Вчера, сегодня, навсегда

Солнце еще припекает спины, но в тени уже веет прохладой. Олег сидит на холодной железной лавке у края асфальтового пятачка, что зовется у них двором. Мысли его не здесь, он сканирует пространство глазами, игнорируя бессвязную болтовню Вадика, приземлившегося рядом минут десять назад. — …и она такая: «Вадь, ты видел?» А я: «Видел — что?» — Вадик жует булку, крошки летят. — А она… Эй, Волк, ты слушаешь вообще? Олег мычит что-то невнятное и поспешно, но с явным внутренним сопротивлением, отводит глаза от картины, за которой он искоса наблюдает. Трындеть с Вадиком у него нет никакого желания, сейчас в мире существует только один человек, с которым Олег бы поговорил, только вот после вчерашнего… После темного кабинета, после пыльного шкафа, после бегства — наверное, впервые за много лет, Сережа избегает его. И это отдается где-то под ребрами. Нет, не злостью… Пустотой. Вадик невозмутимо продолжает монолог про шаровую молнию, которую они с Юлькой совершенно точно видели в прошлые выходные на даче у Гречкина, а взгляд Олега снова сползает к одинокому клену, под которым на уютном клетчатом пледе, как со страниц журнала ИКЕА, расположились Марго и Разумовский. — Ты так в ней дыру просверлишь, — насмешливо замечает Вадик. — Занята она, не видишь? — У тебя забыл спросить, — машинально отзывается Олег, уже не отрывая взгляда от дальнего угла двора. Ведь невдомек Вадиму, что дело не в Марго. Точнее, не только в ней. В голове у Олега сейчас тот, кого Марго гладит по голове. Ее пальцы осторожно перебирают рыжие пряди. Олегу хочется взвыть от бессилия, от тупого бешенства. Хочется встряхнуть Марго за плечи: Да он же Буратино, бесчувственная деревяшка! Зачем она тратит на него свою нежность? Он ее не чувствует! Олег криво усмехается своим мыслям. Может, не такой уж он бесчувственный, как оказалось. Протестующая волна вновь поднимается внутри, когда он думает, каково чувствовать Сереже тонкие девичьи пальцы в волосах. Периферическая сенсорная нейропатия. Это значит, что Сережа не чувствует ничего. Совсем. Какая-то патология рецепторов или генов, Олег не разбирался. Справка мелькала перед глазами, пока Олег сидел у директора, весь в кровавых брызгах. Тогда он разбил Сереже нос. А сейчас бы разбил? — Так ты и не рассказал, — Вадик делает вид, что только вспомнил, снова невозмутимо отвлекая Олега. — Как ты на трояк-то вытянул? Орал вчера, что ничего не успел, прям трагедия Шекспира… Олег ждал этого вопроса, кажется, Вадик только ради этого с ним и торчал во дворе. — Есть какая-то маза? — ухмыляется тот, заговорщически щурясь. — Да, я напиздел, — фыркает Олег, вкладывая в голос фальшивую беззаботность. — Я больше успел. Просто запарился вчера, вот и гнал. По лицу Вадика плывет тень недоверия. Он ковыряет в зубах зубочисткой, смотрит то на Олега, то на парочку под деревом. — Ладно, герой, — решается Вадим. — Если хочешь, сиди тут, страдай от неразделенной любви, а я на футбол пошел. Гоу? Олег качает головой, даже не задумываясь. Вадик пожимает плечами, забрасывает рюкзак и уходит, насвистывая прилипчивую мелодию из рекламы. Олег остается, наконец, один, и тишина неожиданно придавливает его, перебиваясь далекими смешками Марго. Сережа лежит, вытянув длинные ноги, голова его на коленках Марго. Солнце подкрашивает рыжие пряди, делает их почти медными. Лицо в профиль — резкое, угловатое, но… красивое. Не по-пацански. Как у эльфа с дурацких картинок. Олег вспоминает, как бледная кожа Сережи отливала синевой в полумраке класса, как билась венка на виске, и тут же его накрывает стыд за такие дикие мысли, за то, что смотрит, за