В полной темноте

В полной темноте Найди мою руку И знай, что я рядом Хоть ты и не видишь В полной темноте Где всё исчезает Мы кружимся в танце Я здесь, я с тобой

Арена дышала кровью. Тела внизу, разбросанные у подножия колонн, были неестественно скрюченными. Одно неверное движение — и ты летишь вниз на встречу судьбе. Череп раскалывался, как хрупкая ваза, и кровь растекалась вокруг головы густой алой лужей. Переломанные конечности торчали под невозможными углами, напоминая о марионетках с порванными нитями. Белые костяшки пальцев, сжимающих воздух в последнем движении, поблескивали на фоне залитого кровью бетона. Это была не игра, а месса, и каждое тело на полу — её жертвоприношение. Последняя колонна в форме круга возвышалась в небо. На арене царило безмолвие. Воздух дрожал от напряжения, точно сама реальность боялась смотреть, чем всё это закончится. В полу уже появилась кнопка, начинающая раунд. Осталось два игрока.  Намгю стоял почти на краю колонны, высоко над ареной. Он сжимал в руках шест. Длинный, серебристый, холодный как сталь предательства. Его пальцы дрожали, но сжимали оружие крепко. Глаза, обычно тихие и потупленные, теперь горели. В них плавилась боль, ненависть, невысказанные чувства, закипающие в крови. Танос, напряженный, понимающий суть всей ситуации, стоял напротив. Грудь тяжело вздымалась, как у загнанного зверя. Под маской спокойствия и невозмутимости пряталось нечто живое, настоящее, дрожащие отблески человечности, которые он так долго хоронил в себе. Они смотрели друг на друга, не прерываясь, в полной тишине, которая давила и тревожила, взвешивая все возможные варианты событий. План был абсолютно другим, иным от реальности, но сейчас им приходится сгорать от безысходности, жажды победы, власти и чужой крови. — И че теперь делать? Идея с едой на вынос была cool, если бы ебаный мужик этот, 456-ой, не начал геройствовать, — первым нарушил грозящую тишину Танос, пытаясь сохранять свой привычный настрой, легкомысленно оценивая возможные варианты. — Похуй, щас что-нибудь придумаем, Намсу, don’t be sad, — добавил рэпер, пристально рассматривая помрачневшего товарища напротив. Намгю не ответил сразу. Он молчал, будто что-то в нём трещало — слой за слоем, пласт за пластом. Не внешне — внутри. Как будто всё, что он так долго держал под кожей, вот-вот вырвется наружу. Взгляд упал с Таноса на шест, который он крепко продолжал сжимать в руке, словно это — глоток новой жизни.  И наконец, он заговорил, заглянув в глаза Таноса. Голос дрожал. Глухо, сдавленно. Но в нем слышалось недомогание и боль, корнями врезающиеся в глотку. — Придумаем, да? Как побыстрее от меня избавиться? — с губ сорвалась усмешка, пропитанная ненавистью и обидой. Танос поднял глаза. Немой, растерянный. — Не понял? Что за хуйня? Намгю крепче сжал шест в руках, делая медленный, но уверенный шаг вперед, навстречу Таносу, смотря товарищу прямо в глаза. Нажимает кнопку. Всё, что было раньше — крики, кровь, страх, падения, лица, имена, голоса — осталось позади, растворилось в бездне. Теперь остался только этот миг. И выбор. — А не это ли ты хотел все время? Думал каждую игру, как побыстрее избавиться от меня, — шаг вперед. Еще один. — С самого начала. С самой первой игры. Ты ломал меня. Каждый. Чёртов. День, — голос становился громче с каждый словом, а боль только подпитывала их. — Постоянно нянчился с этим выблядком Минсу, не замечая меня! О, как хорошо, что он сдох. Я для тебя всегда был и есть игрушка, в которую хочешь - поиграй, а хочешь - выброси к чертям собачим. Именно так ты всегда и поступал со мной, хотя я правда старался понять тебя! Думал, мол, мы реально сошлись, а в итоге я оказался очередным развлечением, как все те шлюхи, которые у тебя были. — Намсу, chill, okay? Какую херню ты сейчас несешь? Calm down, man. Не ной, — Танос искренне старался скрыть шок, придать словам товарища ноль смысла, но впервые в жизни, у него это не получилось. Осознание того, что Намгю прав, врезалось в плоть острыми осколками, доходя до самого сердца, терзая душу изнутри.  