и восходит солнце

Когда я открываю глаза, тело подчиняется мне еле-еле, все будто в замедленной съемке; но стоит мне сделать это, я тут же зажмуриваюсь — яркий свет бьет в лицо так сильно, что кажется, будто я слепну. Я хочу закрыть лицо руками, но понимаю, что не могу пошевелиться вообще. Пытаюсь что-то сказать — и не получается вымолвить ни слова. В груди рождается комок из беспокойств и страха. Только чуть-чуть могу пошевелить шеей. В панике я распахиваю глаза снова, в этот раз задержки в реакции нет. Лампы отвернуты в сторону, и я могу видеть. Лишь один глаз открывается, но я не могу понять, почему. Сколько не моргай, ничего не получается. В ушах шумит. Две тени склоняются надо мной, но их голоса смазываются в неразборчивый шум где-то на фоне сознания. Я вспоминаю… пытаюсь вспомнить, но в памяти словно дыра. Только запах моря. Моря?.. Точно. Море. Холодный морской бриз. Ледяные капли, словно режущие кожу. Все приходит отрывками. Море. Там что-то случилось… Но что? Почему же так больно… Боль нестерпимая; мне хочется закричать, но голоса словно нет, лишили. Сердце колотится в груди. Я помню это чувство. Страх. Я испытал его недавно, когда… Так странно, потому что до этого я никогда не… — Очнулся, — голос рядом становится разборчивей, как если бы я услышал чей-то шепот в бурю. — Пульс выше нормы. — Сообщить полковнику? Еще голоса; они о чем-то спорят. Я хочу вырваться и сбежать, но единственное движение шеей отзывается агонией по всему телу, словно его одновременно пронзили тысячей игл. Море. Шум воды. Запах озона. Ослепительный свет молнии. Одно слово — «Гром». — Я сообщу. — Хорошо. Дальше мы разберемся. В руку что-то колет — ощущение сильнее, чем предыдущее, намного ярче, но от него не хочется лезть на стену. Становится тепло и спокойно. По края зрение темнеет, словно виньетка, и я медленно закрываю глаза, чувствуя, что не могу удержать их открытыми. Все хорошо, говорят голоса вокруг. Вам нужно успокоиться. Не думайте о лишних вещах. Все будет в порядке. Я закрываю глаза. Хагивара просыпается после комы, и первое время весь его мир напоминает разноцветный калейдоскоп, из которого он не запоминает ровным счетом ничего; он лишь смутно знает, что его навещает множество людей, среди которых он вроде бы даже различает голоса Азами и Казанэ, но в основном это бесконечная череда врачей, которые что-то на нем исследуют, а потом с горестным видом качают головой. Потому большую часть первой недели он просто спит. Сон — отличная штука, что бы вам не говорили трудяги с сотнями часов переработок, и Хагивара рад, что у него есть возможность провалиться в эту теплую темноту, в которой его не будут доставать глупыми вопросами и исследованиями. Но к концу недели он постепенно возвращает себе сознание и способность мыслить — вместе с воспоминаниями — и с этого дня его жизнь из разноцветного калейдоскопа превращается в нечто весьма удручающее. В сопровождении врачей на случай, если что-то случится, Азами навещает его; командир выглядит скверно, но не так скверно, как, наверное, сам Хагивара (он не просил зеркала, потому что знает, что отражение ему не понравится). Далее ему сообщают о том, что миссия по убийству их цели — той цели, из-за которой Хагивара и оказывается в коме — была наполовину успешной. Их отряду не удалось остановить угрозу, но с ней разобрался Тихиро, и их жертва помогла ему убить Содзе прямо в его лаборатории. Из всего отряда выжил только Казанэ — он тоже в больнице, но скоро его выпишут, потому что выписанный ему протез приживается отлично. Хагиваре вручат такой же — а это вторая новость, потому что, как выяснилось, одна из созданных Шиюми скал рухнула прямо на Хагивару, когда она умерла, и придавила ему ноги. Плюс он побывал под водой слишком долго, чтобы это не могло не сказаться на нем, потому в больнице он надолго… Медики и Азами смотрят на него, как стервятники, только не с целью пожрать, а ждут, что Хагивара взбесится или что еще, но тот просто думает — слава богу. Слава богу, я не умер, хотя у меня было столько возможностей. Но ноги, конечно, жалко… Он не знает, как реагировать. Он должен был умереть, но каким-то чудом выжил. Стал калекой, но у него нет проблем с памятью или мозгом — прямо чудо, не иначе. Столько странностей, что Хагивара в них тонет, как не потонул в воде. Но он решает, что это не его проблемы. Сначала надо выздороветь. Встать на ноги, так сказать, как бы иронично это не звучало. Азами обещает ему отставку и хорошую пенсию, но Хагивара пока не уверен, стоит ли ему соглашаться. Есть такие вещи, над которыми стоит хорошенько подумать, и уход из организации — одна из них. Как он бросит Казанэ? Казанэ — это проблема, верно… Только вступил в отряд, только глупо втюрился в Шиюми (они все об этом знали), а уже всех потерял. Только Хагивара и остался. Ему самому все равно, что делать дальше, он шел в «Камунаби» с четкой целью строить карьеру и делать окружающим мир лучше, просто теперь у него остается лишний повод не спешить с подписью бумажек о том, что он покидает организацию и становится одним из почетных юнцов на пенсии, что никогда уже не оправятся… В конце концов, какая к черту разница? Когда Казанэ навещает его в палате, то выглядит скверно. Проходит уже… дай бог что полтора месяца с момента рокового боя. Декабрь на дворе. Хагивара еще быстро приходит в себя, он удачлив — должен был умереть, но нет, живой, вопреки всему. Полтора месяца, а Казанэ будто только вчера всех потерял: глаза запавшие, сразу видно, что опять хныкал. Но в униформе; вместо потерянной руки — солидный протез, не слишком крупный, но тяжелый, видно, как перевешивает Казанэ немного на правую сторону. Он садится на постель рядом с Хагиварой, тот же поправляет очки (новые, старые остались на дне океана вместе с ногами) и выжидающе смотрит на младшенького, а когда к глазам Казанэ подступают слезы, то протягивает ему руку. Ладонь у него горячая. Он сжимает руку Хагивары, и тот отстраненно замечает, насколько истончилось его собственные пальцы. Раньше Казанэ был просто юнцом, над которым они в отряде добродушно подтрунивали. Теперь это руки Хагивары выглядят так, будто вот-вот сломаются в ладони юноши и рассыплются на стеклянную пыль. Это не помогает и самому Казанэ, что, очевидно, это все видит. такой пример ты подаешь молодежи, Хагивара Икуто? Ты должен собраться и показать твоему младшему товарищу, что ты сильнее любых невзгод. Что ты не зря носил звание капитана своего отряда. — Прости. Это моя вина, — он плачет, и Хагивара делает ему жест, говоря придвинуться ближе. Объятия выходят неловкие, Казанэ уже не ребенок, но сейчас это крайне необходимо. Это обязанность Хагивары, как старшего. — Если бы я только успел, то… — Сделанного не воротишь. От слез намокает воротник больничного халата. Но Хагиваре все равно. Он похлопывает Казанэ по затылку, позволяя тому еще немного притвориться ребенком, а не вполне себе взрослым на службе у правительства. Но кто из них не без греха? — Все умерли. Только из-за меня. Из-за того, что я опоздал! — Нет. Все умерли, потому что я вовремя не отдал приказ отступать. Кто в здравом уме полезет на магический клинок без такого же? — но и Тихиро еле вырвал победу, напоминает он себе, впрочем, Казанэ наверняка об этом в курсе. Они прекращают объятия, и Казанэ просто садится рядом с ним на постель. Его мокрые глаза вызывают у Хагивары невольный короткий смешок. — Я видел, что Содзе действует не по инструкциям Тихиро-куна, но все равно приказал продолжать. Если уж и винить кого-то, то только меня. Не переживай. Не предполагалось, что ты вообще будешь действовать. Дерьмовая вышла обучающая миссия…. Как ты? Как рука? — Пять разбитых кружек. Несмотря на горе, Казанэ еще способен немного шутить без попытки огрызнуться; это вызывает у Хагивары искренний смех. Пять кружек!.. Наверное, дома у него было максимум две. А пришлось покупать еще три, и все разбиты. Он смеется, и невольно начинает улыбаться и Казанэ, хотя это вымученная улыбка, он все еще горюет — но пока Хагивара рядом, то эту грусть можно контролировать. Он проследит, как старшой… Так будет правильно. Хоть на что-то сгодится без своих ног. Главное не повторить подвиг Казанэ и не сломать пять обувных ложек. Или угробить пять пар обуви, когда ему выдадут протезы. Обувь нынче дороже фарфора! Он кладет руку на голову Казанэ и треплет его по мягким волосам, а потом улыбается чуточку шире. — Не переживай. Главное, что наша жертва не была напрасной. Содзе хотя бы мертв. Почему-то в последнее время судьба крайне сильно ненавидит Хагивару Икуто, иначе объяснений происходящему он найти не может. На следующей неделе планируется установка первых протезов (Азами говорит, что раз Хагивара не собирается слинять из организации, то по возвращению на службу ему предоставят нечто намного удобнее; сейчас же — дешевка, просто чтобы привыкнуть к ощущению металла вместо ног), и он лениво читает мануалы и подписывает всякие бумажки, что в случае чего отказывается от обвинений в сторону госпиталя; впрочем, судя по словам Казанэ, протезы тут даже такие получше будут, чем Хагивара может себе вообразить, услышав что-то про дешевки. Для своих людей «Камунаби» все же стараются. Было бы так и с остальной страной! Но колкости в сторону руководства он прибережет до тех пор, пока ему не поставят нормальные протезы. Все же, без ног жить очень сложно. Хорошо, что у него еще остаются руки, но даже простой поход в уборную превращается в немыслимое приключение, и хорошо, что рядом вьются медсестрички, с которыми Хагивара налаживает вполне себе дружественный контакт — везде помогут. Но ноги — это ноги, их можно заменить. Другие интересные места чудом выживают, о чем он в шутку сообщает Казанэ, и тот ласково просит его заткнуться нахрен. Его регулярно вывозят на прогулки, чтобы подышать свежим токийским воздухом (оксюморон!), и даже выдают одежду потеплее, но Хагивара наслаждается этими выходами, потому что торчать в четырех стенах похоже на медленное схождение с ума. С медсестрой они обычно болтают о всяком; в тайне Хагивара мечтает покурить, но он пока здраво опасается за собственное здоровье, потому просто пытается заниматься так называемым пассивным курением, что жутко веселит медсестру; он все же утаскивает у нее одну сигаретку на всякий случай, если вдруг станет совсем тошно и захочется посидеть у окна с задумчивым видом, сожалея о прошлом и несделанном, но Хагивара, впрочем, не из таких. Он строго смотрит на свою ошибку: это была целиком и полностью его вина. Он не предусмотрел, что Содзе спонтанно откроет новые возможности клинка, хотя это было очевидно. Тихиро ведь говорил об этом, но они понадеялись, что убьют Содзе быстрее. Прошло всего две недели с момента, как тот получил клинок. Но можно ли считать это проигрышем? Да, отряд погиб. Как командир Хагивара провалился, пусть Казанэ, самый ценный их ассет, выжил. Но Тихиро сумел убить Содзе. Кажется, потом начались разборки за этот несчастный меч, но это уже проблемы руководства — а вот Хагивара считает, что Тихиро в полном праве забрать клинок себе, не только как победитель, но и как наследник Рокухиры Кунисигэ. Пусть дальше сами