шрам, который, он знает, прячется под рыжими волосами на затылке Сережи. Тщетно он пытается вызвать в себе порыв гнева на Сережу, но бесполезно. В груди разливается только неясная, тягучая тоска и разочарование во всем, но самое главное — в себе и в этой дурацкой жизни. Марго смеется громче, Сережа что-то приглушенно говорит, и Олег чувствует, что вторгается во что-то личное, туда, куда его совсем не звали. А ведь они с Марго… дружили. Кажется, даже по-настоящему. Давно уже нет той девчонки с косичками, что водила его по коридорам в первый его день здесь, терпеливо объясняла, где что. Олег проебал многое, но, наверное, самое важное — Марго и ее доверие. Старался всех впечатлить дурацкими выходками, а может, просто отчаянно старался скрыть то, что стало бы очевидно, если бы он расслабился. Напиздел Вадику за гаражами про Марго, да так красочно напиздел, что намертво к ней прилипло тошнотворное «давалка», до сих пор аукается. Тогда ему казалось — лучше пусть считают бабником, чем… кем-то другим, кем он, возможно, и является. А Сережа… Сережа будто назло подхватил тогда, поддержал Марго, стал ее защищать, и до сих пор ведь рядом. Настоящий друг. Нет, это невыносимо. Олег вдруг отчетливо, до мурашек по коже, понимает: сидеть и глотать эту тоску — тупик. Он должен поговорить о вчерашнем, иначе просто сойдет с ума. Он резко поднимается с лавки. Шаги по траве неслышные, подходит к пледу, а ноги ватные, и сам он чувствует себя неповоротливым, лишним. Марго замечает его первой, и ее улыбка гаснет. Пальцы замирают в Сережиных волосах. Сережа приоткрывает глаза медленно. Голубые, почти синие глаза настороженно щурятся от солнца, а в них только усталая настороженность, будто ждал его. Будто уже устал ждать. — Поговорить надо, — чеканит Олег, косясь куда-то в сторону. Брови его сводятся к переносице, почти по привычке. — Мне с тобой не о… — холодно начинает Марго, но Олег резко качает головой, даже не взглянув на нее. — Взаимно, — перебивает он, достаточно резко. — Я и не к тебе. Разумовский, подъем. Не выспался, что ли? Точка невозврата пройдена. Брови Марго взлетают от удивления. — Прекрасно, — фыркает она, сверля Олега презрительным взглядом. — Что тебе еще надо? Мало тебе было его в неотложку отправить, решил закончить начатое? — Все норм, Марго, — тихо, но уверенно говорит Сережа. Он медленно приподнимается, мягко высвобождаясь из объятий Марго. Взгляд его даже не колючий, просто усталый. — Поговорим.

Вчера

Олег проскальзывает под подоконниками темных окон, озираясь по сторонам и прислушиваясь, но вокруг тишина, только ветер шуршит пожухлой листвой. Света нет даже в холле. Физика была его последним шансом не улететь в коррекционку. Он знает, что решил бы больше, чем успел, если бы не рыжее недоразумение по имени Сережа Разумовский. На этот раз он толкал его стул ногой под партой, не давая сосредоточиться. Исход предсказуемый: Олег взорвался — работу забрали. Успел решить одну задачу, да и ту с косяками. Спасибо большое, Сережа. Он цепляется за подоконник, подтягивается. Нужное окно на первом этаже приоткрыто, и облегчение теплой волной разливается по груди. Впервые за этот долбанный день ему повезло. Он осторожно толкает раму, переваливается внутрь, приземляясь на носки с глухим стуком. Хотя окно и открыто, воздух в классе пахнет затхло: мелом, пылью и мокрыми тряпками. Фонарь из окна уныло освещает пустые ряды парт и… Он замечает у преподавательского стола какое-то движение, и перед ним предстает его худший кошмар. Разумовский замирает, как олень в свете фар, только в руках сжимает стопку бумаг. — Да какого ж хера, — вырывается у Олега громче, чем