Призраки

Ночь стояла непроглядная, с редкими проблесками света от редких фонарей. Холод висел в воздухе, сырой, будто осень шептала о скорой зиме. Трамвай позвякивал, рассекая сонные улицы, в почти пустом вагоне сидели двое — свернувшиеся на сиденьях, будто прятались от целого мира. Фредди сидел с поджатыми ногами, в одной руке держал бумажный стакан с остатками кофе, другой — обнимал Роджера за плечи. Роджер облокотился на него, почти заснув, пока трамвай тихо скользил мимо темных витрин и запотевших окон домов. Футболка Роджера была тонкой, мокрой у воротника, и Фредди, не колеблясь, отдал ему свою куртку, натянув рукава на его холодные руки, как на ребёнка. Он даже застегнул её сам, под подбородком Роджера, пока тот не сопротивлялся. — Не хочу домой, — глухо выдохнул Роджер, не открывая глаз. — Там холоднее. Фредди кивнул, будто услышал что-то большее, чем просто слова. Он мягко толкнул его, когда трамвай подошёл к остановке, и они вышли. Пошёл дождь — сразу сильный, шквальный, будто весь накопившийся гнев неба выплеснулся в один момент. Но они не побежали. Они пошли, медленно, под дождём, как будто он смывал с них всё ненужное. Поле встретило их тишиной. Мокрые травы щекотали ноги, ночное небо раскалывалось вспышками. Они сели посреди поля, их не волновало ничего. Фредди первым сел и потянул Роджера за собой. Куртка всё ещё была на нём, и Фредди обнял его за плечи, прильнув щекой к его мокрым, спутанным волосам. — Если не хочешь ехать домой…давай не вернемся, я буду с тобой, — прошептал он, почти неслышно, перекрывая даже шум дождя. — Будем здесь. До утра. — А если нас будут искать? — спросил Роджер устало. Фредди улыбнулся, положив подбородок ему на макушку. — Пусть ищут. Нас не найти. Мы — как две звезды, укрывшиеся в грозе. Они молчали. Роджер тихо дрожал, но не от холода — от чего-то другого, того, что сидело глубоко. Фредди чувствовал это, но не спрашивал. Он просто продолжал сидеть рядом, согревая дыханием и теплом тела. Гроза всё не утихала. Небо вспыхивало вспышками, и в эти мгновения лица их становились ясными — уставшими, уязвимыми, и в то же время красивыми. Можно было бы подумать, что они герои какой-то далёкой повести. Или просто двое людей, нашедшие друг в друге покой. И они остались. Пока не начало светлеть. Пока не появилась первая дымка утра над полем, и птицы не начали робко подавать голос. Фредди первым заметил рассвет и наклонился к Роджеру. — Смотри, — сказал он. — Солнце вышло. А значит, ты дожил ещё одну ночь. Роджер с трудом открыл глаза и, не говоря ни слова, просто взял руку Фредди в свою. Они сидели так, посреди поля, мокрые, уставшие, но по-своему счастливые. И никакой дом не был им нужнее, чем это маленькое, почти священное пространство тишины, света и тепла — между ними двумя. Солнце только-только зацепилось за край неба, окрасив всё вокруг в нежное золото. Было около четырёх утра — то самое волшебное время, когда ночь уже отступила, но день ещё не наступил по-настоящему. Улицы были пусты, город только начинал дышать. Фредди и Роджер выбежали на тротуар, промокший от ночного дождя, и босиком — с кедами в руках — понеслись по мокрой мостовой. Вода ещё не успела высохнуть, и каждый их шаг поднимал капли, как если бы они бежали по луже света. Воздух пах свежестью, мокрым асфальтом, травой и грозой. Роджер подставил лицо под первые лучи солнца, раскинув руки, как будто это был дождь из тепла и счастья. Он смеялся, чуть задрав голову, и светлые волосы тут же стали золотыми, словно солнечные лучи нарочно играли с ними. В его глазах плясали небесные волны, синие, как утреннее небо. Фредди просто остановился на миг, не сводя взгляда с него. Он не сказал ни слова. Просто запомнил его — такого. Они бежали дальше, прыгали по бордюрам, гонялись за уличными кошками, которые сонно выныривали из подворотен. Роджер притворился, что тоже кот, полз за одной особенно наглой, пока Фредди, смеясь, пытался оттащить его за капюшон. А потом они замерли перед витриной маленького круглосуточного магазина. — Шесть утра. Идеально, — сказал