Sex and drugs

Комнату окутывал сладкий, вязкий дым, проникая в лёгкие и заставляя сердце биться быстрее, а зрачки расширяться. Воздух ощущался горячим камнем на груди. Всё вокруг плыло, линии предметов терялись, грань между реальностью и фантазией стёрлась. По полу следы спешки, беспорядочно разбросанная одежда. А где-то за гранью слышатся приглушённые стоны и всхлипы. Его всхлипы. В самом центре плывущих стен и искривлённого потолка находился Танос. Его рука, крепко сжимающая шею Нам Гю, заставляла чувствовать учащённый пульс. Комната дрожала от несдержанных криков. Нам Гю дрожал. От усталости, от ломки, от непреодолимого желания прикоснуться и быть прижатым. Глаза полураскрыты, дыхание сбито, губы в попытке отдышаться молчали. Здесь не было романтики, сладких слов, близости. Только тела и общая травма, которая каждый раз затягивала всё дальше в тёмную пучину. Каждая встреча начиналась одинаково. Дым, горячие прикосновения, шипящие стоны, мольбы, а после всё та же привычная тишина и щелчок зажигалки. Танос закуривал и, не глядя делая затяжку, протягивал ему косяк. Нам Гю смотрел в потолок, чувствуя, как мысли потихоньку уходят из его головы, оставляя тело только ему. Нам Гю не помнил, кто из них пришёл первый, может, он, а может, и Танос. Это не имело значения. Проходило несколько дней с последней встречи, и кто-то из них снова писал. Или просто появлялся у двери с полузакрытыми глазами и дрожащими руками. И всё повторялось. Нам Гю пытается оставить на Таносе как можно больше следов. И, как ни странно, Таносу это нравится. Он знал, что должен сопротивляться, что эти метки не след любви, а отчаяния. Они жгли после, долго, даже под одеждой. Танос ловил себя на том, что искал их в зеркале. Длинные, узкие царапины, тянущиеся от лопаток к плечам, или тёмные, кроваво-красные укусы, которые Нам Гю оставлял в доказательство своего присутствия. Он вгрызался в кожу, будто хотел выцарапать память о себе. Потому что знал, что утром Танос исчезнет. А тот только поставлялся и замирал под тяжестью чужих рук и зубов. На себе же Нам Гю не разрешал оставить ни следа. Умело уходя от едва нежных поцелуев, которые так и норовили стать жестче. Прятался, если чувствовал, что Танос слишком близко подбирается к его уязвимости. Он слишком хорошо знал, как это бывает. Когда после таких моментов тебя бросают, будто ты просто вещь, и называют «шлюхой» перед всеми, чтобы показать, что с тобой можно обращаться так, ведь не посмеешь сопротивляться. Единственное, что Нам Гю позволял, даже больше... поощрял. Это жёсткая хватка на его бёдрах. У Таноса сильные руки, после которых на коже проступали глубокие гематомы. Тёмно-синие, с фиолетовым отливом, болезненные. Эта боль становилась его утренним ритуалом. Он медленно натягивал на себя джинсы, морщась и посмеиваясь. Криво, устало, но с каким-то странным удовлетворением. Эти следы не были метками Таноса. Нет. Они были напоминанием о той ночи, когда он позволял себе быть слабым, сорваться на крик, заплакать от чересчур сильной стимуляции, когда его впечатывали в подушку и, держа за волосы, драли так, будто он живет последний день. Он никогда не говорил об этом. Не просил. Но Танос знал. Знал по тому, как Нам Гю выгибался. Как прикусывал губу, но не отталкивал, когда его толкали лицом вниз, обжигая кожу тканью, заставляя дрожать. Это было молчаливым и вымученным соглашением. Иногда казалось, что Танос даже заботиться о нем. Он знал, когда нужно притормозить, дав Нам Гю отдышаться после особенно грубых толчков. А когда можно не щадить, прогибая его спину в неестественную позу и заталкивая пальцы с таблеткой подальше в глотку, нажимая на язык. Психолептик шипел на языке, а Нам Гю постепенно становился еще более развязным в звуках, желаниях и действиях. Он то обхватывал лицо Таноса, аккуратно, но так же глубоко целуя, сплетая языки с вишневым привкусом, захлёбываясь в мимолетной