там разбираются, Хагивара только будет смотреть со стороны и смеяться (ага, уныло думает он, это пока тебя не отправят к Тихиро, чтобы этот самый клинок забрать; впрочем, не время отчаиваться, может, с ним что-то решено). Он вертит сигарету в руках, но отвлекается от размышлений, когда слышит рядом шаркающие шаги. Они с Азами смотрят друг на друга. Хагивара не сдерживает кривую ухмылку. — Полковник. — Оставь нас на минутку, — кивает Азами медсестре, и та делает им ручкой, прося позвать ее, если потребуется. У кого-то наконец-то наступает долгожданный перекур. Азами же смотрит на незажженную сигарету в руках у Хагивары. — Тебе уже можно курить? — Понятия не имею. Я на нее просто смотрю. Сублимирую, — он смеется и убирает ее в карман куртки. Погода сегодня ветреная, и он не уверен, что хочет просто морозить тут задницу. — Полковник, покатайте меня по округе, а то я сейчас заболею и умру. Мне этого так не хочется! Я только что очнулся! Азами принимает эстафету идиотской игры и становится позади инвалидного кресла. — Ну только немного. Разумеется, Азами приходит к Хагиваре не просто так. Он сам закуривает — у него хорошие дорогие сигареты, и Хагивара ворует и у него одну, так, для коллекции — а потом неспешно возит его по очищенным от еще быстро тающего снега дорожкам. Ветер проникает под одежду, и впервые посещает мысль, что ему стоит набрать вес — хотя бы немного, иначе любой сильный порыв его возьмет и унесет. Кома ему поблажек не сделала, пусть и короткая, но он настолько не в форме, насколько это в принципе возможно. Слава богу, что не прикован к постели, иначе бы точно свихнулся. — Дерьмо выглядишь, — честно говорит Хагивара, позволяя себе немного неформальной искренности. Но Азами — его непосредственный начальник, он уже привыкает. Они позволяют себе многое за рамками устава, включая раскрытие секрета о наличии у Рокухиры Кунисигэ сына. — Случилось что-то хорошее? Умоляю, порадуй меня новостями, что руководство решило покататься на автобусе и случайно упало в пропасть, я буду так рад! — Я тоже из руководства, забыл? — Ты — из того руководства, что я еще как-то терплю. А еще ты выписываешь мне премии, я не могу не подлизываться. Они оба глухо смеются, Хагивара закашливается. Черт, он стал совсем развалиной. Азами же звучит невесело. — Много проблем, — коротко поясняет он. Хагивара просто ждет продолжения, хотя его вопрос — связаны ли они с Тихиро — вполне очевиден. — Не верю, что говорю это, но Тихиро-кун — меньшая из них. Хотя он тоже втянут во все дерьмо, которое сейчас происходит… Не только ты был на грани смерти. — Он нашел себе новый повод красиво самоубиться? — Повод нашел его сам. И убил, — голос Азами на мгновение позволяет сожалению пробиться сквозь абсолютную маску равнодушия, но он быстро исправляется. — Но временно. Не переживай. Сейчас Тихиро продолжает бегать вокруг и действовать на нервы руководству. — Я рад, что он не изменяет старым привычкам. Было бы неплохо с ним встретиться. Поблагодарить за месть. Тихиро из тех людей, что будут винить себя в гибели отряда, хотя он к их смерти ничуть не причастен. Будет говорить, мол, ему нужно было действовать лучше во время первого боя с Содзе, тогда бы их всех не послали на убой… Все это. Он из таких. Как Казанэ. Они с Казанэ сильно похожи, хотя последний явно взбесится, если это озвучить. Но чувство вины грызет обоих, и взгляд у них пустой. Как две марионетки, только вместо кукловода позади стоит жажда мести. Желание расквитаться… Юноши, взращенные насилием. Позади щелкает зажигалка. Если Азами курит вторую сигарету, то дела и правда идут скверно. — Мы планируем наладить изучение датенсеки. — Прикольно. Зачем? — Враг использует наемников, вооруженных этим камнем. Один из владельцев клинков был убит. — Кто? — Уруха Йодзи. Хагивара смутно помнит его, в основном из старых хроник, снятых на черно-белую пленку. Они изучали по пятерым героям то, как работают магические клинки; записи о шестом, самом главном, затерялись, но Хагивара чувствует — скорее всего их не показывают по каким-то другим причинам, и об этих причинах руководство крайне сильно не хочет говорить. Но ему немного жаль Уруху. Двадцать лет назад тот был одним из тех, кем восхищались на фронте, а теперь его убили… и ради чего? Понять бы, зачем «Хисяку» это все делают, а то остаются только догадки. Он смотрит на серое небо, за которым даже не видно солнца. — А что его отряд? — Все мертвы. Он был знаком с их командиром; в основном, потому что они, изучавшие работу клинков, состояли в одном тайном подразделении, предназначенном для целей, которые никем не озвучивались, но которые были ясны всем. Мало ли, вдруг потерянных военных хроник станет на одну больше. Фушими, так его звали. Значит, тоже помер? Ну и ну… Но Хагивара не чувствует ничего, как и когда ему объявили новость о гибели его отряда. Все они готовы сложить головы ради будущего нации. Они шли сюда именно с этой мыслью. Никто не может жить вечно (а жаль). Хочется курить, но Хагивара пока не решается. Он хохлится, натягивая ворот куртки выше, и Азами предлагает перейти в помещение, но тот качает головой. — Давай сначала договорим. Так это хотя бы не выглядит, как очередная планерка в четырех стенах. Знал бы ты, как я их ненавижу, — он замечает крохотную улыбку Азами, маленькую, но полную горечи. — И как вы это сделаете? Кажется, наши умельцы уже пытались что-то придумать, но закончилось все провалом. Никто так и не повторил успела Рокухиры, и датенсеки — это просто мгновенная бомба. — Содзе удалось стабилизировать его достаточно для работы в несколько минут до смерти носителя. Хагивара цокает языком. — Содзе… И где он сейчас? Вы используете его наработки? — Нет. Мы используем его. — Очень смешно. Трупы не говорят. — Он не мертв. Хагивара застывает, пытаясь осознать эту мысль. Была бы у него в руках сигарета — точно упала бы вниз, но он просто смотрит вперед, не в силах что-либо разглядеть; весь его разум целиком и полностью пытается переварить эту мысль. Что Азами сказал? Но Содзе мертв. Это точно. Казанэ не стал бы врать. Да и разговоры до этого велись именно о том, что он был убит Тихиро. Откачали? Да быть того не может. Зачем? Ради исследования? Он медленно моргает, пытаясь принять эту мысль — что человек, лишивший его друзей, сделавший его калекой — жив, а потом медленно закидывает голову назад и пристально вглядывается Азами в глаза. Тот выше по званию, но все равно выглядит виноватым. Будто не хотел сообщать эту новость, но пришлось. — Сказать тебе будет честно, — признается он. — Но не сообщай Мати. Он пока не оправился психологически. Ты же, как я знаю от врачей, не испытываешь даже приступов фантомной боли. Хагивара хлопает ртом, словно выброшенная на берег рыба. — Но Тихиро убил его, нет? — Тихиро смертельно ранил его, но не добил. Он и сам находился в плачевном состоянии, судя по докладу очевидцев, — понятно, что из свидетелей там был разве что Сиба. — Содзе сумел добраться до своей лаборатории, где и подорвался на созданном собою же датенсеки. Но мы нашли его тело под завалами спустя пару часов. И откачали. Хагивара настолько теряется, что не знает, что и сказать. Ну ладно Тихиро его не добил, если был ранен. Это еще можно понять. Но Содзе же сам избавил мир от своего существования, зачем-то схватившись за датенсеки (настолько отчаялся?). Зачем было возвращать этого ублюдка обратно в этот мир? Или настолько все плохо с исследованиями?.. Нет. Погодите. Атаки случились относительно недавно. Это ясно по тому, что Азами до сих пор разбирается с последствиями. Но Содзе помер в октябре, и они откачали его через пару часов. Что-то тут не сходится. Не из-за нужды они его воскресили, тут сокрыто нечто большее. Хотя про его исследование Касахара лично разузнал и доложил руководству. Значит, решили поживиться на чужом эксперименте? Хагиваре сложно такое осудить — ради бога, он не станет тут ворчать из-за авторских прав на изобретение, когда речь идет о Содзе — но тут вообще никакого уважения к их отряду. Не говори Казанэ еще, значит!.. Он прикладывает руку к лицу и потирает переносицу. — Не могу поверить. Почему ты подумал, что я это адекватно приму? — Потому что ты уже спокойно принял эту информацию, — Азами посмеивается и катит его ближе к зданию госпиталя. — Я знаю, что это неприятно, особенно с учетом скольких сил вам потребовалось, чтобы его ослабить. Но поверь, он больше ничего не сделает. Во-первых, он потерял контракт с «Курегумо». Во-вторых, «Курегумо» больше нет. — Тихиро резко сократил количество опасных макгаффинов до тех же шести после торжественного раскрытия своего седьмого? Азами улыбается уголками рта. — Бинго. — Просто пипец… Прошу прощения за словцо, — тут не хватит просто уткнуться носом в ладони, Хагивара в бешенстве, но он слишком хорошо себя контролирует, чтобы начать гавкать на полковника. — Ну хорошо. Допустим, этот кусок говна сейчас жив. Ты ведь не просто так мне это сказал, да? Тут что-то еще. Они знают друг друга слишком хорошо. Азами смотрит ему в глаза, не мигая. На его черных волосах плавно падающие с неба снежинки кажутся некрасивыми белыми пятнами. Словно пятна в красиво написанной фальшивой истории, которую, будто пауки, плетут «Камунаби». Хагивара чувствует, что ответ плавает на поверхности, но ему хочется верить в лучшее. Хочется — но он слишком реалист, чтобы не сопоставить тот факт, что эту информацию нельзя говорить Казанэ, у которого наверняка нет доступа во все места в штабе. Значит… — Он в этой больнице. Если вы случайно встретитесь, я не хочу, чтобы это закончилось бойней. — Просто невероятно, — Хагивара в таком шоке, что не описать словами. — Я просто охреневаю. Почему сюда? — Это штабной госпиталь? … ладно, это разумно. — То есть, он еще тут и гулять сможет? Вот это у вас райские условия для преступников! — Это вряд ли, — вдруг сухо хмыкает Азами. — Но вот в коридоре, когда мы повезем его на допрос, вы вполне столкнуться можете. Я предупреждаю тебя, чтобы ты случайно не убил его при первой встрече. В сложившейся ситуации его информация может стать для нас критически важной. Не переживай. Я не думаю, что вы пересечетесь вообще. Это просто перестраховка. Тем более сейчас он все равно в коме. Как только он будет в состоянии не быть под присмотром врачей все время, мы быстренько его допросим и избавимся. — Классика, — Хагивара цокает языком. Он не знает, почему он разочарован. Наверное, от мысли, что для руководства жизни его коллег оказались по факту не ценнее, чем врага. — Все прямо по методичкам. — А что остается еще? И действительно. Привыкнуть к протезам тяжело. Во-первых, они ничуть не легкие — две железки вместо ног, еще бы, учитывая все тонкие механизмы, это только разумно, что они весят больше, чем его… предыдущие потерянные части тела (ну и фразочка!). Во-вторых, они не особо хорошо откликаются на команды мозга. Но врачи говорят, мол, это нормально. Так и должно быть в первое время, а потом станет попроще. Впрочем, они все равно удивлены скорости восстановления Хагивары, когда тот по стеночке ползет в сторону, пробуя новые ноги. Когда вы всю жизнь воспринимаете ходьбу как нечто само собой разумеющееся, то