Роджер, уже вытаскивая деньги. Они купили энергетики, яркие, в блестящих банках, и несколько пачек кошачьего корма. Потом вернулись к подворотням и начали кормить кошек. Те подходили с недоверием, но быстро понимали, что эти двое — свои. Фредди делал вид, что ведёт утренний эфир: — На улицах города — новые рестораны! Прямо с рук! Сегодня в меню — тунцовый сюрприз! Кошки были счастливы. А потом — бегом в Макдональдс. Улыбчивая сотрудница, только начавшая смену, приняла их заказ с лёгкой ухмылкой, пока Роджер ждал свой заказ так, словно это был единственный смысл в жизни. С рюкзаками, в которых шуршали обёртки, они вскочили в трамвай. Он медленно катил их через пустой город к морю. Когда они вышли, ветер с берега тут же подхватил их волосы. Песок был ещё холодным, но они сели прямо на него, не раздумывая. Фредди ел бургер, запивал энергетиком, смеясь над тем, как Роджер уже раз десять испачкал нос в кетчупе. А потом, не выдержав, они пошли к воде — по щиколотку, босиком, подскакивая, когда волны были особенно холодные. Они плескались, бросали друг в друга водоросли, а потом упали на песок, вымотанные, мокрые, довольные. Фредди лежал, прикрыв глаза, чувствуя, как солнце припекает сквозь одежду. Роджер лежал рядом, положив голову ему на плечо. — Мы, правда, убежали. Ушли и нашли себе целый день. Без никого. Без этих стен, без криков. Фредди кивнул. — Мы свободны. Пока есть утро, пока есть море и кошки — мы свободны. И в тот момент это было правдой. Они были счастливы. Настояще. До глубины души. Когда город начал просыпаться — не резко, а лениво, сонно, зевая в каждом окне и открытой двери — Фредди и Роджер уже шли по пустынным улочкам, босиком по серым камням, с крошками песка на ногах. Люди начали выбираться из своих квартир, с чашками кофе, в спешке, со скучными лицами. Рабочее утро медленно расползалось по городу, как туман. Но их это не касалось. Ни суета, ни спешка, ни понедельники, ни отчёты. Они были вне времени. Словно сами были частицей зари, не от мира сего. — Пойдём в наш заброшенный театр? — предложил Роджер, и Фредди, не раздумывая, кивнул. На углу они свернули в небольшой магазинчик, знакомый, как свёрнутая газета у крыльца. Там, среди лаков для ногтей, дешёвых украшений и батареек, были их привычные «сокровища» — яркие энергетики, как игрушки, и ментоловые сигареты. Фредди молча потянулся к ментоловым, его пальцы скользнули дальше — к пачке вишнёвых, которые Роджер часто разглядывал, но никогда не покупал. Он не спросил. Просто взял. Как будто это было само собой разумеющееся. — Я же… — начал Роджер, и тут же осёкся, когда Фредди глянул на него снизу вверх с той своей мягкой улыбкой. — Я знаю. Не надо ничего говорить. По пути к заброшенному театру они вдруг замерли перед витриной игрушечного магазина. Изнутри всё было в мягком свете, который отражался в глазах плюшевых зверей, в их круглых бусинках-глазках. Там не было ни одного взрослого. И это место было волшебным, как будто законсервированным в детстве. — Смотри, — Фредди ткнул пальцем в маленькую игрушку-пёсика. Золотистый ретривер с наивными, голубыми глазами и слишком большими ушами. Роджер фыркнул, но с упрямой улыбкой. — Он как ты. Глаза — целое море. — А этот вылитый ты, — сказал Роджер, уже вытаскивая чёрного кота с горящими, тёмными глазами. — Задумчивый, слегка наглый и с характером. — Ну вот, — улыбнулся Фредди. — У нас теперь есть мы в карманном формате. Они купили игрушки-брелочки и, уже на улице, повесили их себе на джинсы. Собачка болталась у Фредди, а кот — у Роджера. Ветер шевелил им волосы, а солнце, уже поднявшееся достаточно высоко, освещало их лица так, будто мир специально выставил свет, чтобы запомнить эту сцену. — Роджер, ты знаешь, что умеешь сиять в буквальном смысле? — сказал Фредди, глядя на него с сигаретой в зубах. — Это ты меня освещаешь, — ответил Роджер, и, не выдержав, засмеялся. Они выбежали из магазина, чуть подпрыгивая от избытка сил и утреннего счастья. Фредди — в сером худи, такой спокойный на вид, но глаза его сверкали, как бриллианты, чистые и