нежности. А в следующий момент, уже теряя страх, заламывал руки Таноса и седлал его как гребаную лошадь, яростно подминая под себя, а потом выбивая из него громкие вздохи, больно сжимая ляшками. Это было дико, грязно. Было отголоском чего-то большего, чего не было между ними и не могло быть. И даже в затуманенном рассудке, одна мысль всплывала снова и снова: Они здесь не ради нежности. И уж точно не ради любви. Они здесь, чтобы забыться. Нам Гю лежал на холодном полу, одетый лишь в боксеры и тонкую футболку, явно не свою, слишком широкую и пахнущую Таносом. В последнее время он часто игнорировал присутствие кровати и дивана в квартире, ему нравилось ощущать спиной почти ледяную поверхность. Он лежал, не двигаясь, на спине, вытянув ноги. В моменте он всё чаще ловил себя на том, что думает о смерти. Простой интерес, не более. А так же холодно будет в гробу? А могильная плита, на которую раз в десять лет кто-то да бросит цветочек, будет такая же холодная? Прямо как Су Бон? От него Нам Гю не получал ни тепла, ни нежности, которой, в общем-то, и не просил. Может, когда-то давно и ждал, но этот период уже прошел. Они не пара, чтобы нежиться. Нам Гю и сам не понимал, что хочет. Всё казалось до тошноты неправильным, как будто его и так кинутая в тартарары жизнь еще сильнее съехала с оси.Мысли крутились в голове с бешеной скоростью, что очень раздражало, единственное чувство, которое прорывалось сквозь апатию. Пустота, которую удавалось заполнить лишь наркотиками, которые Танос приносил с собой, за что Нам Гю был даже благодарен. – Ты опять на полу, – подметил Танос, наконец взглянув на него. Нам Гю не отвечал, просто продолжал моргать куда-то в потолок, пытаясь вернуть комок мыслей на место, которые теперь крутились только вокруг Таноса. Тот затушил сигарету и присел рядом, кладя на его грудь свою теплую ладонь. Чувствуя, как тихо бьется сердце. – Ты ненавидишь меня, – выдыхает Нам Гю из последних сил, – Зачем ты здесь? Танос отвечает не сразу, но очень предсказуемо: – Не знаю. С тобой в голове тише. Танос никогда не обвинял его в саморазрушении, но и не спасал. Он знал, что тот медленно умирает, и позволял. Вдыхал дым, принимал таблетки, разве что по вене не пускал. Сидел рядом, давая понять, что гниет, и Нам Гю тоже потихоньку загибался. Воздух становился все тяжелее, они смотрели друг на друга, наконец впервые обнажая друг другу душу. Два сломанных и зависимых человека, которые ищут друг в друге что-то, чего нет. – Я больше не хочу. Мне плохо, а с тобой еще хуже, – Танос уставше смотрел на него, будто ждал этих слов всю свою жизнь, – Уходи, Танос. Дай мне пережить всю хуйню, что ты принес в мою жизнь. Танос медленно кивнул и встал. Не пытался спорить, не пытался оправдываться. Он пошёл к двери, и уже на пороге подал голос. – Если передумаешь... – Не передумаю, – отрезал Нам Гю, не глядя. Дверь закрылась с глухим щелчком. А квартира стала чуть тише. И чуть теплее. Казалось, что правда стало легче, даже хорошо. Он, как и всегда, исправно ходил на работу. Курил, ебался со сменщиком в туалете для персонала, ел через раз какую-то херню из круглосуточного у дома, и то это только для того, чтобы не обострился гастрит и не пришлось выблевывать таблетки. Таблетки... Красные, жёлтые, синие, без маркировки, состав которых, очевидно, знал лишь производитель и бог. Да и то, если ему не всё равно. Некоторое время всё держалось. Тишина в квартире стала привычной, почти уютной. Он даже пару раз заснул в кровати, а не на диване. Без снов, с подушкой между бёдер, и это было, чёрт возьми, почти победой. Но потом что-то снова сломалось. Он перебрал. С дозировкой. С миксом. В голове оглушающе стучал голос Таноса. Казалось, что его татуированные руки хватают его то за шею, перехватывая дыхание, то трясут его, пытаясь обратить на себя внимание. Перед глазами мелькали фиолетовые вспышки, такие же, как его волосы. Он