хотелось. Истерический смешок подкатывает к горлу. — Сталкер ебучий. Сережа резко швыряет бумаги на стол. Лицо в тусклом свете — маска ледяного презрения, будто это только Олегу нельзя здесь находиться. Единственное, что выдает его — глаза: дикие, испуганные, и, пожалуй, ручка сжатая в ладони. — Эго поумерь, Волков, — шипит он, явно старается звучать спокойно, но голос предательски срывается. — И катись. — А может лучше ты? — Олег шагает ближе, в пьянящем недоумении. Ему смешно и дико от того, что круглый отличник, хороший мальчик Разумовский явно решил поправить что-то в контрольной. Ему по-настоящему интересно, как он-то провалил работу настолько, что рискнул нарушить комендантский час и вломиться в школу. По мере того, как Олег приближается, взгляд Сережи лихорадочно мечется то на него, то на стопку бумаг на столе, а потом Сережа мгновенно решается. Одним резким движением он смахивает листы на пол. Олег пораженно останавливается, глядя, как листы А4, разлетаются по полу, и все, наконец, понимает. Догадка приходит внезапно, дико. Но это слишком даже для Разумовского. — Ну, и что ты на этот раз придумал? — криво усмехается Олег. — Сколько хуев успел нарисовать? Разумовский растерянно моргает, будто не догоняя, а потом резко отшатывается от стола. — Я не… — порывисто выдыхает он с каким-то нелепым, но искренний возмущением. — Иди нахрен, понял? Ты… Он застывает, замолкая на полуслове. Олег тоже это слышит. Шаги, тяжелые, неторопливые, скрип половиц, и ворчание Михаила Васильевича, школьного охранника — недовольное, гнусавое — уже почти за дверью: — …а мне ходи — только и успевай закрывать! Бездельники проклятые… Свет фонаря уже ползет по щели под дверью, на размышления времени уже нет, реакция Олега запоздалая, но все же явно лучше, чем у Разумовского, который вновь застывает греческим изваянием, будто надеясь слиться с грифельной доской. — В шкаф, — Олег хватает Сережу за рукав, тащит к большому платяному шкафу в углу. Тот не сопротивляется, лицо превращается в белую маску страха. Они втискиваются вдвоем в тесное, пропахшее пылью пространство, и Олег едва успевает прикрыть дверцу, когда слышит скрип петель, и через узкую щель между дверей его ослепляет свет от включенного света. — Ну вот, все разлетелось, а мне — собирай! — бубнит Васильич недовольно, шуршат листочки. — И кто открыл-то? Зачем, самое главное… Охранник медленно шаркает к окну. Олег слышит скрип рамы и морщится. Сережа рядом дышит коротко, прерывисто, теплый воздух касается Олеговой шеи. В голове у Олега разворачивается шторм. Какой же Разумовский… худой. Хотя глаза у Разумовского зажмурены от ужаса, Олег бесшумно сглатывает и старается не пялиться так откровенно. Проблема в том, что смотреть ему особенно не на что: он зажат между стенкой шкафа и Разумовским, кусающим тонкие губы. Внезапно в голове у Олега всплывает картинка: Сережа на литературе, склонившись над учебником, кусает точно так же кончик ручки. — Учителям только чаи гонять, а ты ходи, проверяй, Васильич, будто дел никаких нет, еще и окна закрывай… Бледная кожа на шее Разумовского в полутьме кажется фарфоровой, идеальной. Видна только тонкая голубоватая венка, пульсирующая у виска. Дикое, почти научное любопытство щекочет пальцы, Олегу хочется прикоснуться, провести пальцем линию. Олег невольно пытается отодвинуться в тесноте. Локоть со скрипом прижимается к стенке шкафа, а ладонь… скользит по Сережиному боку, чуть ниже ребер. Разумовский вдруг вздрагивает всем телом, как от удара током — резко, конвульсивно. Дыхание у обоих обрывается. Сережа вжимается в стенку шкафа, отстраняясь, но не толкаясь, не