учиться ходить заново превращается в настоящую пытку. Надо думать о том, что нужно сделать шаг. Не просто идти вперед, а часть мышления отдавать под эту примитивную функцию. Это кажется Хагиваре дикостью, какую не описать словами. Медсестра, которая им занимается, смотрит на его первые (версия на бис) шаги с восхищением, а потом что-то строчит в тетрадь. Стоящий рядом медик откровенно скучает, но это хороший признак, значит, все в порядке. Хагивара это знает, потому что ему рассказывал Казанэ. Тот никак не мог заставить кулак разжаться, а когда наловчился, то не мог сжимать предметы не так сильно. Да-да, те самые пять разбитых кружек… Теперь их стало семь. Казанэ искренне пообещала Хагиваре, что будет покупать самые страшные кружки, чтобы их было не жалко бить. То-то Хагивара давно не слышал о прибавлении в семействе уничтоженного сервиза… Он останавливается у края опоры, по которой ползет, а потом утирает пот со лба кулаком. После такого долгого постельного режима тяжело так интенсивно двигаться, но отдыхать Хагивара не намерен, хотя у него впервые в жизни появилась возможность не только официально бездельничать, но и получать за это деньги — ту самую пенсию. Может, он просто слишком правильный, вот и решает вернуться. А может, размер пенсии так себе, а зарплата получше, плюс ему все равно будут начислять эту пенсию, как пострадавшему, просто не в таком размере, ведь он работает. «Камунаби» пусть и делают вид, что не ценят своих маленьких чудовищ, но все равно заботятся о тех, кто остается служить ради лживой истории и фальшивых идеалов, потому что разбитые идеалы либо становятся причиной пуститься в экстравагантный затяжной суицид, либо раскрывают глаза на истину. Хагивара определенно из второй группы, Казанэ — из первой. Он смотрит вниз, на железки вместо ног. После установки он пару дней провалялся с температурой. К счастью, по размеру они не особо сильно отличаются от его родных ног. Под брюками никто и не заметит, а вот в постели… В постели, конечно, будет сюрприз. — Вы так хорошо справляетесь? Совсем не тяжело? Хагивара сверкает ослепительной улыбкой. — Да не. Не особо. Хотя, может, потому что у меня чародейство завязано на контроле металла. Когда его шлепают по руке, он тоненько стонет. — Ну-ка не жульничайте! В общем, все проходит нормально. С момента пробуждения проходит около месяца; близится новый год, и становится заметно, что медперсонал крайне сильно не хочет проводить праздник здесь, но все равно приходится. Но не только у них паршиво на душе; пациенты тоже не особо настроены на то, что будут проводить этот праздник совсем без алкоголя… В итоге работает принцип старых добрых взяток. Хагиваре еще везет, что он — чародей, и потому живучей обычного человека, вот ему и разрешают немного выпить в обмен на то, что остаток бутылки он отдаст той самой симпатичной медсестричке, которая остается с ним на новый год. Он знает, что в штабе будут масштабные празднования (даже в ночь, в основном потому что в штабе полно тех, кто когда-то потерял семью, и это праздник для них, чтобы не чувствовали себя брошенными), знает и то, что у Казанэ будет паршиво на душе, потому просит медсестру пустить юнца в палату на новогоднюю ночь, а за это обещает выманить у Азами аж две бутылки хорошего сакэ. На приглашение прогулять штабное пиршество Казанэ отвечает моментальным согласием, и даже притаскивает выпечку, которой они тоже делятся с медсестрой… Хагивара рассказывает нелепые истории о попытке привыкнуть к протезам, он видит, что Казанэ немного веселеет, зная, что старшой разделяет те же проблемы, и на душе становится чуточку спокойней. А если спокоен Казанэ, то спокоен и Хагивара, зная, что младший член его отряда не собирается вздернуться в канун нового года. Лишь одно не дает покоя Хагиваре — наличие рядом врага. Содзе жив… И он в этой больнице. Убийца друзей, искалечивший его… Да, теперь у него есть протезы. Да, Хагивара даже не приобрел каких-то новых страхов, хотя почти утонул (он не чувствует удушающей паники в душе), хотя почти не умер. Танатофобия — нормальное явление, особенно для тех, кто побывал на грани. Действительно, было бы справедливо убить его, но руководство хочет от него наработки оружия. Они не упустят курицу, несущую золотые яйца, так просто. Может, так даже к лучшему; зная силу, с которой руководство вцепится в Содзе, пока он не даст им нужное, ему можно даже посочувствовать — а если тот и до этого, с девочкой из Кенаги, не смог подчинить металл полностью, то без нее можно даже и не продолжать исследования. Посмотрим, к чему это приведет. Хагивара отпивает из горла, а потом с прищуром смотрит вдаль, туда, где в ночи идет новый год. Я снова раскрываю глаза. Лампы больше не бьют в лицо. Они научились их отворачивать. Не верю, что я благодарен за это. Правду говорят, когда жизнь покатится в дерьмо, то начнешь ценить и не такие мелочи. Я смотрю вперед… пытаюсь сфокусировать взгляд, но голова болит. Сложно это делать. Сложно вообще на чем-то сосредотачиваться подолгу. Я только проснулся, но уже очень устал. Врачи говорят, что это нормально. Что организм медленно восстанавливается… Я улавливаю их речи с трудом. Слишком много бесполезных слов. Никто в этом месте не может говорить коротко. Когда устаю — просто отключаю голову. Кто-то назовет это сном с открытыми глазами. Мне все равно. Я словно покидаю свое тело… Охрененное ощущение. Особенно когда тебя удалбывают морфином. — Содзе Гэнити. Ненавижу, когда мое имя произносят таким тоном. Будто вызывают к директору. Хотя я уже и не помню. В школе в последний раз я был, когда мне было около десяти. Потом все покатилось к чертовой матери. Но мне приходится сосредоточиться. Попытаться. Когда я так делаю, то чувствую, как ноет все тело от боли. Хочется поскорее сбежать от этого ощущения в сладостную бессознанку. Как никогда начинаю ценить потерю сознания. Медленно — это не намеренно — я моргаю, а потом поднимаю голову. Передо мной сидит тот лощеный военный с дебильной челкой. Он мне сразу запоминается. Мы встречались до этого. Очень смутное воспоминание — как я смотрю наверх, а там он и тот светловолосый мужик… Плохо помню, что случилось потом. Может, этого и не было вовсе. Так, воображение. Сейчас мозг рисует слишком много дурацких картинок. Военный видит, что я смотрю на него. Что я сосредотачиваю взгляд. Это его устраивает. — Как самочувствие? Это вопрос? Он правда хочет это знать? Я пытаюсь сказать что-то внятное, моргнуть опять… Когда открываю глаза, то военный стоит ко мне ближе. Он говорит о чем-то с медиком. Они снова шепчутся. Как это бесит. Я с трудом разбираю что-то про кратковременную потерю сознания. Эти слова потеряли для меня всякий смысл. Я плохо понимаю, что из этого реально, а что нет. Да и плевать. Разделять такие вещи слишком утомляет. — Очнулся, — тихо произносит военный, а потом хмурит брови. Одну бровь. Я вижу только одну. Кажется, у меня теперь также. Я мельком видел зеркало… Не помню ничего, кроме этой мысли про бровь. Дурацкая мысль, ей богу. — Я так понимаю, в ближайшее время допрос бессмысленен. — Возвращение к жизни спустя несколько часов после остановки сердца — это не шутка, полковник. Смерти. Смерти?.. Что за бред? — Когда он будет готов? — Я не дам вам точного прогноза, полковник. Это сложно предсказать. Пока что я назову месяц, но состояние может ухудшиться. Это не просто ранение, это была смерть. Вам стоит перечислять все побочные эффекты такого? Может, он и не оправится. Чудо, что вообще в сознании. Дайте еще немного времени. — Ясно. Это сухое «ясно» подводит весь итог. Я чувствую, что слишком устаю. Снова закрываю глаза, но в этот раз сквозь темноту слышу голос той симпатичной медсестрички… да, она, кажется, часто рядом… Она толкает кресло вперед. — Идемте. Нужно сделать перевязки. Долгожданная и столь ожидаемая Хагиварой встреча происходит неожиданно, но не так, как он ожидает — что они столкнутся в коридоре, посмотрят друг на друга с крайне самодовольным видом, мол, ах ты мусор, одаривая противника презрением, и так далее по шаблонам дерьмовой литературы, потому что жизнь Хагивары в последнее время напоминает клише оттуда — а в парке рядом с госпиталем, то есть, когда их всех, несчастных, выгоняют на выгул. Январь выдается не такой холодный, как мог бы, но Хагивара вдруг начинает ценить лето и тепло; впрочем, теперь у него есть ноги, и ему не приходится зависеть от медсестры и ее расписания и желания куда-то идти. С протезами пока тяжело, и он правда старается не жульничать и не злоупотреблять чародейством, чтобы к ним привыкнуть, но сложно вообще принять мысль, что его ноги, те, которые он контролирует и передвигает, делают это только после команды. Как две железки, которые не могут ничего ощутить. Единственный плюс от комы — его бритые виски покрываются волосами, и потому зимой не так холодно. Вот уж повезло, сетует он про себя, неспешно гуляя по очищенным от снега дорожкам, а потом случается эта самая Встреча — то есть, совершенно случайно, он просто мимо проходит и сначала вообще смотрит на медсестру, которая курит дешевый мальборо. Запашок знакомый, а он сильно хочет курить. Он останавливается просто чтобы попросить зажигалку, потому что его тактический запас сигарет разрастается до пяти, и вот он уже открывает рот, чтобы это сказать… И смотрит вниз. Сначала он вообще не узнает Содзе. Его и правда сложно узнать. Если Хагивара выглядит дерьмово, то это будет комплиментом для Содзе. Он узнает его… наверное, лицо? Сложно сказать. Взгляд зацепляется, и Хагивара просто останавливается, смотря на своего врага — точнее, то, что от него остается. Будто кто-то взял разбитую вазу и нелепо скрепил ее клеем. Не искусство кинцуги, а какое-то дерьмо, честное слово. Он улыбается медсестричке, подходит ближе, а потом все же просит у нее зажигалку; она думает, раз у него есть сигареты, то ему можно курить (а может, ей просто наплевать, потому что ее заставляют нянчиться с противником). Они вдвоем курят, немного вежливо говорят о всякой чуши, а Хагивара все это время косится на Содзе. Тот вообще не реагирует на его появление. Кажется, он в принципе не на что не реагирует; взгляд стеклянный, устремлен куда-то в пол. Даже несколько слоев одежды не скрывают его болезненное состояние, кучу очевидно свежих шрамов, особенно тот, что на лице. Правый висок выбрит и спрятан под бинтами, как и вся правая сторона лица, но Хагивара все равно может разглядеть следы обширного ожога под ними, выглядывающего и переходящего на переносицу. Еще бледнее обычного. И, как вишенка на торте — ни одной руки. Одну точно отсек Тихиро, это Хагивара слышал от Азами (а тот, вестимо, от Сибы). А вторая где? Или была повреждена во взрыве, да так, что проще было ее отрезать? Но там даже плеча не остается. Ну чем не красавец? Сопоставим с трупом. Будто и не тот грозный противник, которого когда-то давно уничтожил его отряд. Даже сил злиться не остается. Сидит в инвалидном кресле, будто меньше, чем Хагивара его помнит (но это визуальная иллюзия из-за отсутствия одной руки аж по плечо), как нахохлившаяся птица. Как тут вообще хотеть мести? Такого катарсиса он никогда еще не