства, наконец-то выпущенные на волю.       Они улетали — и растворялись в звёздах.