бездонные. А Роджер — в его же тёмно-зелёной куртке, расстёгнутой, развевающейся, с вишнёвой сигаретой в зубах, смеялся так громко и искренне, что прохожие невольно оборачивались. Их было невозможно не заметить. Они не шли — они бежали. Держались за руки, волоча за собой смех, аромат юности, мятный и вишнёвый дым, запах мокрого асфальта и воспоминаний, которые осуществлялись прямо на глазах. Мимо них проходили хмурые люди в строгих костюмах, с серыми папками и гаснущим в глазах светом. Эти люди раздражённо дышали, чувствовали себя старше, выше, правильнее — и завидовали. Потому что двое, мчавшиеся навстречу солнцу, несли в себе то, что невозможно купить — свободу. Фредди и Роджер были неприкасаемыми. Слишком живыми, чтобы им можно было что-то навязать. И пока город натягивал маску будничности, они исчезали за поворотом, храня внутри маленькие тайны: брелочки на джинсах, холодные пальцы, запах утреннего счастья и здание, где их уже ждал тёплый, пыльный свет — их заброшенный театр. Они устроились в самом центре зала, где раньше был партер — теперь это был просто пустой бетонный пол, покрытый мягким слоем пыли, осенних листьев и прожитых эмоций. Луч света пробивался сквозь разбитые витражи на верхнем этаже и ложился на них, как прожектор — но никто не аплодировал, кроме воробья под потолком, чирикающего будто специально для них. Фредди вытянулся на полу, закинул руки за голову, сигарета едва тлела между пальцами. А Роджер устроил голову у него на коленях, свернувшись клубочком, как кот, которому впервые за день спокойно. — Хочешь, спой мне? — прошептал он так тихо, будто боялся, что громче — и всё исчезнет. Фредди не ответил словами. Он просто начал петь. Без аккомпанемента, без усилий — голос будто лился сам собой, мягкий, чуть хрипловатый от курения и недосыпа, но невероятно тёплый. Песню он придумал прямо сейчас. О бездомной свободе, о людях с глазами цвета неба, о том, как иногда хочется остаться навсегда на заброшенной сцене, где не нужно никем быть, кроме как собой. Роджер слушал, закрыв глаза. Он медленно втягивал дым и выпускал его в потолок, растворяя мысли. А когда песня закончилась, Фред провёл пальцами по его волосам — медленно, с заботой. — Мы как призраки, — проговорил он. — Нас нет в расписаниях, нет в звонках, нас не ждут за столами и не зовут домой. Мы просто ходим по улицам и дышим. Иногда я думаю, что мы умерли, и никто не заметил. Роджер усмехнулся, но голос его дрогнул: — Если мы призраки, то я не хочу быть живым. Пусть будет так. Он немного повернулся, прижался к плечу Фредди, положив ладонь ему на грудь. Слышал, как бьётся его сердце — неровно, но живо, упрямо. — Чего ты боишься? — спросил он вдруг. Фредди задумался. Потом посмотрел на огромную люстру под потолком, пыльную, покрытую паутиной. — Я боюсь стать не собой. Что однажды проснусь и перестану чувствовать. Перестану петь. Перестану любить. Перестану быть… Он замолчал. — А ты? Роджер долго молчал. Потом выдохнул дым, положил голову обратно на его колени. — Я боюсь идти домой. Боюсь оказаться чужим там. Фредди чуть нахмурился. Он не спрашивал — почему. Он уже знал. Дом — это не стены. Это правила. Тишина, в которой нельзя смеяться. Это чужие глаза, в которых ты не отражаешься. Там нельзя курить в комнате, нельзя петь ночью, нельзя быть чувствительным мальчишкой с светлыми волосами и синими глазами, который плачет от одиночества и смеётся от поцелуев в щеки. Фредди молча склонился над ним и поцеловал в лоб. Один, тёплый, как печать. Второй поцелую он оставил на щеке, которая моментально по краснела. Не чтобы пожалеть, а чтобы сказать: я здесь. — Тогда оставайся здесь, — прошептал он. — Тут сцена — твоя кровать, а я — твоя подушка. И никто нас не выгонит. Даже бог. Роджер улыбнулся сквозь слёзы. Он не чувствовал себя трусом. Он чувствовал себя живым. Пока был рядом Фредди. И в тот момент заброшенный театр стал домом — не потому что был привычным, а потому что в нём кто-то держал тебя, когда страшно. После долгого лежания и мягких разговоров, тишина начала меняться — не исчезать, а