трясся, хрипел, ползал по полу в слезах и соплях. Очнулся в обнимку с унитазом, на кафеле, казалось, была целая бойня. В его крови валялись баночки, зубная щётка и разобранная бритва. Он с трудом поднялся на ватных, ещё трясущихся ногах, включая воду, видя, как засохшая кровь, которую он ночью размазал по раковине, смывается. Гю припадает к крану, глотая воду, которая стекала по подборку куда то на пол, большими рваными глотками. Так, будто она могла смыть остатки химического ада, в котором он застрял. Потом начал тереть руки. Кожа горела, будто её обдали кипятком, хотя вода была почти ледяной. В бреду он исцарапал себе всё: запястья, плечи и даже локти. Благо, бритва была старая, тупая, лезвие не резало, а оставляло рваные следы, как царапины от животного. Нам Гю стоял, шатаясь, прислонившись к стене, смотря мутным взглядом в зеркало, что было очень кстати, ведь видеть сейчас своё жалкое и измученное лицо совсем не хотелось. Слишком страшно, слишком стыдно. Даже не за то, что сделал. А за то, насколько ему стало всё равно на свое состояние. Он знал, что может позвонить Таносу, чтобы вернуть ту «стабильность» и окончательно в ней утонуть, но гордость взяла своё. Пусть он хотел, чтобы сейчас кто-то постучал в дверь, заломал руки, заставляя и так подрагивающее от ломки тело выгибаться и стонать от боли. Чтобы он снова оттрахал его, плюнул в душу и ушёл. Танос... Имя отозвалось ноющей болью где-то в груди. Он снова зажмурился. Словно от головной боли. Он вспоминал не ночи, не стоны, не косяки, не ритм сильных и глубоких толчков. Он вспоминал, как Танос однажды провёл пальцами по его волосам. Как однажды, в молчании, положил на стол его любимый энергетик, без слов. Танос не придёт, он сам его прогнал и сам теперь мучается. Проходит еще два месяца, апатия и ржавое лезвие, которым он заменил Таноса, все еще мучают, но время лечит. Он смеется с шуток бармена в своем клубе, благодарит Се Ми, которая выслушивает его пьяное нытье и иногда вытаскивает погулять со своими друзьями. На улице начал стелиться первый снег, а в квартире все так же холодно. Особенно из-за настежь открытого окна, у которого он сейчас курил, согнувшись, чтобы опереться на оконную раму. Дверной звонок неожиданно заорал, заставляя Нам Гю вздрогнуть. Он затушил сигарету о раму и выпрямился. На пороге стоял Танос, в такой же легкой футболке, когда они расходились. Не пьяный, не угашенный и даже не улыбается, как раньше. Танос стоял, как будто его выжали и выбросили на лестничную клетку. Взъерошенный, с красными глазами. Он подлетел к Нам Гю, обвивая его своими руками, начиная быстро-быстро говорить: – Нам Гю, – выдавил Танос, – Я не могу, – на секунду останавливаясь, пытаясь вспомнить свою пламенную речь, – без тебя. Я пытался. Я правда, я думал, может, переболит. Но... – Нам Гю стоял, не обнимая его в ответ, но и не отталкивая. Его сердце билось в такт с хрипами Таноса. Он чувствовал, как слёзы впитываются в его футболку. И чувствовал, как всё то, что пытался выжечь из себя, возвращается, – Но всё пусто. Только ты, только ты, блядь, во всём. – Уходи, – прошипел он в ответ, осознавая, что так он пытается уговорить именно себя, – Тебя не должно здесь быть. – Я знаю, – но он не ушёл, стоял и тяжело дышал. Будто поднимался пешком на сотый этаж. Руки всё ещё дрожали. – Чего ты хочешь, а? – внезапно и резко спросил Нам Гю, – Пришел, чтобы что? Поплакать? Или, может, чтобы я тебя, блядь, утешал, как брошенного щенка? – Я не могу без тебя, Гю, – он выпрямился, смотря теперь на него сверху вниз, аккуратно взял обеими руками его за щеки, – Я думал, что если ты меня возненавидишь, то станет легче. Но, сука, стало еще хуже. – Дохуя думаешь, я смотрю, – Нам Гю фыркнул, издавая какой-то нервный смешок, – Устроил мне хорошенькую мозгоебку, а теперь приполз, потому что самому стало тоскливо? – Я пришёл, потому что, без тебя всё как-то особенно через жопу. Я