получал, но желание кидаться с кулаками отбило сразу же. — А ему уже можно выбираться на улицу? А то выглядит так, будто сейчас помрет Медсестра выпускает Хагиваре в лицо сигаретный дым, и тот вежливо улыбается. — Вы приятели, что ли? — Ой, ты не представляешь!.. Медсестра грубо хмыкает. — Он разве преступник, нет? — Это уже из разряда личной неприязни, когда начинаешь уважать врага, — не совсем правда, но мстить сейчас Хагивара точно не хочет. Он пожимает плечами. — Не боитесь, что он начнет колдовать? — Он сейчас разве что помереть внезапно может. Но начальство перестраховалось… Возможно, в нем умирает хороший актер. Может, стоило идти выступать на сцену, да, впрочем, поздно; юморист из него только для узкой аудитории (состоящей из Азами и Казанэ). Потому Хагивара продолжает покуривать одну из добытых сигарет и смотреть на Содзе, а в голове вертится мысль — да уж, Казанэ и правда нельзя об этом знать. Он не удержится. Хагивара еще видит, что месть тут бесполезна, а вот Казанэ бросится на него с кулаками. И это будет не самое лучшее завершение для такой встречи… Особенно с учетом, сколько денег наверняка вбухало руководство в то, чтобы оживить свою несущую золотые яйца курицу. Медсестра позволяет потушить сигарету о ее карманную зажигалку, они прощаются, а потом Хагивара в последний раз смотрит на Содзе. Смотри, это твой враг. Человек, который лишил тебя очень многого. Но осталось ли у него самого хоть что-то, чтобы отплатить кровавый долг? Что-то Хагивара сомневается. Он тонко улыбается, а потом наклоняется к Содзе. Пора попрощаться со старым другом, да? — Может, еще увидимся. В эту секунду ему кажется, что Содзе выходит из транса и концентрирует взгляд на нем. Зима становится более кусачей, и прогулки приходится отменить, хотя Хагивара иногда бродит по парку, потому что он чувствует себя получше, да и надо опробовать протезы в слегка экстремальных (морозы) условиях. Они встречаются с Казанэ, который явно приходит сюда в попытке сбежать от унылой реальности в штабе, реже — с Азами, и Хагивара предполагает, что если Азами тут во всем парадном, то, скорее всего, он приходит на допрос Содзе — если там еще остается что допрашивать. Это зрелище все никак не покидает его голову. Противник, от которого остаются самые крохи. Противник, который больше никогда не причинит никому вреда, потому что от него остается только скорлупа. Как если бы змея покинула свою старую кожу, и эту кожу пытались бы оживить. Гнев сменяется на интерес. Но он не гаснет. Нельзя забывать жертву товарищей. Содзе захотел поиграться, и это стоило им с Казанэ здоровья, а остальному отряду — их жизней. Никто не заслужил умереть вот так бесславно, и пусть они дали Тихиро шанс на победу… Пусть это было не совсем уж бесполезно… Хагивара не забудет тот бой никогда. Но, к счастью, он умеет держать лицо на публику. Неудивительно, что ему пророчат великую карьеру в «Камунаби». Уж перед прессой он точно сумеет держать солнечную улыбочку, сверкая ей всем назло. Азами всегда верно делает ставки. Даже погибший отряд был выбран им с учетом всех особенностей «Курегумо». Если бы Содзе внезапно не синхронизировался с клинком еще лучше, они бы убили его без особых проблем, и из всех ран были бы разве что небольшие ожоги. Но… как вышло, так уж вышло. Вторая встреча происходит в гостиной — Хагивара без понятия, как еще обозвать эту комнату отдыха — куда он приходит, чтобы посмотреть на унылейший спортивный матч, который отчего-то так любят почти все, кто торчит в этом госпитале. Иногда у него появляются серьезные вопросы о вкусе своих коллег. Казанэ сегодня занят, потому провести время с ним не удастся, да и ему нужно заниматься собой, а не топить свое горе в общении с Хагиварой… Содзе он замечает издалека, все с той же медсестрой с крайне грозным лицом. Судя по всему, ей не доставляет удовольствия возиться с преступником, но, как он думает, скорее всего за это очень хорошо платят. Как он может осуждать? Нет ничего более надежного, чем человек, которому платят много, и который готов за эти деньги на все. Хагивара сам из таких, хотя принципы иногда просыпаются. Неудивительно, что он тут почти без охраны. Кроме Хагивары вряд ли кто-то хорошо знает его в лицо, да и он постоянно молчит, оттого почти никто не обратит на него внимания. Он подходит к ней и вежливо улыбается. Медсестра одаривает его кислым взглядом. — Можешь сделать перерыв, я за ним прослежу. Она вскидывает бровь. — С чего такая щедрость? Ты его убить попытаешься, да? — Несмотря на то, что это именно он меня в госпиталь и загнал, я не настолько отчаянный, — Хагивара смеется. — Мне просто очень скучно, а тебе явно очень хочется покурить. — Платы за это не жди. — А одну сигаретку? Медсестра хмыкает. Достает портсигар — модненько! — дает ему одну. Пахнет чем-то химозным, фруктовый запах. Хагивара шутливо салютует ей, когда она отправляется на столь долгожданный перерыв, а потом садится на кресло напротив Содзе и пристально смотрит ему в глаза… один глаз, который заметен. Хотя, кажется, второго там и нет. Слишком уж плотно сидят бинты. Нет ощущения, что под повязкой что-то имеется. Содзе снова в своем состоянии, когда он игнорирует целый мир, и Хагивара позволяет себе беззастенчиво рассмотреть его с головы до пят. Без куртки это проще, больничный халат не особо что-то скрывает. Что бы там не сделал взрыв, но отделывает его Тихиро отменно. Хагивара смутно вспоминает слова Азами (со слов все того же Сибы); Тихиро разрубает не только Содзе, но и клинок. Ломает их двоих пополам. Удар перерубил ключицу; это заметно. Халат висит на Содзе мешком, не особо скрывая перебинтованную грудь. Наискосок… через весь торс. И где-то там сокрыта рана, оставленная Кугарой… Эта мысль оставляет приятное послевкусие во рту Хагивары. Да, они проиграли. Но они выложились на полную, ранили Содзе, и это подарило Тихиро шанс вырвать победу — что он и сделал. Не все так безнадежно. — Любуешься, да? Хриплый низкий голос выводит Хагивару из задумчивости. Он смотрит вниз — а на него, в ответ, пристальный свирепый взгляд. Губы невольно растягиваются в улыбку. — Батюшки, а я думал, ты стал овощем. Поздравить с пробуждением? Содзе — во всяком случае, та частичка его сознания, что способна мыслить — смотрит на него свирепо, но это бессмысленная ярость. Он ничего Хагиваре не сделает. Рук нет. Каким образом? Разве что пнет, да только сам пожалеет об этом, потому что ноги у него теперь из железа. Кажется, Содзе смутно догадывается об этом тоже. Хагивара снова беззастенчиво пялится ему в лицо. Бледное, с запавшими глазами. Он, наверное, точно так же дерьмово выглядел, когда вышел из комы. С той стороны, где волосы остались, они отросли еще длиннее. Удручающее зрелище. — Что тебе нужно? — Да так, — Хагивара солнечно улыбается. — Просто захотелось посмотреть на тебя вблизи. Хотя вряд ли ты меня помнишь, так что нет смысла врать про месть. — Нет… Я тебя помню. На мгновение взгляд Содзе теряет всякую осмысленность и направление, словно что-то отключается, но он моргает и снова смотрит Хагиваре в глаза. Голос у него такой сиплый, будто он уже очень долго не говорил. — Ты тот парень. Четырехглазый. Мы сражались у моря… Видимо, воспоминания восстанавливаются по крупицам. Медленно, словно тщательно ища все фрагменты разбитого стекла. — Я удивлен, что ты это вспомнил. — Я бы забыл. Только вы меня ранили, и я проиграл ему… Как же его… — растерянность в голосе не была тем, что Хагивара ожидает услышать. — Тот пацан. Со шрамом. — Рокухира Тихиро. — Точно. Рокухира. Он же его сын. Тихиро? — Содзе нелепо моргает и снова смотрит на него, уже без свирепости. — Это его имя? — Ты не знал? — Мы не представлялись. Чего еще Хагивара ждал? Но он просто кивает. Желание мести медленно тает, будто занесенный в комнату комок снега. Чему тут мстить? Содзе — не враг, а тень собственной тени, что неудивительно, с учетом, что он был мертв. Но они — чародеи, и они куда более живучи, в отличие от обычных людей. Потому Содзе повезло. Хагиваре тоже. О должен был перешагнуть порог страны Еми. Подаренная сигарета приятно лежит в руке, но в помещении нельзя курить. Хагивара прячет ее в карман. — Как тебе круиз на тот свет? — Я не помню. В начале схватки они обменялись парочкой колкостей. Хагивара тщательно изучил досье Содзе перед последней охотой. Он знал, что тот остер на язык и никогда не откажет себе в каком-нибудь едком ироничном ответе, за что многие в подполье его крайне не любили. Он предоставил возможность смешно огрызнуться, но Содзе за нее не схватился. Вот настолько все плохо. Нет, в самом деле… Крайне удручающе. Неужели он испытывает жалость?.. Надо бы прекратить. — А как возвращение? Уж его-то ты должен помнить. — Как в тумане… И башка болит, — Содзе трясет головой, потом дергает плечом, словно хочет уткнуться лицом в ладонь. — Все болит, просто жесть. А че? Решил надо мной поглумиться? — Да нет. Просто не каждый день встречаешь человека, который умирал. Это вполне себе искреннее признание. Всем любопытно, есть ли что-то за последней границей. Кто там бывал? Содзе? Тихиро? Но до Тихиро теперь не добраться. У него столько дел впереди… Столько всякого грандиозного и опасного дерьма. — А ты тут почему? Хагивара опускает глаза на Содзе. — Ты меня искалечил. Не ты один тут лишился чего-то, — он стучит костяшкой пальца по протезам, и те отзываются характерным звуком. Во взгляде Содзе что-то незначительно, но меняется. — Так что добро пожаловать в клуб калек, полагаю. — Я думал, что убил тебя. — Почти, — это вызывает улыбку, отчасти веселую, отчасти горькую. — Тебе удалось убить всех, выжили только двое. Но и мы оба всерьез пострадали. Со своей задачкой ты справился отлично. Я рад, что Тихиро-кун за нас отомстил. Содзе только эхом повторяет последнее слово — отомстил, а потом его взгляд снова теряет фокус, и он опускает голову вниз. Но это не забытье; он о чем-то думает, Хагивара видит, как он моргает, как чуть морщится одна его бровь. О чем, интересно? Жалеет, что не убил всех? Хотя какая ему теперь разница? Все это в прошлом. Они оба все равно уже ничего друг другу не сделают. И правда, кружок калек. Это такая смешная мысль, что он не сдерживает смеха, и Содзе отвлекается от мыслей и смотрит на него, но в этом взгляде невозможно что-либо прочитать. Следом возвращается медсестра. Она смотрит на них, явно подозревая, что Хагивара мог хоть как-то навредить ее ценнейшему пациенту, но, видя, что все в порядке, облегченно выдыхает. Наличие реакции у Содзе, что неодобрительно смотрит на нее, ее явно воодушевляет (может хочет свалить от него поскорее), и она смотрит на часы и цокает языком. — Скоро начнем процедуры. Ладно, чао, — она машет Хагиваре ручкой, и тот одаривает их двоих улыбкой. — До скорой встречи. Содзе же не говорит ему ничего. Полковник с дурацкой челкой возвращается. Он садится за стол напротив, убирает лампу прочь. Я знаю этот метод… они пытаются проявить к тебе дружелюбие, чтобы проще было достать информацию. Метод кнута и пряника, точно. Такое часто использовали на допросах. Уж я-то знаю. Я все эти методы как пять своих пальцев изучил, потому что они не меняются год от года, а