шипя — просто замирая. Олег застывает сам. Что?.. У Разумовского же… суперсилы. Но он коснулся, и Сережа дернулся. Васильич еще минуту ворчит, шаркает ногами. Наконец, свет гаснет, дверь захлопывается. Шаги медленно удаляются по коридору, а Сережа как ошпаренный вываливается из шкафа, задыхаясь, будто и не дышал вовсе. Он смотрит на Олега почти с паническим ужасом в глазах, делает едва заметное движение к двери, но с видимым, титаническим усилием останавливается. Лицо у него перекошено. Он молча, на Олега больше не глядя, шагает обратно к столу, лихорадочно перекладывает листочки, бережно сложенные Васильичем, выдергивает нужный бланк. Руки у него дрожат. — Ты почувствовал? — голос Олега звучит хрипло, незнакомо. Он не верит, что спрашивает о таком. Может, это какой-то баг? Глюк? — Да заткнись ты уже! — Сережа шипит, не отрываясь от бланка. Он быстро, почти не глядя на вопросы, вписывает ответы, обводит кружочки. — Если хочешь поболтать — догоняй Васильича, он точно еще недалеко ушел. Олег растерянно смотрит, как Разумовский… Что? Олег знает только, что Сережа не делает — точно не подрисовывает хуи к его работе. Мысли путаются. Он видит тонкую шею Сережи, его резко очерченную ключицу под футболкой, дрожь в пальцах. — Что ты… — Олег взъерошивает волосы, чувствуя себя полным идиотом. — Разумовский, какого хрена? Сережа резко поднимает голову. Глаза в полумраке — две черные дыры, метающие молнии. — Считаешь, сам лучше справишься? — ледяная издёвка в голосе. — Ручку хоть взял, придурок? Черт. Ну да, черная гелевая. Олег облокачивается на парту, растерянность душит. — Давно ты?.. — Олег неуверенно пожимает плечами. Вылечился? Стал нормальным? Сережа едва заметно хмурится, но отрицать не пытается. Молча, с ошеломляющей быстротой заполняет пробелы на листе, а потом подлетает к окну, распахивает и немного неловко, зацепившись кроссовком о подоконник, выпрыгивает из кабинета, оставляя Олега без ответа. В голове у того только одна оглушающая мысль, крутящаяся как заевшая пластинка: он почувствовал.

Сегодня

— Может объяснишь, что это было? — Олег старается не отставать, пока Сережа несется вперед по узкой грунтовой дорожке, проложенной вдоль узкой мелководной речки, будто опаздывая на поезд. Надежда, что Олег получит хоть какое-то объяснение, тает с каждым шагом. — Ты типа добрый волшебник, все исправил? Доставал меня столько лет, а теперь все? Стал нормальным? Разумовский резко оборачивается, ветер треплет его рыжие пряди. — А если и так? — азартно огрызается он, но в глазах не привычная колючая злость, а что-то хрупкое, натянутое как струна. — Ну и что? — А… Ты теперь… в порядке? — Олег останавливается, вглядываясь. Ему важно услышать ответ. Просто пусть он скажет, что в порядке, и Олег отстанет. Но Сережа потерянно смотрит куда-то мимо, в серую даль за рекой и молчит ужасно долго. — Нет. — Но ведь… — Олег снова не находит правильных слов. Но ведь он чувствует теперь? Хотя бы что-то? Сережа переводит взгляд на него. Странный взгляд — глубокий, почти бездонный: — Только тебя. Фраза повисает в холодном воздухе. От того, как это звучит — просто, без прикрас, — жгучая краска бросается Олегу в лицо, шею, уши. Сережа ловит это, уголки его губ дергаются в едва уловимую, напряженную усмешку, пытаясь сгладить чудовищную неловкость. — Можешь наконец-то дать мне по ебалу с чувством полного удовлетворения. С обратной связью, — добавляет он, и голос его дрожит, выдает фальшь бравады. — Но… почему? — Да откуда я знаю? — отрезает Сережа, резко отворачиваясь. — Я тебе что, Ходжа Нассредин? — Кто? — морщит лоб Олег, искренне не понимая. Обычный Разумовский