Минутная слабость

      Ворчун не слишком то и любил зиму… Причины ясны и всяко обоснованы, ведь не все предпочитают холод и снег, который может с наступлением весны начать таять, а двухметровые сугробы превращаться в настоящую катастрофу в виде потопа Долины Гамми… Дабы такого не допустить, естественно, Ворчун возьмётся за ответственность приглядывать за каждым уголком их дома. Даже одна маленькая безобидная дыра или щель могут стать причиной большой проблемы. Вследствие этого в зимнюю пору Ворчун вдвое усерднее работает над техникой и регулярно поддерживает всё, что функционирует и имеет свойство ломаться: от дверей, до торчащих гвоздей в полу… Бурый гамми заботился не только о благоустройстве их жилища, также в приоритете всегда был комфорт для остальных. Случись бы наводнение, бедная Бабушка просто не справится с уборкой, Колдун потеряет половину своей библиотеки, нарядная одежда Солнышка промокнет до нитки, от картин Густо ничего не останется, и только Малыш с Толстуном будут счастливы в этом хаосе, гоняя макетные кораблики второго по всему дому, пока потоп полностью не рассосётся… Ну, или пока Ворчун на них не гаркнет, и не возьмёт всё под свой контроль. В этом году была как раз таки такая суровая зима, предвещающая подобный исход, где все медведи почувствуют, какого живётся муравьям, когда их муравейник топят водой… Ворчун не любил это время года так же из-за того, что оно может, как нарочно, затянуться, и не дать кустам ягод гамми вовремя созреть, а сильные морозы и подавно, также не дадут покоя снизу под землёй, где камин может стать единственным источником тепла; бывали случаи, когда дров могло не хватить и приходилось просить помощи у Кевина. Но недавно возникла ещё одна причина, по которой Ворчун уже злобно косился на первый снег — Густо. Ладно бы он ещё при первом появлении остался жить в Долине, нет же, ему приспичило жить где-то отдельно! Да, за все годы одиночества, проведённые на острове это выглядело слишком противоречиво и абсурдно в глазах Ворчуна… Только-только начнёт холодать, и Густо тут как тут. Ежегодно (уже два года) обращается к бурому мишке с маленькой просьбой помочь ему перетащить мольберты в мастерскую. Что самое подлое, именно в мастерскую Ворчуна. Да, так уж получилось, что комната творца имела слишком мало пространства для его потребностей, потому каждую зиму законное место Ворчуна делилось надвое, раскалывалась, подобно ледяному айсбергу, где с одной стороны пахло машинным маслом и деревянной стружкой, звучало недовольным бурчанием и ругательствами, если что-то пошло не так, а с другой стороны пахло красками, сырой глиной, которую Густо взял не пойми откуда зимой, часто издавались странные звуки по типу протяжных бормотаний, видимо являющихся попыткой намычать какую-то песню, иногда проскакивали подобные обрывки фраз: «нет, не так… вот так надо… всё равно криво… слишком мало охры добавил…» Казалось бы, всё честно поделили, всё обоих устраивало, как Густо считал. Если же работа Ворчуна поотдаль ему никак не мешала, то самому хозяину мастерской бесил этот гиперактивный голубой комочек энергии… — Прекрати брызгать своей краской на мой стол! Я только что покрыл лаком новую дверную ручку! — Угу… — Густо, как обычно, совершенно не вникнет в его слова, чуть отодвинет треногу в сторону, сам отойдёт подальше и продолжит то, на чём остановился; бурый раздражённо закатит глаза. Однако, знаете? Всё вышеперечисленное лишь мелочи по сравнению с тем, что выводило Ворчуна из себя в самом деле… Этот взгляд… Когда Густо отрывается от картин даже на кротчайшее время, он, за свой маленький перерыв может выдать до ста или тысячи слов, которые Ворчун просто не успеет обработать у себя в голове — с одной стороны влетело, с другой вылетело… Бурый начинает злиться, пытаться выдавить из себя что-то грубое, что-то, что заставит художника замолчать наконец! Но в последний момент его морда вплотную встречается с мордашкой другого, чьи губы растянуты в широкой улыбке, а глаза полны эмоций, амбиций, новых идей и прочих интриг. Кто предложит новые безумные идеи по поимке гоблинов, если не сам Густо? Эта вечно радостная и счастливая морда была для Ворчуна невыносимой до мозга костей! Почему он не был способен на такое же? Почему ему не суждено было сиять, и быть с Густо на одной волне? Он и сам не знает… Как же этот художник бесил его, как же раздражал своей неспособностью успокоиться хотя бы на минутку! Н-но… Это делало его таким живым… Уже какой-то, не слишком длительный, промежуток времени Ворчун, закрывая глаза, не может прекратить видеть перед собой его образ: как он звонко смеётся с чьей-то глупой шутки, как мимолётно проявляет свой характер, если его творение покажет не тот результат, которого он добивался, или как его ранимая и чувствительная натура даёт о себе знать, если ему покажется, что никто не заинтересован в его новых шедеврах. Ворчун боялся признаться самому себе, что… Он рад… Он рад, если Густо рядом и никогда без новой картины или скульптуры. И дорог, и бесит одновременно… Странное чувство… Как-то осенью Ворчун резко выхватил из лап его кисть и согнул её вдвое, сломав окончательно… А ведь Густо всего-навсего хотел изобразить его портрет, стоя в стороне, и совсем не мешая работе. Лишь слышится одно грустное растерянное «прости», как Ворчуна тут же вновь давит совесть, и на душе скребут кошки… Он и сам не понял, зачем так поступил! Ближе ко второй половине дня бурый гамми предстаёт перед печальным художником, что всё это время пытался найти замену сломанной кисти, и вручает ему новую, созданную уже его собственными лапами… В этой кисти чувствовалось старание, мольба о прощении, настоящий труд и любовь… Вместо щетины, Ворчун решил отрезать клок своей шерсти на голове: это будет не такой сильной потерей, как испорченная молярная кисть… Ворчун помнил, как тогда Густо набросился на него с объятиями за такой подарок… Обычная принадлежность для творения, а сколько радости из-за неё! Жаль, эту мордашку кроме Ворчуна никто так и не узрел.