слухи ползут быстро. Хорошо было бы плюнуть в лицо этому бюрократишке, да не в моем положении. Он складывает руки на столе замком. Без оружия. Это пока, впрочем. Замечаю ожог на пальце — признак закадычного курильщика, слишком задумавшегося. Знакомо. — Полагаю, твое самочувствие сейчас значительно лучше, чем в нашу первую встречу. — Ой, не начинай всех этих расшаркиваний, честное слово. Так бесит. Просто скажи уже, что тебе нужно, и я вернусь в палату. Полковник склоняет голову набок и улыбается, но не особо дружелюбно. Он-то хорошо понимает, о чем я. Чертова лисица. Они все там такие — гиены, шакалы, падальщики, в общем. В сраных «Камунаби» иных людей и не бывает. — А как же традиция позубоскалить? — Я боюсь, мне энергоресурсов не хватит, — решаю побыть откровенным. Что уж тут темнить, я все равно в безвыходном положении. Как без рук. Ха-ха! Бля... Не очень-то и смешно, на самом деле. — Не тебе мне это рассказывать. Да и я не в том положении, окей? Одно слово не так скажу, и вы быстро мне шею выверните. Ну? Что надо? Мне не нравится, как он улыбается. — Я рад, что ты готов пойти на сотрудничество. — Умоляю, скажи, что мне за это полагаются какие-то преференции. — Мы вернули тебя к жизни. Что тебе нужно еще? Ну, такое конечно побить трудно… Черт, как неудобно без рук, просто жесть какая-то… — Гарантия, что вы меня потом не убьете? — Твои исследования лучше тебя никто все равно не знает. — Фу, работать на Большого Брата… Так низко я еще не опускался… — Правда, что ли? Улыбка у полковника такая поганенькая, что мне хочется огрызнуться, но я все же сдерживаю себя. Есть граница, когда дальше зубоскалить не следует, это уже становится крайне опасным для жизни. Но работа на страну… Но что тут еще остается? Либо я заговорю, либо меня опять убьют. Или сделают что похуже. Они на все способны, даже подтереть память. Я-то в курсе. Любой хороший продавец оружия работает прежде всего с государством, потому что этому государству очень сильно нужны не облагаемые налогом деньги, которые попадут им в карман, хотя они сами при этом останутся чистенькими. Мы работали вместе, но не настолько тесно. Одно дело встречаться изредка и с какими-то представителями, и другое — отчитываться руководству. Научный, мать его, проект… Просто невероятно. Полковник чуть опускает голову, заглядывая мне в лицо. Я же чувствую, что мне становится слегка трудно держать спину прямо. Стоило чуть-чуть поболтать, и снова ощущение, будто всю энергию просто забрали. Полковник это знает. Он в курсе моего состояния получше, чем я. — Для начала мы хотели бы получить на руки твои исследования. Записи, я имею в виду. Ну что, Гэнити, готов продать задницу за собственную шкуру? — Значит, вы встретились? В курилке воняет столь разными запахами сигарет, что все смешиваются в один. Хагивара стоит у окна рядом с Азами; тот снова выглядит так, будто вот-вот уснет стоя, видимо, работы непочатый край, и его даже жаль, но у руководства всегда так — либо ты отдаешь всего себя работе, либо ты с нее уходишь, а учитывая, сколько секретов знает Азами, его либо убьют, либо он сможет лишь выйти лишь на пенсию по возрасту, подписав целую гору документов о секретности. В общем, выхода нет. Хагиваре даже нечем его подбодрить, потому что они все добровольно пришли в «Камунаби» с желанием не только строить карьеру, но и что-то изменить в этой стране, и если Хагивара еще из того поколения, что могло позволить себе просто желать работать в престижном месте, то есть, один из заставших войну, но не ощутивший ее удара по себе слишком сильно, то вот Азами — из идеалистов. Идеалистов в «Камунаби» пруд пруди, но в основном не в руководстве, хотя там есть один хамоватый мужик, вот он, несмотря на то, что его все не любят, точно идеалист. Никто так рьяно не может бороться за все хорошее и ненавидеть всех. Хагивара его даже немного уважает. Идеалисты… Видел он этих идеалистов. Казанэ — из таких. И теперь страдает… В их отряде кроме него, наверное, все другие примерно понимали, что пришли работать в организацию пусть и за чистые идеалы, но подкрепленные престижем и деньгами. Харима хотела стать фотографом. Касахара — учителем. Узуки и Кугара хотели открыть свой бизнес… Многие приходят сюда с мечтами, которым потом не суждено сбыться. Хагивара вспоминает, что охрана одного мечника, Урухи Йодзи, тоже была убита. Он вспоминает того парня в бандане. Фушими, да? Они знали друг друга, но плохо, даром, что близки по возрасту. Фушими вот был идеалистом. Потому и помер как один из них. Он вертит сигарету в пальцах, потом затягивается. К ногам он постепенно привыкает, ходить становиться легче, и он подумывает о том, чтобы напроситься пораньше свалить из больнички и долечиваться уже дома, а оттуда с больничного — обратно на работу. Смотрит в окно. Там на земле лежит снег. Зима — красивое, но мерзкое время года. Одно из тех, что приятно наблюдать из дома. Затем взгляд Хагивары возвращается к Азами. — Тебе бы поспать нормально, — насмешливо произносит он, но они оба знают, что отоспаться они смогут лишь на том свете. — Ну да, даже поговорили. — И ты его не убил? — Серьезно? Ты думаешь, я настолько глупый? — оба смеются, и Хагивара затягивается сигаретой вновь, чувствуя приятный жар на языке. — Да нет, зачем? Мне там делать уже нечего. Без меня хорошо поработали. Я, знаешь ли, не издеваюсь над сирыми и убогими. Азами просто отвечает ему вялой улыбкой. Вдвоем они смотрят за окно. Любопытство подкрадывается, словно кошка, неспешно, и Хагивара решает ему поддаться: — Сегодня очередной допрос? — Да. Начинаем с малого. Для начала просто запрашиваем местонахождение документации. — И что, он вспомнил? Когда Азами тушит сигарету в пепельнице, Хагивара пристально наблюдает за этим. — Не все, но частично. Мы уже послали людей в ту точку, и находка была подтверждена. Основные наработки, конечно, были уничтожены во взрыве, но главное, что он медленно приходит в себя, и, значит, мы сможем продолжить исследования. Плюс он бывший мечник, это тоже слегка интересно. — Вы проводите на нем какие-то тайные исследования? Мысль такая безумная, что Азами давится сигаретным дымом и начинает смеяться. — Никаких тайн, просто изучаем то, что не удалось изучить на Тихиро. — И что же? — Влияние пожизненного контракта, конечно же. Тихиро без него мало пробыл. И он довольно резво сбежал из больницы. Может, к лучшему… — Азами смотрит на пачку сигарет у себя в руке, а потом со вздохом убирает ее обратно. Кому-то явно пора снова работать. — Не кури слишком много, Икуто. Тебе еще работать. Он отворачивается, и Хагивара со смехом кричит ему вслед: — Только поэтому и беспокоишься? Как же так, полковник! Но мыслишка дельная. Он вроде как в завязке, такой отличный повод выдался — кома. Надо бы воспользоваться шансом. Потому он покидает курилку и бродит по госпиталю, не желая возвращаться обратно в палату. Немного смотрит телевизор с остальными пациентами, потом понимает, что спортивные новости — не для него, и снова начинает ходить по спирали, пока случайно не сталкивается с уже знакомой медсестрой с крайне кислой рожей. Хагиваре она не очень рада, но вот поводу прервать работу ради обмена любезностями — явно, и Хагивара гадает, неужели ей Содзе настолько действует на мозги, или же она просто из тех, кто не особо любит работать. Они перекидываются парой слов, Хагивара жалуется на то, что ему крайне скучно, а медсестра со страданием закатывает глаза. — Мне бы так. — Что, помочь? — он смеется и подмигивает. — Ну, знаешь, подержать дикую собаку за поводок. — Было бы там что держать. Но ей явно очертенело быть одной, и Хагивара следует за ней. Первое, что он слышит, это голос Содзе, полный радости: — Так, убери нахрен этого говнюка отсюда. — Начальство говорило, что, когда ты станешь буйным, нужен действующий агент рядом, — медсестра без особого энтузиазма кивает на Хагивару, ослепительно сверкающего улыбкой. — Для моей безопасности. Тем более, вы приятели. — Мы не приятели! — Мы лучшие друзья! Действовать Содзе на нервы в некотором слове ощущается подобно катарсису. Хагиваре скучно, но он тщательно исполняет роль ассистента. С заданиями по типу принеси-подай он справляется отлично. Жадно вглядывается в то, как медсестра помогает жертве своей помощи снять халат и оголить торс; Хагивара кривит рот в ухмылке, видя жалкое состояние своего противника. До сих пор выглядит плохо. Тощий, словно гончая псина. С ожогом на правой стороне лица, без глаза с той стороны — черная пустая глазница. И диагональный шрам… Наконец-то Хагивара может рассмотреть его тату, но рисунок изуродован шрамами. Медсестра распутывает паутину бинтов, и он видит наконец — след триумфа Тихиро. Глубокий, глубоко въевшийся в плоть. Неудивительно. Такова сила магических клинок. Хотя вряд ли Тихиро полностью ею овладел. Он еще молодой, только учится. Он видит шрам, оставленный Кугарой и чувствует неописуемую гордость. Когда медсестра заканчивает со своим делом, он остается. С прищуром смотрит на то, как Содзе просто падает назад на подушку. Он закрывает глаза, но не отключается — почти сразу начинает говорит: — Понравилось зрелище? — Шрамы? Да так, — Хагивара смеется и на кресле (оно на колесиках) подползает ближе. — Показал бы свои, да для этого надо снять штаны, а мы еще не в тех отношениях. Содзе смотрит на него, щуря глаза. Один уголок рта подрагивает, будто в улыбке. — Зачем ты тут? Навязался… Говоришь, что мы приятели. — О, это очевидно. Я в отчаянии. Хагивара тянется в карман и достает оттуда сигарету, но просто закусывает ее. Нельзя курить в помещении, тем более рядом с Содзе. Он и развалиться может, с такими ранами. Ловко он крутится на стуле и опирается грудью на спинку, подпирая голову. Лукаво смотрит на Содзе, а тот закатывает глаза. — Для тебя это звучит как шутка, но ты убил весь мой отряд и травмировал младшего товарища, для которого это была первая крупная битва. Теперь он уверен, что магический клинок — зло, хотя Тихиро борется за правое дело, в отличие от тебя, мрази, резавшей на куски маленькую девочку. Но, как видишь, так получилось, что в этом дрянном месте только ты и можешь разделить мои чувства о несправедливости трагедии, — он жует сигарету. — Всем остальным все равно, как это обычно и бывает. Ты убил мою команду, но ты нужен руководству живым. Кого волнуют чувства Хагивары Икуто? А твои? В этом мы невероятно похожи. Сраная ирония, да? Это не требует ответа; он его и не получает, потому что Содзе просто смотрит на него, пытаясь разглядеть что-то, чего там по факту нет. Никто из них не получит того, что хочет. Хагивара вернется обратно, забудет обиды, но лишь потому, что у него нет выбора. Содзе тоже в безвыходном положении — его жизнь находится в руках руководства, и если те пожелают, то он снова пополнит список мертвецов, а для этого ему нужно прогнуться под их желания. Все они проиграли. Может, и правда было бы лучше, умри они оба в тот день. Но нет же, выжили. Вышли из комы примерно в одно время. Прямо судьба, не иначе. Хагивара убирает сигарету в карман и резко поднимается со стула. — Что-то я с тобой разоткровенничался. И правда, не настолько мы и друзья. — Почему не