man-kyo*

— Эй, ты чего? Ци Жун чувствует, как его дёргают за плечо, чувствует, как чужие пальцы скользят по оголённой коже с какой-то даже непонятной нежностью, но его разум отказывается воспринимать это. Скорее, просто воспринимает чужую навязчивую ласку как назойливую муху, которую хочется прогнать или пришибить чем-то. Он приходит в себя тогда, когда его настойчиво кусают за ухо, а чужой острый ноготь с неприятным звуком распарывает его кожу на животе. Нет, не полностью, но всё равно ощутимо. Ци Жун не вскрикивает, просто распахивает глаза, поднимает голову и тут же ударяется своим лбом о чужой. Хуа Чэн даже не шипит от боли, но смотрит заинтересованно. — Ты отключился в один момент и никак не реагировал. — решил просветить его Хуа Чэн, а Ци Жун лишь почесал затылок. Такое иногда происходило. Когда он, например, начинал слишком много думать о чём-то и просто «выпадал» из мира. Но Хуа Чэну, кажется, это не особо нравилось. Они не виделись пару дней — решили отдохнуть друг от друга, а теперь... вот. Ци Жуну хочется рассмеяться. Он смотрит на свой живот и видит небольшую тёмную линию, будто его немного разрезали мечом, а не вспороли ногтём. Да Хуа Чэну бы во врачи податься, не иначе. — Уже нормально, задумался просто. Продолжаем. Ци Жун не спрашивал, он почти что приказывал. Хуа Чэн с улыбкой вновь навис над ним. А чем же они занимались, собственно? Да так, просто решили почти что сожрать друг друга заживо. Вообще, это не было принято в их мире как что-то нормальное, скорее пугающее. А кто бы захотел быть сожранным кем-то? Звучит и правда не очень. Но Ци Жуну такое даже нравилось. В любом случае лучше, чем секс. В прошлый раз он откусил Хуа Чэну руку по локоть и даже не извинился. Ну, не то чтобы Хуа Чэн сильно расстроился, рука у него отросла также быстро, как хвост у ящерицы, но сегодня явно настроился на месть. У Ци Жуна ещё не отмерли все нервные окончания, что, наверное, странно — он же буквально ходячий труп, сердце не бьётся, а лёгкие давно не нуждаются во вдохе-выдохе, но боль он всё-таки чувствовал. Боль делала его живым, и это доставляло ему такое невероятное удовольствие, граничащее с экстазом, что он только болезненно простонал, когда Хуа Чэн запихнул ладонь в его и без того податливое тело. Но также восторженно «завздыхал» от ощущения. Ци Жуну нравилось. Наверное, больше, чем должно нравится нормальному живому существу, которому хочется жить. Нет, Ци Жуну тоже ужасно хотелось, но он просто знал, что у Хуа Чэна есть предел. Он смотрит на него жадно, с такими глазами, будто правда сожрёт его всего и не подавится, но Ци Жун знал, что Хуа Чэн понимает, когда стоит остановиться. Да, Ци Жун не умрёт, если его сожрать, ведь прах не развеяли, но восстанавливаться после такого он будет явно долго, а Хуа Чэн без него на стену полезет. Такая прелесть, просто уссаться можно. Хуа Чэн явно присматривался и думал, что сможет съесть в этот раз, хотя не было в Ци Жуне того, что он ещё не пробовал. Ну, почти. И как бы Ци Жуну это не нравилось, он перехватил чужую руку, доставая её из своего живота. Он бессмертен, конечно, но острые концы чужих когтей, а точнее сказать ногтей, перецарапали все органы как только можно и у Ци Жуна реально был шанс вырубиться уже основательно. Хуа Чэн облизывает пальцы, даже если на них нет ни капли крови и Ци Жун тяжело вздыхает. Тот вообще не меняется. Ци Жун решил перехватить инициативу в свои руки и сам погрузил руку в холодное нутро, хватаясь пальцами за что-то почти наугад. Достать орган оказалось не так