непременно рассмеялся бы сейчас, едким комментарием отметив, где место Олегу. Только вот перед ним сейчас кто-то совсем незнакомый. Не привычный Разумовский с ледяным взглядом и острым языком, а просто растрепанный, потерянный… Сережа. Лицо бледное, тени под глазами глубже, чем обычно. — Я не знаю, доволен? — Сережа срывается на крик, но тут же съеживается, голос падает до шепота. — Не знаю! Это просто так и все. Я ничего не чувствую, но тебя — да. Счастлив? Можешь начинать ржать или что ты там хотел. — Почему я должен ржать-то, — нахмуривается Олег, хотя мозг услужливо подкидывает пару десятков язвительных шуток. И разболтать всему курсу — тоже вариант, но внутри у него тишина, и странная тяжесть. И от того, что Сережа ждет именно этого — смеха, издевки, — становится досадно. — Я разобраться хочу, — говорит он твердо. — Я за столько лет не разобрался, а ты возьмешь и разберешься, — фыркает Сережа, но в фырканье — не презрение, а просто усталость. Будто его тоже это все достало. За столько лет. Мысль ударяет Олега с новой силой. На душе скребут кошки. Так вот что это было все время? Все драки, подколки, ненависть? Отчаянная, корявая попытка «разобраться»? — Хуево как-то разбирался, гений, — бросает Олег, но в голосе нет злости. — Я хотя бы ручку не забыл взять, — парирует Сережа равнодушно. — Мы закрыли тему? Чао, Волков. Иди проспись. Он разворачивается, чтобы уйти, его фигура в ветровке кажется вдруг слишком хрупкой. Растерянность снова накрывает Олега с головой, но под ней — настойчивый зуд: ему отчаянно важно услышать, что он не был таким уж плохим человеком, что он не заслуживал всех этих ядовитых подколок и косых надменных взглядов. Что под ненавистью Сережи было… что-то другое. — И это все типа? — Олег догоняет его за два шага, рука тянется, пальцы цепляются за тонкую ткань ветровки на плече Сережи, пытаясь развернуть его. — Извиниться не хочешь? Сережа вздрагивает всем телом, как от удара. — Извиниться? — шипит он, конвульсивно выворачиваясь из захвата. Глаза сверкают прежним холодным гневом. — За что? Что тест твой ебучий решил? Что ночью поперся твои проблемы решать? В логике Разумовского явно пропадает очевидное звено, что проблемы Олега начинались и заканчивались именно с Сережи, он и был генератором неприятностей Олега. — Или за то, что из всех людей я чувствую именно тебя? — Сережа язвительно выгибает бровь. — Думаешь, я этого хотел? — Да что с тобой не так? Хули ты выворачиваешь? — Олег чувствует, как свербит в висках. Голова раскалывается от непонимания. — Да все со мной не так! — выпаливает Сережа с внезапной, оглушающей горечью. Отчаяние срывает с него маску. — Думаешь, мне легко? Думаешь, мне нравится быть… быть таким? Он не договаривает, плечи его резко поникают, будто с них сбросили невидимый груз. В обрушившейся тишине слышен только шум ветра в голых ветках. Сережа шумно выдыхает через нос, почти фыркает. Он зажмуривается на секунду, губы плотно сжимаются в упрямую линию. — Забей, а? — выдавливает он, открывая глаза. Взгляд у него пустой. — Просто… забей. Секунду назад Олег был уверен, что Сережа вовсе не это скажет, но ведь Разумовского хер поймешь, поэтому он не спорит, только приподнимает брови, но Сереже и этого достаточно. Он уже срывается с места, порывается уйти. — Да погоди ты! — Олег инстинктивно перехватывает его за предплечье, чуть ниже локтя. Через тонкую ткань ветровки он чувствует едва уловимую, быструю дрожь, пробежавшую по Сережиной руке, как ток. Сережа замирает, не дыша. Чувствует. Что-то переворачивается внутри Олега — какое-то трепетное, щекочущее под ложечкой волнение. Он почти сразу