змея под лепестками

«Курегумо» достается Тихиро, как наследие после тяжелого боя; как и сам он, меч поврежден, разбит на две части. Они функционируют, обе, но это не полноценный клинок — просто отблеск былой славы, некогда потрясавшей поля боя в войну. Он уничтожил этот меч своими руками; его и его владельца вместе, убив Содзе Гэнити и вырвав победу у него из рук, доказав ему и себе, что уверенность Тихиро в своих аргументах сильнее, и, пусть он и принял убеждения Содзе, его отвратительный взгляд на творения отца. Он не намеревался обращаться к этому клинку, думал, что просто сохранит обломки, а потом запрет их в ящик, как и прежде, но ситуация изменилась. В их план с Сибой вмешался новый элемент — Сазанами Хакури — и это повлекло за собой слишком много перемен, в результате которой он лишился «Энтена». Без меча он действовать не сможет. «Курегумо» — его последний шанс. Все магические клинки, кроме, может быть, шестого, главного венца творения отца, работают одинаково. Их принцип прост, и потому Тихиро, пусть и не такому опытному и сильному, как те владельцы, что держали мечи в войну, но все же не новичку, легко понять, как именно обращаться с «Курегумо». Для кого-то меч может быть и простым оружием без души, но для него все они — все равно что друзья детства, потому что он видел их давно, он знал про то, что внутри каждого таится некая сила. Может, конечно, это не совсем верное толкование… Меч — и правда лишь раб воли своему хозяину, он в курсе, клинок никогда не ответственен за то, что задумает его владелец, но все же Тихиро приятней думать о каждом клинке, как о вещи с душой. С мечами это еще проще — у них есть духовное воплощение. Он зовет его — Курегумо — в ночь, когда заключает контракт, запершись в своей комнате. Странно касаться рукояти, которую держало два человека. В этом смысле «Курегумо» — рекордсмен по количеству владельцев. Облачный дракончик появляется перед ним сразу же, откликнувшись на зов, но по нему словно идет дрожь, как рябь — он не может поддерживать полную форму, меч сломан. Даже на воплощении это отражается; словно и облачный дракон ранен, без лапы, а из трещины. бегущей по нему, будто сочится черная кровь, только это лишь видение, невзаправду. Курегумо ложится на колени Тихиро, и тот проводит по нему рукой — несмотря на то, что это лишь создание духовной силы, он способен ощутить под пальцами нечто мягкое, не поддающееся описанию. Это, наверное, и есть облака. — Прости, — говорит он, и дракон поднимает на него голову. Тихиро скребет пальцем у него под подбородком. — Мне придется использовать тебя еще раз, скорее всего без остатка. Иначе я никогда не получу то, что принадлежало папе, назад. Курегумо словно понимает его и просто кладет голову на ладонь. Он совсем маленький, этот облачный дракон, крошечный в сравнении с тем, какого когда-то Тихиро видел в бою. И правда всего лишь фрагмент. Тихиро продолжает гладить его пальцами, а сам гадает — как с клинком обращался Содзе? Да, Содзе — враг, но он питал странное уважение к отцу. Он наверняка считал клинок реликвией, заботился о нем с особым трепетом. Это легко себе представить. Неудивительно, что клинок так легко с ним синхронизировался — они оба превосходно подходили друг другу. Неудивительно, что их конец настал в один момент. Содзе… Этот человек внес смуту в душу Тихиро. Он ненавидел его, память о нем — но в то же время Содзе задел нечто в его душе, о чем сам Тихиро даже не догадывался. Они были во многом похожи. В том, как поклонялись образу отцу, пусть эти иконы у них и были разными, как оба тянулись к клинку… Столь много общего, но живым в итоге ушел лишь один. Тихиро зарубил Содзе за все, что тот сделал с Шаль. Это было справедливо. Но что-то его все же гнетет, нечто, чему Тихиро не способен дать точного определения. Это из-за их короткого разговора после боя? Меч улыбнулся тебе — так сказал Содзе. Он не бросился на него с обвинениями, не стал проклинать, он произнес ту истину — я проиграл, попытался схитрить, но ты оказался быстрее — как простой факт. Содзе, в конце концов — всего лишь