просто и в итоге Хуа Чэн не стал сидеть сложа руки: перехватил «нечто» рукой и с силой и треском брюшных связок вырвал это из него. Ци Жун не орёт от боли, только выгибается и с удовольствием вздыхает. Пустота на месте органа была непривычной, но он знает, что быстро о ней забудет. Вообще, это даже смешно. Ци Жун уже давно не дышит, ему это незачем, но его тело до сих пор продолжало выталкивать из него воздух, когда он был недоволен, рад или что-то вроде того. Он не так долго прожил, но так к этому привык, видимо, что до сих пор забыть не может, а уже восемьсот лет прошло! Хуа Чэн смотрит на то, что оказалось в его руках, и Ци Жун смеётся, когда зрение наконец приходит в норму. — Да ладно, ты же знаешь, что я никогда не пил. — Хуа Чэн хмыкает в ответ. — Жри уже, я что, зря руки в себя пихал? — У тебя просто не было времени нормально пить. — Ци Жун невольно начинает чувствовать, как растекается под чужим взглядом. Сложно описать то, чего сам не понимаешь, но что-то животное в этих глазах сейчас точно было. Ци Жун хочет возразить. Да, он правда никогда не пил нормально, потому что рано умер. Сколько ему там было? Лет семнадцать? Он даже не достиг совершеннолетия, когда его бросили одного во дворце, набитом повстанцами. Это не то, что он хочет вспоминать. Но ему хочется доказать, что он действительно познал эту жизнь, будто он не демон вовсе, а боженька, но Хуа Чэн видит, что эмоции на его лице меняются слишком быстро. Ци Жун в принципе не любит показывать, что у него на душе, и он знает, что Хуа Чэна это иногда раздражает, но в то же время он не хочет, чтобы Ци Жун чувствовал угрозу от него. Угрозу он чувствует в принципе всегда, когда кто-то пытается узнать о нём чуть больше, чем следует. Но Хуа Чэн знаком с ним слишком долго, он знает, как можно отвлечь, поэтому откусывает кусок чужой печени и, так и держа её в зубах, целует Ци Жуна. Тот сначала испуганно дёргается, не понимая, что ему пытаются запихать в рот, и только потом, вспомнив, чем они занимаются, податливо открывает рот. На вкус орган... никакой. У Ци Жуна сердце не бьётся, так что и крови в нём нет. Поэтому ему просто пресно, зато Хуа Чэну, кажется, очень нравится. Ци Жун даже моргнуть не успевает, как его печени уже нет, а Хуа Чэн довольно облизывается. А сам говорил, что у Ци Жуна ужасно огромный аппетит. Когда он снова попал в призрачный город, Хуа Чэн сразу забрал его к себе, даже возражения не принимал. Ну, не сказать, что Ци Жун в принципе голодал, но первые сто лет у демонов самые тяжёлые, а он, привыкший к еде в свободном доступе, думал, что сдохнет с голоду. И теперь отсутствие какого либо пропитания вызывало в Ци Жуне тревогу. Он в принципе никогда не бывал в том месте, где живёт Хуа Чэн. Да, бывал на территории города и раньше, но и они тогда не так близко общались, скорее Ци Жун был для Хуа Чэна просто мушкой. А когда общение кое-как наладилось, Ци Жун перестал думать о том, что его тут замочить любой может, скорее думал о том, что можно добыть себе поесть. Хуа Чэн часто шутил, что тот скоро стены начнёт грызть, но он знал, что ведёт себя так Ци Жун далеко не от балды. Но не спрашивал, ждал, пока расскажет. В еде тоже ограничивать не стал, знал, что как только к Ци Жуну придёт понимание, что его тут никто ни в чём не ограничивает, то и желание потреблять так много всего пропадёт. — Будет нечестно, если есть буду только я. — Хуа Чэн почти ласково убирает волосы с его лица, и Ци Жун фыркает, приподнимаясь на локтях. Точно. Он же ещё ничего даже не покусал. Принявшись