как будто перетекать в другую форму. В форме ленивого счастья. В форме непредсказуемых смешков. Роджер первым поднялся, потянулся с каким-то комичным ворчанием, будто ему было сто лет, а потом вдруг повернулся к Фредди и с очень серьёзным выражением лица сказал: — Пошли воровать… счастье. Фредди приподнял бровь: — Надеюсь, на этот раз ты не предлагаешь утащить кофе-машину из киоска. — Нет! — рассмеялся Роджер, закидывая на плечи куртку. — Сегодня мы будем цивилизованными. Мы идём искать автомат с жвачками. Следующий час они блуждали по городу, словно два урагана. Они играли в дурацкую игру — каждый должен был купить самый нелепый предмет в магазине за меньше чем фунт. Фредди купил ярко-розовые солнцезащитные очки в форме сердечек, а Роджер — детскую расческу с русалочкой. Они тут же надели оба предмета на себя: Роджер щеголял с расческой, торчащей в волосах, а Фредди, и без того выделяющийся, выглядел ещё более феерично в этих глупых очках, как будто он главный герой мультика. — Нам нужно сфотографироваться, — заявил Фредди. — Это слишком красиво, чтобы жить только в наших головах. Они попросили кого-то на улице щёлкнуть их на «мыльницу», которую Фредди почему-то всё ещё носил с собой. На снимке они стояли у витрины с резиновыми уточками, оба с сигаретами, с пластиковыми безделушками, смеясь и прижимаясь друг к другу, как два подростка, которым нет нужды взрослеть. Позже они вернулись в театр. Принесли с собой чипсы, жвачки, и Роджер откопал в рюкзаке плеер с наушниками. Разложили всё как на пикнике: пакеты, куртки вместо подстилки, бутылки воды, пачки мятных сигарет. — А теперь, — торжественно объявил Фредди, — конкурс плохих пародий на известных людей. Победитель получает… поцелуй от самого Фредди Меркьюри, великого меня! — Ты серьёзно? — Абсолютно! Я хочу увидеть, как ты изобразишь Боуи. Роджер, почти не думая, вздёрнул плечи, надул губы, выдал драматичный взгляд вдаль и наигранно-бархатным голосом произнёс: — Let’s dance… for fear your dad might punch your mum again… Они расхохотались. Смех был долгим, неконтролируемым, слезливым. Не от шутки — от того, что можно было шутить. Так глупо и по детски. И никто их не осудит. Когда солнце уже клонилось к горизонту, они вдвоем сидели в креслах с оторванными подлокотниками в самой середине театра, делясь наушниками. Одна песня, два наушника. Они не говорили, только изредка переглядывались и улыбались. А потом Роджер тихо сказал: — Фред, если бы я знал, что детство будет вот таким… Я бы не хотел взрослеть. Никогда. Фредди только кивнул, держа его за пальцы. — Оно может быть таким всегда. Пока мы его держим. Пока не отпускаем. Они остались там до самой темноты. Пока первые звезды не заглянули в разбитые окна. Пока ветер не начал тихонько напевать свои мелодии. И этот день — пусть ничего в нём не случилось «по-настоящему» — стал самым настоящим. Потому что был их. И потому что был прожит с полным сердцем. Они действительно не спали. И не собирались. В какой-то момент мысль о сне казалась почти оскорбительной — зачем спать, когда такое происходит наяву? Когда ты сидишь на краю разбитого окна заброшенного театра, а рядом человек, которого ты искал всю жизнь, но только сейчас его нашёл. Они сидели молча, слушая одну и ту же песню на двоих, по одному наушнику в каждом ухе. Закат в окнах отражался на их щеках, в ресницах, в пальцах, которые крепко держались друг за друга. — Знаешь, — вдруг сказал Фредди, — я ведь, наверное, кому-то сейчас нужен дома. — Я тоже… — отозвался Роджер, не глядя. — Но не хочу туда. И Фредди не стал спорить. Он просто сжал его пальцы чуть крепче. Ночь вновь захватила город, и они оказались на пустынных улицах Лондона. Брусчатка казалась живой от их шагов и смеха, витрины были безмолвными свидетелями их свободы. Они просто гуляли — без цели, без планов, просто вместе. Пока Роджер вдруг не застыл, прищурился: — А если бы у меня был скейт… — Был? — Ну да. Он дома. И гитара там тоже. — Ну… — Фредди лукаво усмехнулся. — Что мы делаем, когда нам чего-то хочется? Они стояли под окном