убьешь? — Я же послушная собачка руководства, умею только гавкать, но не кусать. Разве не очевидно? Злой цинизм явно веселит Содзе больше нужного. Он хорошо понимает всю злую иронию их положения, не дурак же. Хагивара обеспечил его проигрыш, а Содзе лишил его так многого. В какой-то степени они квиты. Но кто в таком признается? Подобные обиды будут таиться на сердце до конца жизни. На пороге он слышит хриплый оклик: — Приходи еще, агентишка, — оборачивается. Содзе даже не поднимает голову с подушки, просто щурит глаза. — Тут мало хороших собеседников, кто не пытается лизать жопу твоим боссам. Раз уж тебе все равно нечего делать, то можем поболтать. Вот так от отчаяния Хагивара заводит приятельские отношения с человеком, что его искалечил. Ну не иронично ли это? Проблема в том, что этот многоуважаемый ублюдок — единственная отдушина в этом месте. Хагиваре грозят скорой выпиской, но он все еще не здоров, даже по мнению Азами. Содзе пока отделывается короткими допросами, потому что больше он не выдерживает. В такие дни они не встречаются, потому что от слишком долгой болтовни тот утомляется слишком сильно. Но он и без этого весь больной и хилый. Хагивара знает, что без рук ему тяжко. Он вообще не представляет, каково это — так жить, даже без ног проще, но, видимо, возможно. Но он уверен, что скоро ему тоже поставят протезы, простенькие, но чтобы он сумел продолжить исследования по изучению датенсеки. Хагиваре остается лишь гадать, дадут ли руководители их драгоценному ассету хоть какой-то свободы, или запрут где-то в подвале и будут ждать, пока Содзе совершит чудо (впрочем, слушая самого Содзе, он сомневается, что тот преуспеет; Рокухира был гением на миллион, а Содзе, пусть тоже не глуп, все еще обычный человек). В палату Содзе он начинает наведываться как к себе домой. Тот сначала злится таким наглым вторжениям (и это после приглашения поболтать!), но потом смиряется, и они как две бабки-сплетницы перемывают кости всем, начиная с руководства и заканчивая всякими персонами из подпольного мира, которых когда-то расследовал Хагивара, и которых лично знал Содзе. Кажется, эту информацию выуживает из него и Азами, потому Содзе говорит свободно — он сдает всех, кого может, но не назло, а потому что выбора у него нет. Это придает некоего пикантного отчаяния его положению, потому что назад он теперь не вернется — ему отомстят. А подпольные дельцы злопамятны… Это заметно и по самому Содзе. Впрочем, чаще всего им становится скучно, и встречи происходят в гостиной. Спортивные новости прекрасны тем, что на них все отвлекаются, и можно спокойно поговорить, не боясь оказаться подслушанными. Как и сейчас: Хагивара лениво разваливается в кресле, одна нога закинута на другую. Взгляд устремлен в экран, где идет бейсбол. Содзе сидит рядом, слишком впритык, но диван тут узкий, это не намеренно… Хагивара не успевает посмотреть, что именно он там делает, как слышит прекрасное: — У меня так жопа затекла, ты не представляешь. — Тебе ее размять? Они смотрят друг на друга; Хагивара обворожительно улыбается, Содзе выглядит так, будто сейчас сделает нежный кусь за лицо, медленно поднимает бровь. Лицо у него нечитаемое, но вместе с тем крайне многозначное. — Ты знаешь, у меня, может, руки нет, но вот пинка тебе смачного отвесить я смогу. — Это предложение? — Я зову медсестру, — Содзе откидывается назад и запрокидывает голову, уже готовый назвать имя своей обворожительной медсестрички, которая их двоих на дух не переносит, но Хагивара хлопает его по костлявой коленке (о чем жалеет, потому что вообще-то больно). Они снова смотрят друг на друга. — Жду извинений. Встань-ка на колени… ах да. — Говна отведай, — отвечает ему Хагивара тем же тоном. — И что ты в палате будешь делать? Опять же скучно станешь и позовешь меня, мы это проходили. Они — два взрослых человека, так-то. Но когда тебе нечего делать, то как-то само собой получается, что ты начинаешь вести себя как дурак. На экране бейсболист отбивает мячик и начинает носиться по полю, и Хагивара лениво размышляет о том, что ненавидит спорт и всех, кто по нему фанатеет, особенно окружающих. Неудивительно, что в «Камунаби» есть своя спортивная команда, они там иногда развлекаются… Хагивара туда ни ногой (это не каламбур, честно). Он задумчиво накручивает косу на палец, снова смотрит в сторону. — Хочешь, прогуляемся? — Это ты сейчас так крайне смешно иронизируешь, да? — Я серьезно, — усмехается он. — Полезно иногда встать. И не надо мне врать, что ты не можешь. — Никакого уважения в этом доме к больным и страждущим… — Содзе закатывает глаза. Получается у него это отменно. — Хотя, чего я ожидал от такой псины, как ты? Я уже не совсем овощ, но и не такой бодряк, как раньше. Если только недалеко. — У меня есть сигареты, — шепотом. — Ну так это совсем другое дело! Недалеко — это на крышу. Там хорошо, прохладно, плюс вообще нет людей; Хагивара отдает свою куртку Содзе, потому что ему она больше и не нужна, он способен выдержать полчасика на свежем зимнем воздухе; его давний враг такой роскоши себе позволить не может. Совсем захирел. Но все в порядке. Когда ты несколько часов мертв, такое состояние — это еще счастье. Руководство просто плачет от радости, что у Содзе с мозгами все в порядке, и он радостно начнет клепать им больше оружия, как только поймет формулу, некогда разработанную Рокухирой Кунисигэ. Интересно, что бы об этом подумал Тихиро? Они стоят в лифте, друг напротив друга (Хагивара немного выше), он тянет руки, чтобы застегнуть молнию… Смотри, он совсем беззащитен. В лифте нет камер. Можно убить его прямо тут. Такие мысли, к сожалению, не исчезнут никогда, но что тут поделать? Прошлого не исправить. Потому Хагивара просто тянет язычок молнии вверх. Они смотрят друг другу в глаза. Взгляд Содзе ничуть не меняется с того времени — такая же дикая псина, но теперь у него на морде ошейник, а на глотке болтается поводок «Камунаби». Не осталось клыков. Но нельзя забывать, что он — не друг. Он убил отряд. Он лишил Хагивару ног, а Казанэ — руки. Реки крови были пролиты его рукой. Не зря Содзе возглавлял черный список «Камунаби» целую декаду. На крыше и правда пусто, и Хагивара прислоняется к ограде, закуривая. Он позволяет забрать эту сигарету Содзе; тот не брезгует, что ее держал в зубах Хагивара, затягивается, и даже без рук умело это делает, сразу видно заядлого курильщика. Затем оглядывается назад, на город. В серый зимний период его небоскребы кажутся особенно гнетущими. — Думаю, на следующей неделе меня выпишут, — вдруг произносит он. Содзе что-то невразумительно кряхтит в ответ. — Я еще помаринуюсь пару дней дома, а потом мне станет скучно, и я вернусь в офис. — Не боишься? Снова возвращаться к работе. — На поле меня пока не выпустят, — Хагивара глухо смеется. — Да и полный рабочий день мне точно не дадут. Так, буду помогать понемногу, заниматься всякой бухгалтерией. Бумажки разносить, заодно вернусь в форму. А что еще делать-то? Даже тут невыносимо скучно. А дома… совсем тоска. Хотя будет повод прочесть все купленные за эти годы книжки. Будешь скучать? Будь у Содзе руки — точно показал бы ему средний палец, но так остается лишь обмениваться взглядами. — Я всерьез подумаю над этим, — уклончиво замечает он, что означает, что да. Ему точно тут невероятно скучно. — Не могу поверить, что единственный говнюк, с которым я еще мог поговорить, меня покидает. Слушай, если я пожалуюсь твоему Азами, он тебя тут оставит? — Буду писать стенограмму о том, как полковник тебя мучает. Просто великолепно. — Ты разве не находишь в этом особый интерес? Хагивара кокетливо скребет скулу. — Я ревнивец. Мне нравится делать это в одиночестве. — Вы можете поменяться. Уверяю, он будет только рад. Нас двоих уже тошнит друг от друга. — Уверен, полковник Азами обожает тебя. Где еще найдешь такого говорливого человека? — Боюсь следом наша болтовня завершится моей печальной гибелью. Это бессмысленный и глупый диалог, и в конце они оба лающе смеются, потому что один — волк из темного леса, которым и является подполье, а второй — идущая по его следам гончая. Хагивара вспоминает свой отряд, все, что было до октября, и это кажется прошлой жизнью, потому что теперь у него есть лишь неопределенность в будущем и вот такой товарищ, который тоже не знает, чего ему ждать. Нельзя допустить, чтобы Казанэ узнал о его возвращении, но Азами хорошо прячет информацию. Ожидаемо от одного из руководителей — они там все вместе пишут красивую историю, которую потом печатают в учебниках и преподают в школе, а правду прячут очень и очень далеко. Он затягивается и выпускает в воздух облачко дыма. Потом думает — надо было не давать Содзе курить, он еще больной. Вдруг помрет ненароком. Хотя так Хагивара окажет услугу всем, кроме руководителей. Он смотрит на Содзе. Тот тоже опирается спиной к ограде. Даже сюда дойти для него — подвиг. Он еще нескоро поправится, в отличие от Хагивары, но Содзе не из тех, кто будет намеренно драматично страдать. Как только появится возможность — тоже возьмется за работу. По нему видно. Скука — она такая. — Моя коллега говорила, что когда встретилась с Рокухирой Тихиро, то видела у него осколок меча. Он и правда сумел сломать одну из реликвий? На устах у Содзе расцветает снисходительная ухмылка. — Я сам охренел. Думал, это нерушимое оружие. А он просто перерубил и меч, и меня. Он его использовал? — это интерес бывшего владельца к своему сокровищу. — Интересно, зачем… Хагивара кратко описывает слухи про аукцион: про выставленный на продажу седьмой клинок, про вторжение туда Рокухиры Тихиро, а затем — про использование шестого, самого страшного творения великого кузнеца. На последнем бледное лицо Содзе становится еще белее, и он глубокомысленно изрекает: — Ну пизда. Хотя я не удивлен. Ты его видел. Он пришел тогда со мной драться… полумертвый, еле меч в руке держал. Надо было нам тогда поговорить, но нет, я тоже умный, додумался на него полезть. Битва, мать его, идеалов… Лучше бы заткнулся и прошел мимо, будто ничего и не было. А с девочкой… хер с ней. Неугомонный. — Ни минуты покоя. Мне его жаль. — Эй, ты можешь не жалеть моего убийцу рядом со мной? Мне вообще-то неприятно, — Хагивара не сдерживается и начинает ржать, потому что не слыхивал ничего более абсурдного, но Содзе и не всерьез. Он тоже скалит зубы в ухмылке. — Да че его жалеть. Он же тебя натаскал на мое убийство. Ты сам знаешь, что он такая же бешеная псина. Я видел таких: у них нет цели, они просто дерутся и дерутся, потому что конца своего пути не видят, а потом дохнут в канаве, как собаки. Потому я и никогда не был идеалистом. — Продажа оружия — это, конечно, не про идеалы, ну да… — Ты ржешь, но ты работаешь на крупнейшего спонсора кровопролития. Если я торгую смертью на войне, то правительство их разжигает. И это неоспоримая истина. — Плюс… — Содзе пожимает плечами (плечом?). — Войны хорошо продаются. — Ты, честно скажу, не особо похож на человека, которым движет интерес в заработке. — Это потому что это хобби! — Ага, — Хагивара закатывает глаза. — Ну да. Торгуешь оружием для души. — Я просто люблю оружие и рад поделиться им с братом нашим меньшим. Болтовня продолжается. Солнце