осматривать чужое тело, в глаза сразу бросилась чёрная повязка на лице напротив. Ци Жун раздражённо фыркает: ну сколько раз он просил её снимать, честное слово. Он хватается пальцами за ткань, отодвигая её в сторону, и Хуа Чэн сразу понимает, чего именно тот хочет. А для Ци Жуна это так глупо! В том смысле, что Хуа Чэн существует вон уже восемьсот лет, они живут бок о бок почти сотню, а он всё ещё ненавидит какую-то там часть своего тела. Причём узнал о ней Ци Жун не совсем приятным способом — его достала эта скрытность, а он не особо уважает личные границы, от чего и содрал её однажды с чужого лица. Хуа Чэн его тогда ударил, и Ци Жун радовался: ну наконец-то тот показывает свои настоящие эмоции! Сколько раз Хуа Чэн хотел назвать его не самым приятным образом или пнуть — в общем-то, за дело — но сдерживался, и Ци Жуна это бесило. Если что-то не нравится, то хватит подстраиваться! Хуа Чэн отчаянно его не слушал, и тот день в памяти Ци Жуна отметился как праздничный. А ещё они стали немного ближе друг к другу. Нет, это круто, конечно, что Хуа Чэн относится к нему не как к мусору, а типа как к своему возлюбленному, но иногда Ци Жуна это раздражало просто ужас. Он уже отвык от отношения, где с него пылинки сдувают, да и не нуждался он в этом. Конечно, он не хотел, чтобы его постоянно заставляли рыть лицом землю, но и постоянного лелеяния не хотел. Нужна была золотая середина, где они могут и поорать друг на друга, так и где просто обсудить всех тех, кто им поднасрал в последнее время. Так, чтобы никто не подстраивался под другого. И Ци Жун этого упорно добивался, со слезами и кровью в буквальном смысле, и вот сейчас они здесь — уютно лежат и поедают друг друга. А такой ли жизни он хотел, когда был человеком?.. Ци Жун перехватывает чужую руку аккурат в тот момент, когда острый ноготь уже был направлен в сторону глаза. — Я сам. — только и произносит он в ответ на непонимающий взгляд, а Хуа Чэн вздыхает, как-то устало даже, и улыбается. — Аж задышал. — Ты сам постоянно вздыхаешь недовольно. — А я старше, мне можно и причин больше. Пизди поменьше. И чтобы правда замолчал, Ци Жун с замаха вгоняет палец под веко Хуа Чэна. Тому больно, конечно, он сжимает простыни до треска, Ци Жун сам это слышит, но он не совсем с ума сошёл, так что неприятная процедура заканчивается быстро. Только если не считать треска сухожилий, когда Ци Жун сжал глаз меж пальцев и силой выдернул. Хуа Чэн моргнул пару раз и даже коснулся зияющей дыры вместо глаза. — Ну а теперь? Ваше Величество разрешит мне прикрыть глаз? — вопрос был скорее риторическим, и Хуа Чэн потянулся к повязке, которая съехала уже куда-то на лоб, когда Ци Жун ударил его по руке. — Не трожь блять. — Ци Жун только в наглую улыбается, когда видит на чужом лице недовольство. — Терпи, солдат, до рассвета далеко. Хуа Чэн только послушно устраивается рядом, хотя по его громкому молчанию Ци Жун чувствует, что тот недоволен. Впрочем, а кого волнует? Они тут оба как тряпичные куклы, изредка перехватывающие инициативу. Он подкладывает руку под голову, а затем закидывает чужой глаз в рот, будто это самая обычная еда. Жуёт немного, а затем всасывает связки, что раньше крепили глаз, как то, что ему недавно давал попробовать Хуа Чэн. Он назвал это лапшой, но Ци Жуну не особо понравилось. Вроде, он когда-то пробовал её, когда ещё был жив, но уже и не вспомнит. Ци Жун поднимает взгляд на Хуа Чэна, что сидел рядом и смотрел сверху-вниз. — На вкус хуйня. — в противовес своим словам Ци Жун облизывается. — Как и в прошлые три