комнаты Роджера. Всё было, как в каком-то фильме про подростков, только это было реальнее всего, что они чувствовали в жизни. — Будь аккуратнее, — предупредил Фредди. — Я уж точно аккуратнее тебя. Подсадишь? Фредди подхватил его без особого усилия. Роджер ловко забрался, приоткрыл окно, нырнул внутрь. Через пару минут из окна показалась гитара, потом скейт. А следом — сам Роджер. Он даже не предупредил, просто прыгнул — и Фредди поймал его. Словно репетировал это раз сто перед сном. Он ошеломлённо смотрел на него, держа его за талию. — Ты… совсем не боялся, да? — Нет, — выдохнул Роджер с широкой, почти детской улыбкой. — Я знал, что ты поймаешь. В доме послышались звуки — кто-то включил свет. Они переглянулись и как по команде рванули с места, держась за руки, громко смеясь, с гитарой в одной руке и скейтом в другой. Брелки на их джинсах — один с плюшевой собакой, другой с котом — сверкали от света фонарей и звёзд, словно и они были частью этого приключения. Они едва успели запрыгнуть в трамвай. Он был пустой, освещённый мягким светом, а за окнами проносился ночной город. Они сели рядом, чуть отдышавшись от бега, облокотившись друг на друга. — Это всё правда? — прошептал Роджер. — Да. — Значит, если нас услышали, мы не призраки? — К большому сожалению. Я уже собирался снимать штаны в магазине, — усмехнулся Фредди, и их смех снова наполнил трамвай. Скейт-парк был пуст. Только свет фонарей, мокрый асфальт, запах мокрой травы. Роджер сразу ожил — запрыгнул на скейт и полетел вперёд. Он был в своей стихии, в своём ритме. Несколько трюков, затем падение, потом снова вверх. Он смеялся, когда сбивал себе колени, и оглядывался на Фредди. А Фредди сидел прямо на асфальте, чуть поодаль, с гитарой в руках. Он играл всё, что просил Роджер — «Boys Don’t Cry», «Twist and Shout», даже какие-то дурацкие мелодии из рекламы, лишь бы тот продолжал кататься и смеяться. Они перекуривали прямо на рампе, лёжа на спинах и выпуская дым в небо. — Фред, — вдруг сказал Роджер, — а хочешь, я тебя научу? — Что, кататься? — Ага. — Я же убьюсь. — Не убьёшься. Я буду держать. Так и было. Роджер держал его за руки, вел вперёд, потом отпускал на секунду, снова ловил. Они оба визжали от смеха, особенно когда Фредди врезался в перила. Они падали рядом, лежали, смотрели в небо и чувствовали, что сейчас живут на всю катушку. Никто не кричал. Никто не бил. Никто не говорил: «будь другим». Были только они, гитара, скейт и бессонная ночь. И, быть может, впервые в жизни — абсолютное, неоспоримое счастье. Они снова шли по улицам, освещённым только луной, фонарями и редкими фарами далёких машин. Скейт и гитару оставили за кустами, под скамейкой, где раньше уже прятали что-то своё — они верили, что место «магическое», а значит вещи будут в целости. Фредди шёл чуть позади, одной рукой сжимая пальцы Роджера, а другой — доставая из кармана леденец. — Хочешь? — спросил он, протягивая, но Роджер уже вцепился в него, прямо из его рук, с ухмылкой. Они пошли в сторону старого парка, где знали каждый поворот, каждый забор и сломанную качелю. Там всё было тихо, и только капли с листьев падали на землю. Роджер чуть наклонился к Фредди. — Ты вообще не устал? — Устал. — кивнул тот. — Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Они забрались на качели, сели бок о бок, и Фредди начал раскачиваться ногами. Было немного прохладно, но небо уже светлело. Качели скрипели, а мир замер. Они сидели так долго, наблюдая, как небо медленно становится молочным, потом оранжевым, потом снова светло-синим. Потом Фредди вдруг резко вскочил: — Пошли в ту кафешку с блинчиками, которую ты любишь. У нас ещё есть немного денег. — А потом за гитарой и скейтом? — Потом в кино. — Оно ещё не открылось. — Мы подождём. Мы теперь вечные, — сказал Фредди и протянул руку. Роджер встал, улыбнулся и вложил свою ладонь в его. — Ну да, — сказал он. — Мы же теперь не просто беглецы. Мы — легенды. И так, в серых, мокрых кедах, пахнущие мятными сигаретами, солнцем, дождём и свободой, они шли сквозь утро, оставляя за собой след из смеха, случайных