просто хожу, курю, блюю в раковину и думаю, как ты… – он сглотнул, – как ты спишь с кем-то, и хочется себе глотку перегрызть. Нам Гю прикусил губу. Его сердце громко стуяало, в ушах, в горле. Руки сжались в кулаки, ногти врезались в ладони. Он хотел ударить. Но вместо этого прижался ближе, вплотную. – Я тебя, блядь, ненавижу, понял? – Я знаю, – Танос не отстранился. Они не трахались в ту ночь. Даже не курили. Они просто лежали, впервые по-настоящему рядом, укрытые одним одеялом, Танос прижимал его к себе, как будто боялся, что теперь Нам Гю исчезнет. А тот и не сопротивлялся. Просто лежал, чувствуя, как его сердце впервые за долгое время не рвётся наружу. *** Прошло три месяца. Первый снег давно стал грязной кашей под ногами, а в шкафу Нам Гю снова появились футболки, пахнущие Таносом и сигаретами. Квартира изменилась, почти незаметно, но всё же. Исчез пакет с пустыми пузырьками, а на полу появился мягкий ковёр. На подоконнике появилось несколько кактусов, которые Танос покупал «по приколу». Неудивительно, что даже они со временем подыхали. На холодильнике висела записка: «Купи лапшу. И кофе. Нормальный. Не сраный 3в1». Они не стали парой. Никто не выкладывал совместные фото в инсту, они не держались за руки на улицах, не называли друг друга «любимый». Но Танос больше не исчезал. А Нам Гю больше не лежал часами на холодном полу, глядя в потолок, как в гробовую крышку. Ну почти. Срывы были. Конечно были. Однажды Танос притащился домой в 5 утра, с разбитыми костяшками, воняя потом и водкой. Он выл, вцепившись в Нам Гю, пока тот держал его и шептал: «Всё нормально. Я здесь. Не убегай». – Я просто не выношу. Ты можешь быть с кем-то лучше. Спокойнее, – очевидно бредил Танос. – Лучше? – Нам Гю хмыкнул, – Танос, я сплю на полу, курю натощак и думаю о смерти, когда мою посуду. Кто со мной будет, кроме тебя, такого же ёбнутого? – Он аккуратно поднял его на ватные ноги, – Пошли. Я сварю тебе чай, потому что, если ты мне снова обблюёшь диван, я реально сдам тебя в переработку. Другой раз Нам Гю сорвался сам. Выкурил что-то, что дал знакомый бармен, не зная, что он завязял с тяжелой наркотой. – Ты чё, долбоёб! – заорал Танос, вырывая сигарету, – Это ж не косяк, а билет в ёбаный морг. Ты решил устроить себе цирк с конями прямо в лёгких? Нам Гю засмеялся сквозь дрожь, хотя зубы всё ещё стучали. – Ты такой мудак, – они долго сидели, пока Танос держал его за руку, боясь, что тот снова уползет на холодный пол, представляя, что это гроб. И они выжили. Снова. Теперь – весна. Поздний вечер. В комнате полумрак и мягкий свет из кухни. Танос варит глинтвейн. Конечно алкогольный, с корицей и апельсином. – Знаешь, – начинает Нам Гю, задумчиво глядя в окно, а на его шее виднеется несколько засосов, – Я больше не думаю о смерти. – А о чём ты думаешь? – Танос крутит регулятор, оставляя огонь на минимуме. – О том, что завтра, наверное, снова пойдёт дождь, – Нам Гю усмехнулся, не желая продолжать драматичный разговор, – Или что кактус с подоконника в спальне опять гнить начал. И что ты, блядь, всё ещё покупаешь дерьмовое вино, даже после месяца сраного обучения у Мин Су. А он между прочим, мой лучший бармен. Танос фыркнул, налил глинтвейн в кружки и подошёл. Протянул ему одну. – Невозможно тебя порадовать, – сказал он, но с такой теплотой, будто это и не упрёк вовсе, а почти признание. Нам Гю взял кружку. Молча отпил и сделал вид, что терпимо. А Танос притворяясь, что не повёлся, уселся рядом. – А ты? – вдруг спросил Гю, – Ты о чём думаешь? – Думаю… – Танос поставил кружку и потёр шею, – Что странно не хотеть сбежать. И что я теперь знаю, что ты меня посылаешь просто из гордости и я могу оставаться, – Гю кивал, но на последнем цокнул и закатил глаза. – Ты всегда был упёртым ублюдком. – А ты драматичной тварью. На подоконнике один из выживших кактусов, кажется, начал расцветать. И глинтвейн всё-таки оказался нормальным. Почти.