раза. — Вот уж спасибо. — Хуа Чэн фыркает, но скорее как-то смешливо. Смешно ему, поглядите-ка. — В тебе просто крови нет, вот и невкусно. А ещё ты не орёшь и... — Я думал, что твои пристрастия к поеданию людей давно прошли. Нет, Хуа Чэн, конечно, прекрасно его кормил, но Ци Жун привык к жестокому выживанию и всё равно иногда скучал по крикам и панике. И это несмотря на то, что не так уж и давно нашёл себе «сына». Узнал бы он, чем его папаша занимается, точно бы повзрослел лет так на двадцать. — Ну это всё разнообразнее, экзотика, ты же понимаешь. — Ци Жун отмахивается от лишних вопросов. — Не-а, не понимаю. — Хуа Чэн выглядит серьёзным, но Ци Жун уверен, что тот всё прекрасно понимает. Сам, наверное, людей жрал, когда помоложе был. — Поясни. — Да ты заебёшь! Почему бы просто не промолчать? Что за домашнее с разговорами? Ты же не шлюха какая-то, чтоб клиента разговорами завлекать. Ци Жун прекрасно знал, что иногда раздражал Хуа Чэна, и это было взаимно. Просто часто любил говорить что-то, при этом совсем не следя за языком. Только раньше он боялся его злить, а как дослужился до статуса любовника, так язык сразу развязался. Хуа Чэн сжал зубы, наверное, хотел сказать что-то неприятное, но вместо этого одним ловким движением перевернул Ци Жуна на живот, крепко хватая его за руку в области локтя. Только дурак не поймёт, что тот собрался делать. — Э, дядь, мы так не договаривались! — Ци Жун попытался вырваться, только тщетно. Ощущение, будто его органы сейчас вывалятся на кровать, неприятно сковывало. — Давай без этого. — Ну ты же в прошлый раз мне руку откусил, почему я не могу? — Хуа Чэн улыбнулся, только улыбка вышла жуткой. Вот уж мастер спокойствия. — Так ты сильнее, чем я! — Ци Жун почти сорвался на истеричный крик. — Тормози, блять, тайм-аут! У меня она неделю расти точно будет, у тебя за три дня назад вернулась. Хуа Чэн только помолчал немного, а потом вдруг наклонился, ласково целуя Ци Жуна в затылок, а потом сладким-сладким голоском прошептал: — Ну пожалуйста, я же тебя так люблю... Ци Жун его ненавидел. Искренне презирал, чистосердечное признание, честнее уже не будет. — Блять, ладно, давай. Только быстро. Ци Жун чувствовал, как его руку крепко перехватили. Взгляд упал на самый край кровати, где ярко блестели два украшения. Вообще, у Ци Жуна до сих пор было в груди это странное ощущение от того, что Хуа Чэн сам, добровольно и от чистой души доверил ему кольцо со своим прахом. Ци Жун первое время пытался вернуть назад, отнекивался и всё такое, но ему не позволили. Это тоже казалось ему глупым, и он часто шутил, что развеет прах где-нибудь посреди ночи, но в итоге берёг незамысловатую вещицу как зеницу ока. Ситуация тупая, конечно. А сам Ци Жун не настолько тупой, чтобы кому-то доверять что-то настолько сокровенное. Свою смерть он заключил в длинную заколку для волос, которая всегда была с ним и которую он берёг не меньше. Вообще, это был подарок Се Ляня — длинная заколка в форме меча, с блестящим зелёным камнем на рукоятке. Работа красивая и дорогая. Ци Жун просто однажды сказал, что ему нравится возиться со своими волосами самому, без помощи слуг, а Се Лянь запомнил. Подарок в его стиле, в принципе. От своих человеческих повадок Ци Жун так и не смог избавиться, будь то редкое желание подышать или заплести себе что-то новое. Он никому не разрешал себе помогать, сам неплохо справлялся. Ещё ему нравилось играться с чужими волосами, так что когда он достигал крайней степени возмущения, то садил Хуа Чэна перед собой и часами рылся в его