Гю остановился, склоняя голову чуть вбок. Чуть подумав, он продолжил. Его голос был самым острым лезвием, которое ранит нежную кожу от одного лишь взмаха. — Ты, Танос, сукин сын. Несмотря на все бесплатное бухло, которое я тебе давал, ты ходил вокруг меня и постоянно называл Намсу. И делаешь это даже сейчас. Вот урод. Так сложно запомнить мое имя? — парень захлебнулся воздухом, почти крича. — Намгю. Намгю, блять. Я тебе постоянно повторял. Странно, что ты не оглох, урод. Танос хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Потому что в глазах Намгю полыхала не просто злость. Это была любовь, вывернутая наизнанку. Боль, обмотанная колючей проволокой. Он не рыдал. Он горел. — Ты даже не видел, как я смотрел на тебя, как ценил, как оправдывал перед другими. Да ты и не хотел видеть! Тебе нет дело до других. Ты вообще ничего не замечаешь, если это не касается тебя. — Схуяле я тебе должен? Я ничего не просил такого! Ты охринел совсем, man? — Тебе, сука, и не надо было просить, потому что это то, что делают близкие люди - помогают друг другу! Танос замер. Его губы дрогнули, плечи поникли.  Слова Намгю били не просто в уши — они входили в плоть, разрывая изнутри. Субон стоял, как ошеломлённый зверь, не способный ни убежать, ни напасть. Он слышал, как дрожит голос Намгю, как в нем сквозит ярость — и не мог понять, откуда она взялась. И только медленно, словно всплывая из-под тёмной воды, он начал осознавать: это правда. Это всё — было всегда, рядом с ним, а он не замечал. Внутри что-то треснуло, несмотря на бурлящую по венам злость. Он смотрел прямо в глаза Намгю. Видел в них всё: гнев, слёзы, тоску, боль, желание. И любовь. Эту несчастную, выжженную, уродливо настоящую любовь, которую тот прятал под тысячей колючек. И сердце Таноса ударило — впервые за всё это время по-настоящему. Он Молча смотрел, как Намгю горит, чувствуя, как сам медленно угасает от боли, беспокойства за товарища. Лицо искажено болью. Плечи дрожат. Он весь — как натянутая струна. Только чиркни — и разорвётся. И в следующую секунду — вскрик. Вспышка. Намгю рванулся вперёд — шест в его руке, который он крепко сжимал ранее, служил главным источником оружия. Он развернулся и бросился на Таноса, с размаху, всем телом, всем гневом. Танос едва успел поднять руки, чтобы отбиться. Металл шеста со звоном ударил по его плечу, заставив его отшатнуться назад. Он попятился, пятки заскользили по краю — за ним уже не было ничего, только небо, только падение. Бездна. — Мразь! Ты хотя бы раз думал обо мне? — крикнул Намгю. — Думаешь, я марионетка? Думаешь, я не человек? Он снова замахнулся. Шест пронёсся в воздухе — но Танос перехватил его. Резкий толчок. Они сцепились, захрипели, повалились на платформу, катясь по бетону, сбивая дыхание друг друга. Намгю вырвался, отталкивая рэпера к самому краю колонны, вставая напротив. Ослепленный яростью, он собирался нанести последний удар, направляя шест на Таноса, когда послышался голос. — «Нам» в твоем имени означает «Юг» или «Южный». А «Гю» можно трактовать как «Стандарт». Но если взять «Су», что значит «Красивый», «Прекрасный», то получится - «Южная красота», — Танос пожал плечами, с безысходностью поднимая взгляд на онемевшего Намгю. — Получается, я флиртовал с тобой все время, но ты так и не понял. Воспринял это за насмешку и чуть не убил сейчас. As usual. — Блять. Нет. Танос, какого хера? — голос дрожал от переизбытка эмоций, пока разум медленно, ниточкой за ниточкой, прояснялся от тумана колючей ярости. — Я никогда не ненавидел тебя, Намгю, — Танос шагнул ближе. Теперь между ними был всего метр. — Я всегда ценил. Просто… не знал, что это ты. Что ты — вот он. Тот, кто мне важен. Мне было легче