закатывается за горизонт (зимой вечер всегда быстро наступает), и становится холоднее; Хагивара подумывает о том, что пора уходить, потому что видит, что Содзе уже устает стоять. Если медсестра поймает их тут, то им обоим кранты! Не только за курение, но за него особенно. Он упоминает это; Содзе быстро соглашается, и они плетутся обратно к лифту. Только там он позволяет себе озвучить явно терзающий его давно вопрос: — Че, правда сваливаешь? — Ну да. Так что, будешь скучать? Ответа не следует, но лишь вслух; Содзе снова пожимает плечами, а потом, совершенно неожиданно для Хагивары, приваливается к нему боком. Может, это выходит спонтанно, просто ноги подкосились от слабости, а Содзе просто сыграл умную мину — ответа нет, но он не отпрыгивает в сторону с возмущенным воплем, как мог бы, а продолжает так стоять, и Хагивара смотрит вниз, но не может различить лица под всеми этими волосами. Но он решает не быть козлом. Да, они друг другу враги. Но прошлое уже никак не исправить. Проще смириться и начать жить так, словно его не было (но помнить что-то для того, чтобы не повторять тех же ошибок). Он смотрит, смотрит долго, потом наклоняется… Содзе опережает его — их поцелуй больше напоминает укус, словно Хагивару цапнули за губу, но он поддается в этой игре и точно так же напирает в ответ. В лифте нет камер; это к счастью. Несколько минут они возятся, пытаясь вырвать первенство в борьбе языков, но Содзе сдается первым — выдыхается, и Хагивара хватает его за подбородок, резко разъединяя их губы. Они снова смотрят друг другу в глаза, две дикие собаки, неспособные на нежность. Потому он кладет руку Содзе на плечо, на то, что у него еще осталось. Будто по кусочкам собрали. Больше они в этот день не говорят, расходясь по своим палатам. Хагивару и правда выписывают; он и правда некоторое время проводит дома, вспоминая, каково это — жить в квартире, а не в госпитале, где тебе готовят еду, и правда пытается прочесть пару книг, что стоят у него на полке. Потом он, как и предсказывал, возвращается к работе, чему очень рад Казанэ. Его навещает Хиюки, такая же вспыльчивая и горячая, как обычно, и Хагивара не удивляется, когда она жалуется ему на Рокухиру Тихиро — эти двое как огонь и вода, не сойдутся нормально. Оба идеалисты, только идеалы у них больно разные. Азами позволяет ему побыть своим секретарем, и эта работа (всего пару часов в день, больше не дают) его полностью устраивает, особенно с учетом пособия от руководства, мол, так и так, пострадал в бою… Они просто пытаются загладить вину, потому что знают, что Хагивара в курсе о Содзе. Нет средства более эффективного, чтобы заткнуть рот, чем деньги. Когда он привыкает к новому образу жизни, то решает навестить своего так называемого приятеля в госпитале; в униформе «Камунаби» он чувствует тут себя непривычно, немного рыщет, а потом вспоминает, что сейчас время прогулок. Медленно подбирается весна, потому погода сейчас получше, чем во время их невероятных рандеву. Он идет в парк, и вскоре видит знакомое лицо, к которому и направляется. Выглядит Содзе немножечко получше, если вообще есть эта градация между «как говно» и «ну в принципе похож на человека, а не на труп». Главное отличие, конечно же, это руки… в смысле не сами руки, а их наличие, протезов, потому что в прошлый раз их не было. Выглядит весьма скудно. Хагивара узнает модель — ему и самому такую ставили, когда он пришел в себя после комы. Это не настоящий протез, скорее имитация ушедшей конечности, фантомная боль — это не шутки. Хагивара ее не ощущал (возможно, он просто слишком логичен для фокусов мозга с отсутствующими ногами), а вот Казанэ рассказывал всякие ужасы. Но Содзе тоже хныкал и рычал, будто раненый зверь. Он тоже ощущал всю эту чушь, которую подсовывал ему мозг в стадии восстановления, когда хочешь протянуть руку и это все… Потому ему, наверное, все в самый раз. Но модель эта слабая, тонкая (руки вообще выглядят хлипко, не особо подходит Содзе предыдущему (на пике своих сил), но вот Содзе нынешнему очень даже), потому что Хагивара на ней не мог толком бегать, опасаясь, что она сломается. Вряд ли Содзе снова полезет в драку (не в таком состоянии, когда цвет его кожи лишь слегка отличается от синюшного мертвого), так что ему подойдет. Кружку там подержать, почесаться, что еще люди руками делают? Хагивара не знает, повезло ли ему, что он лишился не рук, а ног… Ноги, когда ты на больничном, это не столь существенная потеря, все равно постоянно лежишь в кровати. Разве что приходиться учиться делать некоторые крайне рутинные вещи заново, вроде там…. Ладно, это уже подводка к шутке про говно, которую он оставит на потом. Он не может оставить своего нового лучшего друга без возможности ее услышать! Хагивара вежливо улыбается, когда подходит к лавке. Сначала он делает это симпатичной медсестричке, которая выдыхает ему в лицо облако сигаретного дыма с таким видом, будто бы задушила, а потом — уже и Содзе лично, только вот тот реагирует уже не так смешно, как в предыдущие разы. Жаль! В смысле, не жаль, конечно, но Хагиваре нравилось их некое… как бы сказать? Обмен любезностями и оскорблениями. Есть в этом нечто невероятно прекрасное! Как и в любом посыле друг друга к черту на куличики. Он делает ручкой (очень вежливо). Когда медсестричка тушит сигарету о стоящее рядом ни в чем неповинное деревце, явно чахнущее от того, что это происходит уже не первый раз, а потом кивает ему, мол, любезный, милости прошу, мне за это все равно заплатят, а тебе, если клиент окажется особо буйным — нет, и отходит прочь, Хагивара сначала провожает ее пристальным взглядом, а потом садится на лавку рядом с креслом. Он ослепительно улыбается Содзе, зная, что у того от такого лицо сводит похлеще, чем если бы он съел лимон, да только вот никакой смешной реакции (за которой Хагивара сюда и пришел!) не следует. Он сначала думает, мол, подозрительно как-то, но потом улавливает эту тонкую эссенцию отчаяния, которую Содзе так обожает в последние дни. У него вообще мастерски получается страдать, Хагивара бы похлопал этому неудавшемуся актеру, да как-то неловко даже. Не стыдно, но скорее он понимает это раздражение, потому что весьма близко общается с Азами и знает, насколько утомительны все эти процедуры. Потому он решает отставить смешки и подколы, просто достает пачку сигарет и достает оттуда одну. Ментол. Эту принесла ему Хиюки. Он протягивает вторую Содзе, и тот наконец переводит на него взгляд. Ох, вы бы видели этот взгляд. Будь у него форма, им можно было бы пробивать бетонные стены. Хагивара поражен, но, на самом деле, не очень. Есть вещи ожидаемые, и Содзе с его поведением — одна из них. Но от сигаретки он не отказывается. Еще бы. Он тоже курильщик, и Хагивара знает, что в больничке тебе просто так подымить не дадут, особенно Содзе, на которого даже смотреть опасаются — вдруг развалится? А когда не дают покурить, то хоть на стенку лезь. Хотя ему наверняка уже не так сильно хочется. У него там и всякие другие чудеса были, вроде отходняка от обезбола. Хагивара его так хорошо понимает. Он достает армейскую казенную зажигалку, предлагает Содзе. Вдвоем они закуривают, и тот выдыхает в воздух сигаретный дым. — Срань. Первое слово в него обязательно какой-нибудь хит. Эх, Содзе Гэнити, тебе стоило идти в комедианты, и стоило делать это с ним в паре, вот из них охренительный дуэт бы получился, на радио были бы тонны фанатов, получали бы письма от очарованных жен и разгневанных мужей, чьи супруги решили, что не нужны им скучные работяги, а вот эти двое с радио — да-да, очень даже. Но Хагивара не иронизирует вслух. Он знает, что Содзе взбесится. По двум причинам: он знает, что хорошо шутит, а еще понимает, что Хагивара прав. Но кто их вдвоем пустит на радио? А? И как они назовутся? «Два человека — две руки — две ноги»? Дуэт во всем. Ох. В Хагиваре тоже умерла звезда. Мысленно он стирает слезу с глаза. — Ты просто не представляешь, как охрененно наконец-то обзавестись руками. — Возвращение к истокам, да? Содзе снова смотрит на него, но в этот раз без вида умирающего. Слегка ухмыляется, хотя край улыбки с одной стороны у него ниже. Это из-за шрама. Хагиваре любопытно, заживет ли он достаточно, чтобы Содзе снова ухмылялся, как и должен делать самый настоящий говнюк вроде него. Он вертит сигарету в пальцах, скрипит протезами немного, потом затягивается снова. — Не потеряв — не поймешь. Думал, это херня для красного словца, а оказалось, что правда. — Да, вот они, простые человеческие истины… Как протезы-то? — Странно, — они вдвоем смотрят на то, как Содзе вертит рукой. — Неплохо, но ощущение какое-то… неправильное. Будто знаешь? Вроде есть рука, но ты ее отлежал. Не могу почувствовать текстуры… Вот, например, держу сигарету, а будто и ничего не держу. Нет ощущения силы, — он опускает взгляд вниз, на ноги Хагивары. Стучит костяшкой пальца, и звук выходит железным. Будто кто-то бьет по железной черепице. — Это из-за дешевизны модели? Ты-то как ходишь? — Это временная мера, чтобы медсестре не приходилось тебя кормить с ложечки каждый раз. Нормальные протезы калибруются под нервы, как и мои. Содзе драматично прикладывает руку к сердцу. — Ну вот. В смысле, круто, но в смысле чтобы не кормила? Это же пик флирта. Я разочарован. — Если ты будешь тут шашни крутить еще и с медсестрой, то, боюсь, руководство плюнет на свои обещания и отправит тебя на плаху. — Это еще за что? — За оскорбление чувства прекрасного. Хагивара, очевидно, шутит. Содзе в этот раз не обижается. Он даже смеется, лающе, с надрывом, отчего еще больше напоминает гиену, а потом откидывается в кресле назад, запрокидывает голову. Сигарета в его зубах тлеет, но пепел уносится ветром. Хагивара наблюдает за этим. Невероятное зрелище. Не потому что в нем есть нечто романтичное, но вот завораживающее… Он вытаскивает свою сигарету изо рта, смотрит на нее, а потом сминает. Как-то сегодня не особо и хочется. Потому он просто вновь смотрит на Содзе. Тот — куда-то в небо. Это, видимо, его любимое занятие во время Размышлений, иначе Хагивара не может объяснить, почему это повторяется раз за разом. Он снова смотрит на него. Своего врага, да. Человека, что убил его отряд. Друзей лишил и ног. Но не то, что Хагивара отходчивый. Он просто рассудительный. Логика руководства его бесит, но он все равно не может с ней ничего поделать, потому и остается лишь жить дальше и наслаждаться. От переживаний, как сейчас поступает Казанэ, будет лишь сильнее болеть голова. Содзе сейчас ему все равно ничего не сделает. В смысле, он не просто тень себя прошлого. Скорее даже тень тени. Хагивара не способен вообразить, чтобы этот человек сумел ему навредить сейчас вообще. Он потирает висок пальцем, потом вздыхает. Надо как-то… продолжить разговор что ли? Чтобы было не так неловко. — Все еще чувствуешь себя как говно? — Ну естественно, — Содзе щурит глаза, взгляд у него так и разит угрозой. — Ты что, думаешь, просто так со мной шляется эта девица? Она смотрит за тем, чтобы я тут не откинулся случайно. — Ты уже довольно долгое время живешь. Ну… вне комы, в смысле. Еще есть поводы беспокоиться? — Наверное. Не знаю. Это ты со врачами