волосах. У него они густые и красивые, грех не потрогать. А когда Хуа Чэн доверил ему кольцо, Ци Жун стал вплетать его в волосы, чтобы было всегда перед глазами, потому что для его пальцев оно оказалось великоватым. Ишь как вымахал, пиздюк. Тишину нарушил хруст кости и чавканье отрываемой плоти. Ци Жун взвыл, а потом уткнулся лицом в простыни, чтобы заглушить звук. Ни к чему им сейчас шуметь. Хуа Чэн услужливо перевернул его на спину и пристроился рядом. Ци Жун не вникал, чем тот занимается, потому что конечность неприятно ныла. Ну он же просил аккуратнее! Зато теперь понимал, что чувствовал Хуа Чэн в прошлый раз. Ци Жун не знал, сколько ещё лежал вот так, когда перед глазами мелькнула вспышка, а в комнате запахло гарью. Он приоткрыл глаза, и свет резанул по ним, будто нож. Кажется, сегодня он исчерпал весь свой лимит. — Готов поставить свой прах на то, что ты даже половины не съел. — Ци Жун слабо улыбается, и Хуа Чэн наклоняется ближе, целуя его в лоб. — Незачем делать такие серьёзные ставки. — он улыбается, и Ци Жун чувствует, что ему хочется вырубиться. — Просто надо было смотреть, чтобы убедиться. — Жаль, что ты не переместил её в дом каким-нибудь людям. Представляешь, какой бы переполох подняли? Пиздец угар. Хуа Чэн смотрит на него как-то обеспокоенно, убирает волосы с лица, чтобы не подавился случайно. Ци Жун ведь может. — Устал? Ци Жун мотает головой. Он вымотался, это да, но просто не хочет, чтобы Хуа Чэн сейчас думал, что превзошёл лимит. На самом деле Ци Жуну нормально, даже боли уже почти нет. — Не особо. Но продолжать не хочу. Хуа Чэн понимающе кивает и даже тянется за одеялом, когда Ци Жуна вдруг осеняет, и он подскакивает на кровати. Хуа Чэн к этому, кажется, никогда не привыкнет. Они вообще познакомились достаточно сумбурно. Не было вот этого неловкого общения сначала, дружбы тоже не было. Хуа Чэна просто достало, что Ци Жун приходит к нему, что-то портит, а потом убегает. Кажется, при их первой встрече он даже сразу понял, что перед ним человек, — точнее, демон, — который когда-то обеспечил ему парочку сотрясений, ушибов и вывихов. Ци Жун же его не узнал, ведь это было так давно, и для него это была мелкая деталь, которую вообще не запоминаешь. Тогда Хуа Чэн отыгрался на нём по полной, и с сотрясениями ходил уже Ци Жун, но они быстро зажили. В любом случае, он так и не вспомнил его, но любопытство подстёгивал чужой злой взгляд, сконцентрированный на статуе некогда наследного принца и небожителя. А Ци Жун не умел останавливаться вовремя, он вообще без тормозов, так что начал доставать Хуа Чэна по полной. Тот, в принципе, терпеть не стал. Но Ци Жун не мог же просто так прийти к нему и спросить: «А чё это ты на меня так злишься? Из-за статуи что ли? Бред, бля, мне легче в Бога уверовать». Закончились их догонялки так же быстро, как и начались — просто Хуа Чэн перестал обращать на него внимание. Ци Жуна это тоже разозлило, ведь, во-первых, он жертвовал ради этого своей головой и всеми конечностями в принципе, во-вторых, так и не узнал чужую тайну, ну и в-третьих, уже привык к постоянному присутствию в своей жизни. Ци Жун не умел доверять и любить «правильно», не любил открывать душу и подпускать кого-то к себе близко, но когда ему уделяли даже незначительное внимание, ужасно радовался и злился, когда оно доставалось кому-то другому. Он ненавидел себя за этот незакрытый когда-то там гештальт, но поделать ничего не мог. Всегда хотел кого-то близкого и сам никого близко не подпускал, а потом попал в свою же ловушку. Хуа Чэн, вероятно, был