отражение одного из многих путей Тихиро, какими он мог пойти. Остаться в подпольном мире, стать страшилкой «Камунаби»… Не существуй в этой формуле Шаль, может, Тихиро бы даже согласился с ним работать. Вряд ли Содзе был бы против. Но Шаль — это такое же отражение Тихиро, как и Содзе, но другой его грани. И он никак не сумел бы предать ее, проигнорировать ее мучения… ради какого-то выгодного сотрудничества. Это обида говорит в нем. У Тихиро никогда не было человека рядом, кто понял бы его на равных. Отец, Сиба — фигуры все же выше положением, хотя Сиба говорит, что они теперь партнеры. Содзе — ублюдок, но у их было много общего. Он сначала видел в нем Сына, но потом узрел уже собственную личность. Не будь он таким же кошмаром, испортившим жизнь Шаль, как когда-то стали для Тихиро «Хисяку», все могло быть иначе… Он снова обращает свой взгляд вниз. Курегумо будто дремлет у него на коленях. Воплощения способны принимать любые формы. Тихиро это знает. Он игрался с Шаль, позволяя рыбкам принимать образы кошек и других животных, которые она просила. Но не только зверей; людей тоже. Папа когда-то давно говорил — каждый пытается воссоздать из духа меча первостепенно себя, потому что мечника без меча не существуют, они — части одного целого. Он наклоняется и одними губами произносит: — Прими облик предыдущего хозяина. В момент, когда он держал тебя в последний раз. И Курегумо подчиняется. Воплощению тяжело это делать, меч сломан, но кое-как перед ним появляется знакомый облик. Волчий взгляд впивается в него столь знакомо и неприятно, будто залезая под кожу, но Тихиро знает, что это не настоящий Содзе перед ним — просто копия, фальшивка, созданная памятью клинка перед расставанием со своим владельцем. Он беззастенчиво рассматривает фигуру перед собой. Странно думать, что на его постели сейчас сидит такой человек, чья грудь разрезана наискось, чьей руки нет, в грязной уличной одежде (Тихиро не позволяет себе такого никогда), но это не взаправду. Даже кровь не капает из раны. Но ее можно даже коснуться, потому что на мече запечатлены последние воспоминания владельца. Как предсмертное фото. Выглядит он жалко. Это Тихиро и собирается сделать. Он тянет руку вперед. Курегумо в облике Содзе позволяет ему такое; не шевелится, когда пальцы Тихиро проводят по месту разреза, рассматривая то, как глубоко лезвие прорезало одежду, въелось в плоть. Он ведет от бока до плеча, и Содзе (Курегумо) молчит, послушно терпя это. Может ли клинок тосковать по владельцу? По тем, кто когда-то давно владел им? Тихиро быстро косится на обрубок руки, где рукав пропитан кровью (к счастью, это лишь ощущение; на пальцах ничего не остается), а затем снова украдкой смотрит на Содзе. Когда-то давно он читал, что постоянные мысли о другом человеке — признак влюбленности. Несомненно, Содзе он не любит. Тот чуть не убил его, кто вообще после такого втрескается? Даже у Тихиро, не обладающего особо впечатляющим социальным опытом, хватает смекалки, чтобы понять, что он чувствует к Содзе что угодно, но не симпатию. Но все же, на сердце у него неспокойно. Он слишком часто возвращается мыслями к этому человеку. Тень его вины, отражение в зеркале, мрачный намек от Хиюки… Так или иначе, он снова и снова вспоминает Содзе. Это так злит! Но, может, хоть так он сможет наконец заткнуть эти дурацкие голоса в голове! Он резко стремится вперед. Поцелуй выходит не очень умелый, быстрый (он никогда не целовался), глаза Содзе резко распахиваются в удивлении, и Тихиро смущается этой попытки — тут же отводит взгляд, не зная, почему стыдится вообще. Курегумо точно его не осудит. Это меч!.. Мечу все равно. Но на сердце не становится проще, и Тихиро просто стонет, пряча лицо в ладонях. Серьезно, чего он добивался? Почему он вообще решил, что это сработает?! Глупость… какая же… Глупость настоящая. — Прости, — произносит он шепотом, упираясь макушкой в плечо Содзе. Это извинение перед мечом. — Не стоило мне этого делать. Думаешь, я это зря? Но Содзе не ответит. Настоящий Содзе Гэнити умер полмесяца назад, когда Тихиро зарубил его — пусть взрыв забрал