делать вид, что ты просто… раздражаешь. Чтобы не признать, как ты мне нужен, — выдохнул он, и в голосе что-то сломалось. — Я не думал, что умею чувствовать. Пока не увидел тебя. Мне было легче насмехаться. Легче тебя оттолкнуть. Ведь если бы я приблизился… я бы не справился. Я бы начал жить. А в этой игре жизнь — слабость. И ты — моя слабость, Намгю. Because you’re the only one. Because i need you. Прости. За все прости. Я еблан. Шест, который был в руке брюнета, со звоном упал на землю. Этот звук отдался в Намгю, как выстрел. Он застыл. Руки дрожали. Грудь тяжело вздымалась. В голове — гул, как от удара током. Он не знал, что делать. Он смотрел на рэпера, будто увидел его впервые. В этом взгляде не было ненависти. Только обнажённое, до боли уязвимое чувство. Хрупкое, нежное, но с тем же — невероятно горькое. — Я просто не умел иначе. Не умел быть рядом. Не умел показывать, что привязался, — Танос сделал шаг ближе. Теперь он был почти вплотную. Глаза наполнились слезами. — Но сейчас, когда мы здесь, я осознал, каким долбаебом я был. Если кто-то должен закончить эту игру — это будешь ты. Я не в праве жить, если в этой жизни нет места тебе. Please.  Слова Таноса повисли в воздухе — не как признание, а как взрыв. Их эхо прожгло пространство, сожгло стены, разрушило всё, за чем прятался Намгю. Он замер. Словно что-то внутри оборвалось. Будто хрупкий сосуд, который столько времени сдерживал океан боли, треснул. Он не отводил взгляда от Таноса, как будто боялся, что если моргнёт — всё исчезнет. Всё окажется ложью. Игрой. Очередной стратегией, чтобы сломать его. Но Танос не играл. Он не прятался. Он был здесь — настоящий, открытый, обнажённый. И от этого Намгю стало страшнее, чем когда-либо. Он почувствовал, как в груди поднимается волна. Медленно. Тяжело. И срывается в горло. Глубокая, сдавленная рыданиями, — не та, что можно остановить. Не та, которую можно «сдержать». И слёзы — одна за другой — начали стекать по его щекам. Он не вытирал их. Не отворачивался. Он позволил себе стать таким.  Танос смотрел на него — и чувствовал, как с каждой слезой Намгю уходит часть и его самого. Всё то, что он прятал за силой, за холодом, за фальшивым именем — рушилось. Медленно, как будто опасаясь спугнуть этот хрупкий момент, Танос потянулся вперёд. Аккуратно опустил руку на щеку Намгю, проводя по ней большим пальцем, вытирая дорожки слез. А потом накрыл чужие губы своими в теплом, мокрым от слез, медленном поцелуе — осторожно, почти несмело, как будто просил разрешения быть рядом.  Намгю сначала замер, не понимая, реально ли происходящее в данный момент, но спустя секунды, разомкнул губы, отвечая на поцелуй. Он был не жадным, не голодным. Он был — как молитва. Как надежда на светлое будущее, которого у них не будет. Они целовались долго, выражая все чувства, спрятанные глубоко под кожей. Сминали губы друг друга, пробуя, изучая. Руками исследовали каждую частичку тела другого. Понимали, что выбор все же делать придется. Утрата неизбежна. Танос отстранился первым, его лоб прижался к лбу Намгю, прикрывая вслед за ним глаза. Он выдохнул тяжело, прерывисто. — Почему ты делаешь это со мной? — прошептал Гю дрожащим голосом, до сих пор не веря в подлинность всего, что происходит. — Потому что ты — всё, что у меня осталось. — Нет. Нет, ты врёшь. — I would never. — Ты из тех, кто всегда выбирает себя. — А теперь выбираю тебя. Намгю опустил голову, плечи дрожали. Всё тело, напряжённое от слишком долгого сопротивления, начало сдаваться. И без лишних слов, он заключает Таноса в теплые и крепкие объятия, с огромной силой прижимая к себе. Целиком. Как будто хотел впитать его в себя. Запомнить каждую косточку, каждый вздох, каждый удар сердца. Субон отвечает тем же. Гладит по голове, вдыхает уже родной запах, который успел смешаться с кровью и потом за эти адские шесть дней. Намгю зарывался лицом ему в плечо, сжимал его ладони так, будто боялся отпустить. Они стояли на краю колонны, среди пустоты, среди камер, среди смерти — и только здесь, в этом холодном аду, нашли друг друга. В длинном, безмолвным, слишком человеческим объятии. Будто прощались. Не со словами. А с душами. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Молча. Пытались отмерить время не по секундам, а по ударам этих двух, уставших, живых сердец. Взгляд Намгю метнулся в сторону, за плечо Таноса. Осталось 3 минуты. Он замер. Дыхание сбилось. Нужно было сделать выбор, которой поставит точку в жизни одного из них, чтобы другой продолжал жить. Выбор, разрывающий сердце на мелкие осколки.  Намгю не боялся того, что Смерть придёт за ним. Он жил с ней бок о бок целую вечность. Считать дни до погибели так просто, жить же с невыносимой болью в груди, не зная конца, намного сложнее. Гю знал, что возвращаться в реальность, где его никто не ждал, где он снова станет чужим, ненужным, где есть только наркота — страшнее, чем умереть здесь. Казалось, в такие моменты всплывают воспоминания за всю прожитую жизнь, но в душе Намгю было пусто. В нём не осталось желания бороться. Только — желание дать Таносу жить. Тому, кого он любит. Тому, кто привнес новые вкусы в его жизнь. — Я могу тебя попросить? — едва слышно шепчет Намгю куда-то в шею Таноса, голос предательски дрожит. — Все, что угодно, my boy. — Когда выйдешь отсюда, пообещай, что не забудешь обо мне. Пожалуйста. Танос нахмурился, немного отпрянув от Гю, чтобы озадаченно взглянуть парню прямо в глаза. — Погоди, что? В следующую секунду Намгю резко вырывается из объятий и со всей силой отталкивает Таноса от себя — не в пропасть, а в центр колонны, туда, где было безопасно. Танос больно падает на колени, сбитый с толку. Он тяжело дышит, поднимая голову и вглядываясь в Намгю с изумлением, болью и непониманием. К горлу подступает ком, а глаза наполняются слезами. Что-то внутри сломалось в этот миг. Намгю, ни теряя ни минуты, отступил к самому краю колонны, лицом к Таносу. Лицо его заливали слёзы — медленные, тёплые, как дождь. Он улыбался. — Прости, — голос дрожал, но не ломался. — Я люблю тебя, Субон. Сердце вдруг стало лёгким. Он смотрел на Таноса, дрожащего, сломленного — и чувствовал любовь. Чистую. Настоящую. Пронзительную. Намгю никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас, на краю, перед смертью. Он принял решение. — Нет! — голос Таноса превратился в крик, пронзающий, рвущий, как нож. Он встал, бросаясь вперёд, отчаянно протягивая руку вперед, пока по щекам сочились слезы. — Намгю, не смей! Прошу тебя! Слишком поздно. Намгю сделал шаг назад, в пропасть. Сердце его билось не в ужасе — а в тишине, полном принятия. Он не убегал. Он не сдавался. Он уходил красиво. По-своему. Отдавал жизнь тому, кого искренне любил. Летел прямиком вниз, словно птица, забывшая, что у неё нет крыльев. Он не кричал. Глаза были открыты. Слёзы всё ещё текли, но теперь их сдувал воздух. А губы всё ещё хранили ту самую улыбку — искреннюю, грустную, полную любви. Земля стремительно приближалась. Намгю не думал о боли или крови. Он был свободен. Удар. Намгю больше не было страшно. Намгю почувствовал долгожданный покой. Последняя, бесконечно тихая нота его жизни растворилась в воздухе. Танос смотрел вниз, стоя на коленях у самого края колонны, вцепившись в бетонный выступ так сильно, что костяшки побелели. Смотрел туда, где лежало тело. Из его глаз, широко открытых, секли слёзы — сердце будто кричало изнутри, разрываясь на части. Ему хотелось прыгнуть следом. Быть рядом. Но он знал, что тогда жертва Намгю станет напрасной. А он этого не мог допустить. — Прости меня за всё, Намгю, — прошептал Танос дрожащим от слез голосом, зная, что его услышат. Он трясся, пальцы вжимались в бетон. — Я люблю тебя. И всегда буду любить. Обещаю. Игрок 124 выбыл. Игрок 230 победил. Игра окончена.