таким же. Единственное, что про него понял Ци Жун, так это то, что тот бесконечно и ёбнуто зациклен на Се Ляне. Это было странно, потому что больше он о Хуа Чэне не узнал ничего. Тот был просто как белый лист, на котором тысячу раз было написано одно имя: «Се Лянь». Но Ци Жун не мог на это повлиять и через пару попыток вернуть утраченное внимание просто забил. Как-то и без этого прожил пару сотен лет и сейчас проживёт. Но жизнь штука интересная, хоть в Ци Жуне её не осталось ни грамма. Хуа Чэн просто так к нему наведался, «случайно» устроил переполох, и все те, кого Ци Жун планировал съесть, разбежались как тараканы. Ну он, конечно, возмутился ужасно, и у них снова началась неравная драка, а потом Хуа Чэн вдруг выдал, что вообще-то с миром пришёл, а Ци Жун войну начал. Опять. Ну как же без этого, ага. Ци Жун вообще не помнил, когда он с кем-то нормально разговаривал последнее лет триста, так что такие дни стоило запоминать. Ну он и запомнил, не дурак же. Хуа Чэн тогда резко поделился, что, вообще-то, подзаебался уже гоняться за его братом. Столько лет прошло, толку никакого, так он ещё и почти забыл всё и за прошедшее время просто выстроил какой-то там неземной образ, надеялся, и вся эта прочая любовная хрень, типа, смотришь на звёзды, сладко вздыхаешь и думаешь: «Эх, а он ведь тоже на них сейчас смотрит». Ци Жун тогда так и не понял, как реагировать, ну он и не силён был в поддержке, так что просто похлопал Хуа Чэна по плечу и сказал что-то вроде: «А-а-а, ну крепись брат, бывает». И как-то с этого момента у них установился шаткий мир. Зато Ци Жун узнал немного больше о Хуа Чэне, например, он дохера чего умел, но занимался этим скорее от скуки и какого-то отчаяния. Когда Ци Жун впервые увидел эту невероятную коллекцию статуй, то только пальцем у виска покрутил и сказал, что Хуа Чэну бы голову подлечить. А ещё тот красиво рисовал и Ци Жуну нравилось за этим наблюдать. А Ци Жун вообще парень умный и его просто никто не понял, так что сразу заметил тот момент, когда Хуа Чэн начал неровно дышать к нему. На самом деле это приятно, но немного стрёмно, ведь Ци Жун когда-то ему весь город показал, ну, когда они ещё людьми были, правда, процесс был немного неприятным (да, Хуа Чэн услужливо ему об этом напомнил), а ещё Ци Жун просто боялся, что в нём видят замену. Он, конечно, не прямо точная копия брата, но что-то схожее есть. Ци Жун не умеет нормально решать проблемы, так что просто начал убегать от них. Он не мог отказать, потому что и сам угодил в эту яму. Всё решилось до одури просто, Хуа Чэн его просто словил однажды и поцеловал, дал клятву, что никого в нём не видит и вообще заебался за ним бегать уже, почему братья так похожи, давайте полегче, ему тоже отдых нужен. И Ци Жун ему просто поверил. Так просто, что аж пиздец возмутительно! Но он и сам уже устал: бегать от себя, сомневаться, искать подвох, подавлять все эмоции и вести себя так, будто ничего не происходит и ему вообще нормально. В итоге они пришли к выводу, что оба невероятно устали и жить бесконечно это вообще не круто. И всё было хорошо, пока в один день Се Лянь не пришёл к ним сам, в призрачный город. Ци Жун, честно, так и не понял, как это получилось, но его брат, кажется, сам был в шоке от такой внезапной встречи. Ситуацию ухудшил только Хуа Чэн, который обрадовался пиздец как сильно. Действительно, какая встреча! Кто бы мог подумать. Хэ Сюань, который прикидывался каким-то там небожителем, — Хуа Чэн что-то про это рассказывал, но Ци Жун слушал вполуха и не вникал