его жизнь, это был именно Тихиро, кто нанес смертельную рану. Перед ним лишь послушный клинок. Стоило ли? Нет, стоило. Содзе этого заслужил. Несмотря на то, что они так похожи. Сиба спросил тогда… добить ли… может, стоило упросить его допросить Содзе. В другой обстановке разговор завязался бы иначе. Было бы сложно, но… Боги, какие глупости он делает. Сама эта мысль удручает Тихиро так сильно, что он не сдерживает разочарованного смешка, а потом зарывается носом в меховой ворот, не чувствуя никаких запахов, ничего вообще, потому что это просто иллюзия. Нет, это не влюбленность. Черти что. Надо же, полез целоваться к копии… Лучше бы не тратил драгоценные силы клинка попусту. Курегумо послушен; он не шевелится, просто ждет, что Тихиро решит дальше. Если бы настоящий Содзе был таким… это был бы и не Содзе вовсе. Он снова смотрит на него, своего противника. Последний запечатленный момент перед смертью. Кровь на лице от разрезанного плеча. На губах — от раны на торсе, это, наверное, оставила команда Хагивары. белая кофта стала бурой из-за крови и грязи. Тихиро впервые разглядывает Содзе настолько близко, видит каждую деталь на его лице — пятна под глазами, только сейчас различимые в черноте глаз зрачки. Бледная кожа… Выглядывающую на шее черную татуировку. Где-то видны мелкие зажившие шрамы. Курегумо легко это воспроизводит; меч знает каждого своего хозяина очень хорошо. Надо было попробовать другой подход. Когда ты еще найдешь человека, что последовал бы за тобой просто потому, что ты — сын своего отца? Нет, шепчет благоразумие. Не сомневайся. Ты поступил верно, и сделанное тобою тогда решение совершенно правильно. Содзе заслужил смерти. Он мертв, он не вернется, это было нужно… Но Тихиро по-своему эгоистичен. Все остальные скажут — бред, но он знает — это так. И потому его первый серьезный противник, его первый добытый клинок… Все это смешивается воедино, и он размышляет — мое, я жажду большего первой вкушенной амброзии. Я знаю, что этот человек во мне видел. Под конец он забыл про отца и смотрел лишь на меня. Пьянящее эгоистичное чувство. Из глотки рождается слабый смешок, и Тихиро снова трясет головой. Снова слишком близко, снова прячет лицо в вороте. Мех щекочет кожу, словно настоящий, но Содзе не шевелится. Запах пепла и крови бьет в нос, но это тоже иллюзия. Всего лишь копия, всего лишь фальшивка, созданная Курегумо. Это даже хорошо. Настоящий Содзе, наверное, над ним бы посмеялся. Можно побыть откровенным. — Никто не получает в жизни того, что хочет, да? — ответа нет, и Тихиро зажмуривается крепче. — Думаешь, нам надо было поговорить тогда? Не сражаться? Думаешь, что получилось бы? Ответа нет. Курегумо ничего не говорит и не шевелится. Это не Содзе, помни. Содзе умер от твоей руки. — Меня злит это. То, что мы похожи. Но я ничего не могу с этим сделать… Ты ублюдок, ты лишил Шаль… всего! Как я могу вообще так думать?.. Он воображает себе, как настоящий Содзе запрокидывает голову назад и начинает смеяться в голос, скаля острые зубы, Он был именно таким. Столь похожий, но в то же время совершенно другой. Всего двух встреч было достаточно, чтобы Тихиро понял образ мыслей этого человека. Достаточно… А все благодаря их короткому разговору после второй схватки. Клинок улыбнулся тебе. Такое не говоришь противнику. Я знаю, сказал тогда Тихиро. Не только мне одному. — Но иначе я не могу. Глупо, да? Все думаю об этом… Словно ты и правда можешь ответить. Словно это все имеет значение! Играет какую-то сраную роль! Хорошо было бы быть как змея. Сбросить шкуру, а с ней и старые убеждения. И принять новые, чтобы не метаться между мыслью, что нам и правда стоило поговорить… и между моралью. Тихиро вздрагивает, когда на плечо ему ложится тяжелая рука. Когда ухо щекочет дыхание, не теплое, не холодное, никакое. Будто просто легкое дуновение ветра. — Ну, ну, Рокухира. Экий ты откровенный. Не расстраивайся по пустякам. Тихиро резко отшатывается назад, но уже не видит перед собой никого — только лежащий на постели сломанный клинок, на рукояти которого заметен окровавленный отпечаток чужой руки.