песен и дыхания настоящего счастья. Они зашли в кафешку как два луча — взъерошенные, в мятых футболках, в запылённых кедах, но с такими счастливыми, сияющими лицами, будто весь мир только что признался им в любви. Колокольчик над дверью тихо звякнул, и девушка за стойкой — молодая, в уютном вязаном свитере — подняла на них взгляд и невольно улыбнулась. — Доброе утро, — пробормотала она, не отводя от них глаз. Фредди, смеясь, подошёл к стойке и сделал заказ, а Роджер тем временем осматривался, крутясь, как ребёнок. — О боже, тут пахнет как в раю. Они заказали две порции горячих, только что приготовленных блинчиков: для Роджера — с вишнёвым джемом, а для Фредди — с клубникой и сахарной пудрой. А ещё — по большой кружке горячего какао с пенкой. Выбрав столик у окна, они почти одновременно закинули ноги на соседние кресла, облокотились друг на друга плечами и снова начали смеяться. — Помнишь, как ты шлёпнулся вчера в скейтпарке? — Зато я теперь герой — научил тебя стоять на доске! — ответил Роджер, отпивая какао. — Почти. Солнце скользило по их волосам: золотым у Роджера и чёрным у Фредди, делая их ещё ярче, ещё теплее. Улица за окном была почти пуста, только редкие прохожие брели мимо, а внутри было так уютно, будто всё остальное не имело значения. Фредди ел клубнику и молча смотрел, как на щеке Роджера осталась капелька джема. Он протянул палец, вытер и, не думая, облизал. — Ты сладкий, как эти блины. — Тебе по чем знать? — хмыкнул Роджер, и снова оба расхохотались. Они перебрасывались шутками, придумывали безумные истории про каждого, кто проходил за окном, обсуждали, что бы они сделали, если бы мир вдруг стал их игровой площадкой — и, кажется, он уже ею был. И девушка за стойкой всё это время украдкой на них смотрела, не потому что подслушивала, а потому что рядом с ними все освещалось. Как будто два солнца заглянули в её утро. Солнце уже поднялось над городом, но их энергия казалась неисчерпаемой — словно бессонная ночь и день на ногах только раззадорили их ещё больше. Сытые, разогретые от какао и смеха, они шагали по тротуару, держась за руки, подпрыгивая на ходу и перекрикивая друг друга. — Давай в кино! — предложил Роджер, и глаза его загорелись. — На что-то глупое и страшное! — О, так чтобы ты снова жаловался на, слишком неожиданно, выползающие из темноты лица? — Я не… Ну, может, чуть-чуть, — буркнул Роджер, хихикая. Кинотеатр был почти пуст. В фойе пахло попкорном и каким-то неуловимым детством. Они купили два билета на ужастик с подозрительно банальным названием и огромную порцию попкорна и Роджер в нетерпении прихлёбывал газировку, пока Фредди держал коробку. Они поднялись на самый верхний ряд, сели так, чтобы можно было спокойно раскинуться, и сразу обнялись, будто это было их тайное место, где никто их не видит. Когда свет погас, и на экране заиграла заставка, Роджер сделал вид, что он абсолютно невозмутим. — Ну и чушь. Я бы снял лучше. — Конечно бы снял, звезда, — улыбнулся Фредди, устраивая попкорн между ними. Но как только на экране заскрипела первая дверь, громко хлопнуло окно и вспыхнуло неожиданное лицо в темноте — Роджер инстинктивно прижался к Фредди. Сначала боком, потом уткнулся носом ему в плечо. — Слишком громко. Ненавижу, когда из темноты вдруг кто-то вылазит. — Это и смысл фильма, дорогой, — прошептал Фредди с лёгкой усмешкой, обнимая его. Он поцеловал его в висок, не отрывая взгляда от экрана, будто это самое обычное дело — целовать своего Роджера, когда тот боится. А для них это и было обычным. — Хочешь, я буду рассказывать, когда можно смотреть? — тихо сказал он. — Угу… Только не вздумай пошевелиться. Ты теперь — моя подушка безопасности. — Я всегда ей был, — прошептал Фредди, сжимая его чуть крепче. И так они сидели — Роджер с полураскрытым ртом, поглядывающий из-за плеча Фредди, а Фредди — с ухмылкой, греющий его и обнимающий, держащий попкорн одной рукой и Роджера другой. Весь фильм прошёл в шёпотах, лёгких смешках и перешёптывании — и ни один из них не хотел, чтобы свет снова включился и этот момент закончился.