отпускает руку, но ощущение не гаснет, а разливается теплом по груди, заставляет сердце биться чаще. По какой-то неведомой причине Олег, считавший себя самым обычным, оказался единственным, кто может коснуться Разумовского по-настоящему. — Хочешь… Ну… — неуверенно предлагает Олег, ожидая, что Разумовский теперь уж точно даст ему в глаз. — Обниму? Но Сережа фыркает, но звук резкий, обрывистый — больше нервный, чем презрительный. — С такими предложениями обычно стоят маргиналы на Дворцовой, знаешь… — он пытается вставить язвительность, но голос срывается. — Такие… Жалкие, с картонкой в руках. Дарю идею, пользуйся. Глаза его, однако, не сверкают злобой, а смотрят куда-то в сторону, избегая встречи. — Да блин, Серый, — Олег вздыхает, и в голосе прорывается усталость от этой вечной игры в догонялки. — Ты можешь хоть раз в жизни нормальным побыть? — Я вчера твою задницу от отчисления спас, — цедит Сережа сквозь зубы, но уголки его губ подрагивают. — Ну, а я о чем? — Олег чудом сдерживает смешок. — Это же вообще не норма для тебя. Сгоняй в медпункт. И вообще, почему только трояк? Сережа сжимает поплотнее тонкие бледные губы, явно борясь с ответной улыбкой. Лицо его смягчается на долю секунды. Он выразительно приподнимает брови, и Олег закатывает глаза. Разумеется. У Разумовского все должно быть достоверно. — Давай… Поговори со мной, а? — предлагает Олег осторожно. — Только не надо вот это вот все: «нам не о чем» и «понижаешь айкью всего детдома». — Че, комплекс героя настиг? — хмыкает Сережа, но уже без прежней ледяного безразличия в голосе. — Или обязанным себя теперь считаешь? — Ну, ты еще десять раз мне напомни, как героически спас меня от отчисления, я тогда подумаю, — парирует Олег. Сережа не уходит. Он медленно, будто нехотя, опускается на холодную лавку у обрыва над рекой. Садится на самый край. — А что тогда? — спрашивает он, глядя на свои кроссовки. Голос тихий, без издёвки. С едва уловимым, но настоящим интересом. — Жалко стало? — Жалко у пчелки, сам знаешь где, — автоматически отзывается Олег, но тут же спохватывается. Серьезнеет. — Ну… Это странно. Что ты ничего не чувствуешь. Все люди чувствуют, а ты — нет. И вот я… — он ищет слова, — я могу. И это… несправедливо как-то. Что только я. — Значит, жалко, — заключает Сережа, но уже без вызова в голосе. — А если и так? — пожимает плечами Олег. — Я не развалюсь от одного объятия, а тебе… Ну, тебе — восполнение естественной потребности… По Маслоу. — Давно такие умные термины знаешь? — Сережа поднимает бровь, и взгляд его скользит по Олегу с любопытством. — Разумовский, может, ты мазохист? — Олег садится рядом, едва выдерживая безопасное расстояние. Плечи их почти касаются. — Тебе по лицу или в живот нравится? Не стесняйся, только попроси. Услуга за услугу. Сережа смотрит на реку, и щеки его чуть розовеют. — Руку дай, — говорит он наконец, глядя куда-то в сторону. Голос глухой, почти неразборчивый. Олег медленно, будто боясь спугнуть, протягивает ладонь. Сережа не смотрит. Его пальцы осторожно, нерешительно находят Олегову руку, скользят по тыльной стороне ладони — холодные, сухие. Замирают. — Только без… Без всякого, — буркает Сережа, сводя напряженно брови к переносице, будто бы одолжение делает именно он. Без какого именно «всякого» — понятно без пояснений. Без жалости. Без… лишнего смысла. — Знаешь, я все думал, что я тебе такого сделал, что ты… — Олег проглатывает опасное слово «цепляться». — Думал, ты просто заносчивый мудила. — А я и есть заносчивый мудила, — невозмутимо пожимает плечами Сережа, а его пальцы все еще лежат на Олеговой руке, неподвижно. Олег молчит. Про то, как смотрел