Шрамы

Изуку помнит, как получил свой первый шрам.   Ему было 3 года, и он бегал по лесу. Перепрыгивал через ручей, смеялся, греясь в лучах солнца. Но он упал, поскользнувшись на камнях, когда прыгал через них. Изуку сидел на слегка влажной траве и плакал от боли в колене. На маленьких ножках были кровоточащие ссадины.   Изуку медленно и осторожно поднялся, даже не вытерев слёзы, которые всё ещё катились по его лицу. Он шёл домой, слегка прихрамывая, и всхлипывал от боли. Вся его рубашка была в грязи от травы, такими же грязными были и шорты.   Пытаясь избавиться от слёз, которые всё ещё текли по лицу, он тёр глаза и щёки.   Дома мама нежно уложила его на диван и аккуратно промыла раны, пока он плакал. Вскоре кровь остановилась, и мама крепко обняла его, нашептывая ласковые слова, пока он шмыгал носом. Боль утихла, чувствовалось лишь лёгкое жжение. А спустя несколько месяцев от раны остался лишь небольшой шрам под коленной чашечкой.   И вскоре шрамы стали неотъемлемой частью жизни Изуку.   Один на локте после ветки дерева, слишком глубоко его поцарапавшей. Небольшая вмятина на лбу после камня, который бросил один из детей.   Постепенно раны медленно заживали, оставляя едва заметные белые или фиолетовые шрамы.   Изуку и представить себе не мог, насколько постоянными они станут после четвёртого дня рождения.   Небольшой круглый шрам на спине, оставшийся после того, как какой-то ребёнок толкнул его на землю. На его теле появлялись всё новые и новые шрамы после того, как его слишком часто запихивали в кусты.   А мама всегда их промывала. Аккуратно и бережно, с грустью глядя на опечаленное лицо и крепко обнимая Изуку, когда он, казалось, вот-вот заплачет.   Правда он так и не рассказал ей, откуда они родом, а после нескольких попыток она перестала спрашивать. Его коллекция шрамов пополнялась с каждым днём. А кожа стала холстом. Мрачным произведением искусства, куда люди приходили, чтобы избавиться от своей ярости и ненависти, раскрашивая красными красками, которые позже сменялись белым и фиолетовым по мере заживления ран.   Когда ему исполнилось пять, у него стали появляться шрамы уже другого типа.   Ожоги.   Они украсили Изуку туловище после удара взрывного кулака прямо в живот, чтобы «напомнить ему место». На ногах — после того, как «старый-добрый» друг детства решил направить взрыв на них.   — Знай своё место, тупой Деку, — сказал он тогда.   Изуку никогда не рассказывал матери о своих синяках. Он научился их прятать, чтобы она не видела красные уродливые отметины, появлявшиеся на его теле после каждого болезненного дня в школе. Он улыбался, когда мать спрашивала, как прошёл день, хотя больше всего ему хотелось просто лечь и долго-долго рыдать. Он зашивал свою одежду, чтобы она не спрашивала, почему она порвалась, и сам заботился о ней, чтобы ей не пришлось этого делать. Он говорил самому себе, что делает это, чтобы она не волновалась. Если это и было правдой, то он не знал об этом, и его это не волновало. С годами он просто привык к ним.   (Точно так же, как и к рубцам на его бедрах после того, как на него всё навалилось. Ему нужно было облегчение. Побег от проблем. Лезвие вонзалось слишком глубоко в холодной и пустой ванной, когда глубокой ночью горел лишь свет. Его мать тихо спала, не подозревая о том, чем сын заглушает свои мучительные крики гораздо глубже, чем шрамы на его теле.)   Сначала Изуку не мог смотреть на себя в зеркало. Из-за шрамов, напоминающих о боли и страданиях. Он чувствовал себя уродом. Но через некоторое время он привык. Он просто старался не задерживать взгляд на своём отражении в зеркале. Не обращал внимания на следы, оставленные другими. После поступления в UA его шрамы перестали быть чем-то постыдным. Они стали доказательством того, что Изуку вырос, смог выжить. Там, где он ломал кости, совсем не заботясь о них, руки были покрыты рубцами. Его руки часто немели, и существовала вероятность повреждения нерва, но ему было всё равно. Впервые он не пытался притвориться, что шрамов не существует. Это было не напоминание о слабости, а доказательство силы. Раньше ему казалось, что он никогда не изменит своё отношение к ним. Медленно, но верно он начал смотреть на себя в зеркало. Не с отвращением, а с пониманием.   И всё же оставался один шрам, на который он просто не мог смотреть. Слишком большое, слишком болезненное напоминание. Изуку ненавидел его. В любом случае это была его вина. Как и всегда.   Бакуго тогда положил руку ему на плечо. Почти с нежностью, но его лицо исказилось в жестокой ухмылке, когда он выпустил взрывную волну. Достаточно близко к уху и коже, чтобы почувствовать боль. Ему потребовались часы мучений, чтобы вытащить из плеча маленькие кусочки ткани от формы, а слёзы тем временем капали на пол в ванной. Ожог был большим, красным и воспалённым. Он пульсировал, и Изуку с трудом сдерживал крик.   Матери не было дома. Она тогда так и не узнала об этом.   Оставленный шрам был уродливым. Он покрывал плечо и тянулся вниз по спине, напоминая звезду, отпечатавшуюся на коже.   Забыть об этом казалось невозможным, но он всё равно пытался. Потому что ничего другого не мог сделать. — Эй, Мидория! Крутой шрам! Откуда он у тебя? — крикнул Киришима в раздевалке после одного из уроков по геройской подготовке. Изуку замер, все в комнате вдруг повернулись к нему. Красный уродливый шрам расползался по его плечу, шее и лопаткам.   Ему показалось, что в комнате внезапно стало не хватать кислорода. Дыхание стало прерывистым и неровным.   — Да! Я всегда хотел спросить об этом, но забывал, — смущённо вмешался Денки, потирая шею. — Но выглядит он, конечно, ужасно! Мидория нервно рассмеялся и оглядел одноклассников. Он увидел, что Каччан смотрит на шрам с каким-то чувством, похожим на вину?... Или, может быть, на раздражение, он не знал. Блондин фыркнул и быстро отвёл взгляд.   — Он не болит, так что всё в порядке. — ответил он, проигнорировав вопрос, который всё ещё висел в воздухе.   — Так что, — начал Сэро, — не хочешь рассказать нам? Изуку сглотнул и глубоко вздохнул, быстро натягивая рубашку и собирая свои вещи.   — Это долгая история. Может, как-нибудь в другой раз, — сказал он и поспешил на улицу, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Он глубоко вдохнул и направился на следующий урок.   Возможно, UA помогла ему понять, что шрамы служили напоминанием о его силе и развитии.   Да, всё же они были напоминанием.