милуешься, а я не хочу здесь даже находиться. Лучше бы дали сдохнуть, — он швыряет сигарету за землю, потом они с Хагиварой смотрят на нее. — Я об этом пожалею. — Дать еще? — Подлизываешься? — Содзе пытается состроить ангельское личико, что с его криминальной рожей выглядит слегка пугающе. Но Хагивара начинает улавливать некоторое очарование, иначе он не может объяснить, почему это его не пугает до чертиков, а даже как-то… как бы сказать? Ну да, ему это нравится. — Да не, пока не надо. Не зря мне не дают покурить. Думаю, пока рановато. А то вдруг и правда откинусь? — Не ты ли минутой ранее говорил, что лучше бы сдох? — Я люблю драматизировать на пустом месте, — Содзе снова смотрит на сигарету на земле, потом тянет руку. — Но без зажигалки. Просто пожую. Плацебо — охрененная вещь, если ты не знал. Ну так вот… Да, про драматизм. — Так что было бы лучше, а? Я не понял, — смеется Хагивара. — Конечно же лучше жить. Это я так. флера ради тут страдаю, мол, ой, какие вы все поганые, прямо тошно, по факту-то мне очень даже неплохо быть живым. Умирать — отстой. Но, думаю, не мне тебе это говорить. Хагивара просто склоняет голову набок. Косичка на его затылке падает с плеча вниз. Забавно… но он не чувствует желания улыбнуться. Если подумать, это не особо радостный диалог. Слишком откровенный, в том числе и для Содзе тоже. Человек, что тебя убивает, не должен признаваться тебе в подобного рода вещах. — Но я не умирал. — Кома — все равно что смерть. — Маленькая? В этот раз Содзе смеряет его осуждающим взглядом. — Это что тут за пошляцкие шуточки, господин агент? — Обожаю шутки ниже пояса, даром, что теперь там кроме объекта насмешек ничего и не осталось. Нет, правда, стоило ему идти в комедианты… — Вот поэтому ты и всрал наш бой! Потому что ты все шуточки шутишь! — А ты свой с Тихиро — поэтому же? На секунду у Содзе такой взгляд, будто у него какие-то нейроны подвисли. Как спонтанное озарение или осознание. Забавное зрелище. Он думает, пожевывая сигарету, потом хмурится, хотя Хагивара это понимает скорее по его тону, потому что бровь теперь у того лишь одна, ту, которую не выжгло огнем. — Мля, да… Черт. Надо было уломать его просто поговорить. Лучше бы я отдал ему эту девчонку и жил бы припеваючи, но нет, надо же было влезть в драку… — Это что, адреналиновый наркоман удивлен тому, что он ловит кайф от близости смерти? Ой, ну умора. — Отвали! Там не в тяге к риску было дело. Я же знаю Рокухиру… ну, то есть, прекрасно понял, какой он… драматичная пизда, вот кто он. Ему что не скажи, то все не то. Ой, девочку порезал на кусочки, а ей-то что? Она бессмертная. Пришлось даже принять мысль, что, представляешь, Рокухира Кунисигэ, папаня его, сковал те шесть охрененных мечей не ради грандиозной резни, а ради, тьфу, спасения нации! Сирых и убогих, ага. — А разве нет? Вопрос оказывается задан настолько серьезным тоном, что Хагивара и сам себе удивляется. Но он изучал историю по официальным документам, в которых много лжи. Любой дурак поймет, что руководство что-то скрывает, и за созданием шести орудий погибели может лежать нечто большее, вроде банального желания мести. Впрочем, Тихиро лучше знать. Тихиро учился этим истинам у самого Рокухиры Кунисигэ. А тот мог и иначе смотреть на свои творения. Потому Хагиваре интересно, на чем строится такая точка зрения Содзе. Тот явно пропустил столь занимательный этап жизни как школа. По нему видно. По всем ним, крысам подполья, это заметно. Потому он спрашивает это без издевки, но просто с искренним любопытством. Содзе смотрит ему в глаза. Хагивара ждет очередной порции дружелюбных оскорблений, но вместо этого его очаровательный собеседник вдруг задумывается, так, что едва не роняет и вторую сигарету на пол. Хагивара успевает поймать ее лишь в последний момент, после чего отдает Содзе. Тот в каких-то раздумьях. — Ну… а разве иначе может быть? Они смотрят друг на друга. Потом оба задумываются. — Погоди, — вдруг настигает осознание Хагивару. Он начинает ржать. — То есть ты прямо в лицо Тихиро сказал, что его точка зрения — говно? Сыну Рокухиры? — Эй-эй-эй, придержи лошадей, во-первых, точка зрения и правда говно, во-вторых, я тогда не знал, что он сын Рокухиры, иначе я бы с ним не дрался, — Содзе назидательно трясет сигаретой. — Вот про это я и говорю. Если бы мы с ним поговорили, то все было бы лучше. Но нет… Хотя он бы со мной отказался говорить. Ты же его видел. Моралист херов. — Почему ты уверен… в своей точке зрения? Хагивара откровенно веселится. Нет, ну надо же. А Тихиро опустил этот момент, просто сказал, что Содзе ворвался в кафешку. А там такой комедийный диалог. Ну точно, Содзе надо было идти в юмористы. Им двоим. Все, выйдет из больницы — и на радио! Столько денег заработают! — Потому что она объективная. — Это не ответ. — Это ответ! Смотрят друг на друга. — Ну-у-у… Потому что я его старше, умнее, и красивее? — о, вот она, подводочка к шутке. Хагивара выжидающе смотрит, уже не сдерживая усмешки. — Блин, ну че за тупой вопрос, конечно же я видел все это говно своими глазами. Вот и сужу. А он-то как может говорить, если он после войны родился? О. Это неплохой повод для того, чтобы породниться. Хагивара задумчиво скребет подбородок, воображая себе их дальнейший диалог. Он спросит Содзе — что тот видел? Тот ответит, что был свидетелем одной из грандиозных боен, устроенных владельцами клинков. Они оба погорюют, что война, выпавшая на детство, это мерзко и грустно. Сам Хагивара как-то избегает особо мощного дурного влияния, даром что он тогда был совсем ребенком, он запоминает разве что панику матери и сестры, но Содзе-то его старше. Он наверняка лучше все помнит. Но… Нет, разговоры по душам — это хорошо. Но Хагиваре просто любопытно это скорее потому, что он понимает так многое разом. Тягу Содзе к клинку. Почему тот вообще его получил. Как быстро синхронизировался. У Тихиро был лишь один учитель — Сиба, он мог лишь по его рассказам представить, на что были способны легенды войны, а вот Содзе видел это собственными глазами. Говорят, Рокухира Кунисигэ лично отбирал владельцев клинков. Хагиваре интересно, пал бы его выбор на Содзе или нет. Скорее всего да. Такая синхронизация за неделю — весомое доказательство. есть люди, рожденные для чего-то. Дай они Содзе еще одну неделю на тренировку, возможно, их бой закончился бы еще быстрее, и живыми оттуда не ушли бы даже Хагивара с Казанэ. Но жалеть его из-за этого? Увольте. Остается лишь удивляться, что руководство пощадило его не ради навыков, а ради каких-то там исследований про датенсеки. Хотя… нет, логично. Какой из него сейчас боец? Когда-то давно Хагивара смотрел множество фильмов про корриду. Про то, как быка гоняют по арене под радостное улюлюканье толпы, и как потом забивают. Это напоминает ему про бой Содзе и Тихиро; только вместо зрителей там были сами «Хисяку», направившие своего (якобы) товарища на убой, чтобы в бою выяснить не только возможности самого Тихиро, но и исход столкновения двух клинков. В итоге, Содзе был просто удобным предлогом для испытаний. Ненужный ни союзникам, ни врагам, он стал подношением к великой цели «Хисяку», умер за пустые идеалы. Даже не за свои. Коррида — такое же безвкусное и бессмысленное занятие. Отряд Хагивары отдали в жертву Содзе, а самого Содзе — Тихиро. И никто в этой истории не получил желаемого счастливого конца. — Тебе уже говорили, когда тебя переведут в исследовательский центр? И куда? — Через месяц. Протезы в к тому времени приживутся, а я не буду выдыхаться от короткой прогулки. А вот куда… Нет, про это информации нет. Но ты работаешь на полковника, так что, думаю, скоро узнаешь. Тем более он наверняка в курсе про нашу интрижку. Сложно назвать это настоящей интрижкой, но Хагивара вежливо улыбается. Он понимает, о чем говорит Содзе. Сложно иначе описать их внезапный контакт для постороннего. Они-то оба знают, что за этим сокрыто нечто большее. — Думаешь, начальство позволит мне продолжить выедать тебе плешь? — Кто? Твой Азами? Ой, ну конечно. Он будет рад, что ты крепко держишь меня в поводке. Только счастлив будет спихнуть на себя всю ответственность. Хагивара воображает себе эту сцену: работу в неизвестном месте, но обязательно где-то недалеко от его служебной квартиры; вечером он будет приходить домой, стаскивать ботинки, а потом зайдет в гостиную, где его уже будет ждать Содзе — исследования продолжаются, но ему наверняка позволят взять перерыв на подумать. Хагивара сядет рядом, Содзе прильнет к нему, словно кошка, которая сначала не верила своему человеку, но потом смирилась, Хагивара положит ему руки на лицо… Коснется шрама на правой стороне, виска с короткими колючими волосами… Они снова поцелуются, но в конце Содзе ляпнет что-то глупое, отчего они оба начнут глупо смеяться. В нос бьет запах моря. И вот так ты простишь его? А как же чувства Казанэ? Но нельзя постоянно жить прошлым. Так можно превратиться в призрака. Так сейчас живет Рокухира Тихиро, но тоже медленно находит свое место в мире. Хагивара поднимает глаза к серому небу, щурит глаза, размышляя, что же случится дальше, а потом трясет головой. Признаться, его утомляют подобные неопределенности, но теперь в этой истории без них никуда. — Посмотрим, — он не хочет давать каких-то обещаний. — Но было бы неплохо. У меня, знаешь ли, есть некоторая слабость к твоему типажу. Как он называется… Хамоватые говнюки. — Что, мы дошли до того уровня, когда ты все же снимешь передо мной штаны? — Может быть, — Хагивара загадочно улыбается. — Все это лишь вопрос времени. А что? Содзе немного думает, поднимая взгляд куда-то наверх. — Да нет. Просто было бы неплохо продолжить такие разговоры. Без тебя тут умереть со скуки можно. — И все это ради штанов… Пожалуй, если Азами и правда предложит Хагиваре (совершенно неожиданно) работу с тщательно охраняемым заключенным, занимающимся секретным проектом, он согласится. В этом смысле Содзе прав — они привыкают друг к другу, и становится скучно, когда не с кем позлословить. Хагивара вспоминает поцелуй в лифте, потом смотрит на Содзе снова — тень себя, но тень живую, медленно обретающую форму. Когда-нибудь он снова отрастит клыки. Но до этого момента еще далеко, а Хагивара уже понимает, как именно приручать эту дикую псину. Он снова улыбается, наклоняется к Содзе и пристально смотрит ему в глаза. Тот вдруг хватает его за ворот и тянет ближе к себе. — Забыл? Я теперь могу и дать отпор. — Может и забыл. А может, мне хотелось немного с тобой поиграть. — Знаешь, что бывает, когда собаку слишком долго дразнить? — Она получает по морде ботинком. — Но сначала она кусается! В этот раз поцелуй получается жестче, но Хагивара не сопротивляется. Просто ухмыляется, зная, что это продолжится и потом. Содзе прав — Азами ни за что не откажется от возможности сбросить проблемный проект на подчиненного, который знает подход к главному источнику неприятностей. Он просто улыбается, чувствуя приятное тепло в груди, зная, что ему удалось загнать под сапог этого человека, и что пусть клыки и отрастут, но эта псина уже никогда его не укусит. Чувство власти над кем-то подобным… Невероятно. Может, не зря ему пророчили хорошую карьеру в правительстве.