на затылок Сережи, когда тот, склонившись над учебником, торчал в библиотеке до отбоя, как терпеливо объяснял что-то Марго, как долго Олег гадал, что же такого в нем самом так бесит Сережу. Необязательно делать все еще более странным. — Прости, ладно? — приглушенно вдруг говорит Сережа, но глаза не отводит от своих кроссовок. Говорить ему тяжело. — За всю эту хуйню. Это… сложно. Быть таким. Ком в горле не дал бы ему даже промычать что-нибудь невнятное, и Олег осторожно проводит большим пальцем по тылу ладони Сережи. Все, что он чувствует сейчас помещается в одном простом движении, и он только надеется, что Сережа поймет, а ему не придется говорить вежливую чушь, что все в прошлом. Потому что ничего еще не в прошлом. Но вместе с тем… Ветер треплет рыжие длинные волосы, обнажая тонкую шею с тонким шрамом, переходящим за ухом на затылок, где переплетается в рваную сеть. Желание знать, какой он на ощупь, жжется на кончиках пальцев. Воспоминание, которое Олег старательно заталкивал на самое дно своей памяти, проносится перед глазами стремительной вспышкой: неосторожное движение Олега, и Сережа летит головой прямой в огромное зеркало в раздевалке спортзала. Кровь на полу. Осколок зеркала вонзается в тонкую шею. — Больно? — хрипло, не думая, срывается с его губ, и тут же он ясно понимает весь идиотизм вопроса. Ему совсем не хочется знать ответ. Сережа медленно поднимает на него глаза. — Ты же знаешь, что нет, — тихо отзывается он. Уголки его губ приподнимаются в грустной полуулыбке. — А сейчас? — еще тише, почти на грани дыхания, выдыхает Олег. Все вокруг кажется нереальным. И вчерашняя ночь в темном классе, и эта тишина над холодной рекой, и тонкая, бледная рука в его руке, и притихший Сережа, уставившийся куда-то над его плечом. Все странно. Незнакомо. И безумно важно. — Можно?.. — едва слышно спрашивает Олег. Сережа странно мотает головой: ни да, ни нет, что-то неуловимое, амбивалентное, как всегда. Такое, от чего Олегу хочется стиснуть его за плечи и встряхнуть: «Да или нет?» Он осторожно касается грубого шрама, скользит кончиками пальцев за ухо, дорожка уводит его в волосы. Сережа прикрывает глаза и судорожно сглатывает. Кадык на его шее дергается рвано, будто с сопротивлением, тонкие рыжие ресницы подрагивают, и сам он будто оголенный нерв. — Двенадцать, — бесцветно, одними губами, произносит Сережа. — А? — ошалело отвечает Олег. Ему стыдно от того, как много сейчас намешано у него внутри. От того, как бьется сердце, от того, как много мыслей — и ни одной разумной. — Швов, — так же тихо, но уже слышно, отзывается Сережа. — Двенадцать. Рука Олега замирает на затылке, в гуще мягких рыжих волос. Стыд накатывает новой, ледяной волной. Этот шрам — его вина. Глаза Сережи распахиваются внезапно, широко, почти панически, он стискивает Олегово запястье, чтобы удержать. В глазах мелькает и тотчас гаснет умоляющее, беззащитное выражение: — Нет, пожалуйста… — шепот Сережи едва долетает, обрываясь. Олег срывается и оказывается на коленях, не давая возможности Сереже передумать, стискивает его в объятиях и утыкается лицом в его шею. Сердце отчаянно колотится в груди. Если кто-то заметит, вопросы точно будут, но ему плевать. Олег прижимается губами к шраму за ухом, слышит как шумно выдыхает Сережа, и только крепче сжимает того в объятиях. Дурак, идиот, ведь мог же просто попросить! Зачем?.. Или не мог? Сережа впивается пальцами в его плечи, жадно, обескураживающе. Совсем как раньше, в драках. Как будто Олег все это время был ему просто… нужен? Необходим. И от этого знания хочется смеяться, только вот ком в горле не позволяет. Он все-таки нужен.