В тот миг он осознал, что больше не желает расстраивать этот пушистый комок счастья… Ворчуна охватила одержимость всегда пытаться вызывать у него лишь улыбку, какой бы то ни было ценой.

***

Ориентируясь по настенным часам, труженник понял, что над Долиной наступает рассвет. Он уже привык вставать без будильника, и потому последовал негромкими шагами в свою мастерскую, наконец, продолжить работу, прерванную вчера вечером. Ворчун отворил дверь с осторожностью, ведь понимал, что его будет ждать: та самая лежащая кисть на полу, тренога с мольбертом, стоящие задом к нему, и сам Густо, чья морда, в очередной раз, испачкана в яркой краске… Художник сидел на табурете в неряшливой позе, полностью облокотившись на своё же творение, и задремав за десять минут до пробуждения Ворчуна. — Ох, да сколько можно? — Без доли раздражения и подстёба, выдохнул бурый. — Опять уснул за холстом… Ворчуна всегда беспокоил его образ жизни, ведь тот практически не спит! Ну… Или спит настолько профессионально, что другие этого не видят… Ему ничто не оставалось, кроме как оглядеться по сторонам, чтобы найти тёплый маленький плед, стянуть его с дверцы шкафа и, наконец, подойти к спящему мишке. — «Отоспись, дурень…» — В его мыслях эта фраза прозвучала так тепло и заботливо, что любой из друзей, услышавший это, просто странно на него покосится, вылупив глаза, ведь такое Ворчун вслух сказать не способен, гордость не позволит. Тепло льняного материала тут же вызывает улыбку у Густо. Бурый уж было испугался, что разбудил его, но всё обошлось. Он не может поверить в свои действия, которые только что совершил, просто не верил… Ворчун чувствует, как алый румянец расплывается по его морде, резко оборачивается к зеркалу, рассмотрев своё отражение, а после панически начинает растирать следы смущения, тщетно полагая, что это уберёт их. Окончательно сдавшись, Ворчун хмурится и сдавливает широкую улыбку, когда он оборачивается в сторону спящего: — Дурашка… Минутная слабость… Очень хорошо, что этого вновь никто не увидел! Однако над его головой раздаётся негромкое карканье, от чего Ворчун вздрагивает. — Ты чего тут делаешь с утра пораньше? — Поинтересовался Арти, что всё это время спал на самом верху шкафа. — Я-я… — Ворчун был так растерян, что не мог ответить разборчиво. — Выспался? У меня работа… Арти, с виду полусонный, распушил свои перья, чему-то ухмыляясь. — Я всё видел, но не бойся, я никому не скажу. — Тукан впервые заговорил с ним без шуточной интонации. — Пообещай, что и Густо не узнает… Ещё слишком рано… — На выдохе потребовал Ворчун, не видя смысла оправдываться. Медведь и птица взглянули на спящий сидя силуэт возле себя. У бурого возникло желание поднять его, и унести в комнату, оставить отсыпаться там, но зная свою неаккуратность в таких вещах, идея тут же вылетела из головы, сменившись сомнениями в удачной попытке не разбудить и без того уставшего художника.

***

Ближе к обеду Густо, наконец, просыпается, еле отлепив свою покрытую пятнами краски морду от холста, после тихо смеётся с себя же. Внезапно его нос улавливает сладковатый ягодный запах. Густо оглядывается и находит рядом ещё не остывший чай с куском черничного пирога.