особо, — ещё неловко прокашлялся, мол, ну вот, перед тобой тот, за которым ты упорно носился, правда, ты уже с кем-то другим, но кого ебёт. Спасибо, родной, помог. Ци Жуну было несмешно. Он снова чувствовал себя какой-то безликой тенью, ведь Хуа Чэн теперь гонялся за его братом, а Ци Жуну просто оставалось сжимать кулаки, вгоняя острые ногти под кожу и слушать: «гэгэ то, гэгэ сё», фу, блять, его аж тошнило. Он тоже был рад видеть брата, но был бы очень благодарен, произойди это при других обстоятельствах. Ци Жун так и не научился решать проблемы, терпеть тоже не хотелось, поэтому однажды он просто не выдержал и уебал Хуа Чэну со всей дури. Тот ничего не понял, но угомонить Ци Жуна не вышло, так что подробности пришлось узнавать в драке. Всё было бы так легко, умей Ци Жун решать проблемы языком, а не агрессией, но он так не умел, так что имели то, что имели. Он толком и не помнит, как всё решилось, разве что заимел прикольный аксессуар в виде кольца с чужой смертью. Пиздец, ну приятно, конечно, только это добавило ещё больше забот в его итак забитую голову. С Се Лянем они тоже поговорили, жаль, что без драки, конечно. Тот сказал, что очень рад за Ци Жуна, конечно, но первое время с сомнением относился к Хуа Чэну. Ага, а вот и эти странные замашки старших родственников, ну вы поглядите, что за прелесть. В принципе, Ци Жун уже даже не обижался на него, потому что всё это время жаловался на родственников Хуа Чэну и выговорил всё то, что предназначалось Се Ляню. Надо было сказать об этом, чтоб руку Хуа Чэну пожал, неблагодарный. И Ци Жун, конечно, был безумно благодарен за всё. Ну, в лицо он этого никогда не говорил, конечно. Он даже никогда не говорил Хуа Чэну напрямую, что любит его. Это надо было считывать по жестам, действиям, взглядам, потому что Ци Жун по-другому не умеет, его не учили. — Что-то случилось? — Хуа Чэн, кажется, опомнился и даже как-то взволнованно взглянул на Ци Жуна. Хотя, наверное, волновался он больше за себя. И правильно делал. — Я вспомнил, чего никогда у тебя не брал. — Ци Жун вёл себя сейчас так уверенно, как никогда до этого. Подняв в воздух сначала то место, где раньше была его рука, он тихо выругался и поднял уже целую, после чего острым ногтём ткнул Хуа Чэну в грудь. Там, где когда-то билось сердце. Хуа Чэн, благослови его бог, соображать долго не стал и сразу понял, что от него хотят. Только уточнил: — Сам достанешь или мне самому? — Сиди смирно, малыш. Щас я сам со всем справлюсь. — Ци Жун тормозит лишь на секунду, замечая на лице Хуа Чэна какое-то лёгкое смятение. — Вообще-то это была насмешка. — Дай мне помечтать, что ты хоть раз назвал меня ласково. — с чем-то наподобие вздоха отвечают ему. Ци Жун снова хочет возмутиться, мол, чем это ему не понравилось прозвище «чёрт черножопый», но решает промолчать. Сейчас у него есть задача поважнее. Он с лёгкостью входит ногтём под чужую кожу, а затем вспарывает её одним резким движением, слыша краем уха шипение. Вообще, сейчас все его силы уходили на регенерацию, и он боялся, что придётся вскрывать чужую грудную клетку посторонним предметом, но обошлось. Когда-то там для себя они решили, что будет намного романтичнее, если вместо острых предметов будут использоваться собственные руки. Хорошо, что они уже давно не люди и силы у них помножились, а то процесс был бы намного больнее. А тут им хватало обычных острых ногтей. Кстати, недавно Ци Жуну показалось, что было бы прикольно сделать что-то вроде парных дизайнов, и теперь невероятно гордился этой идеей. Доставать чужое сердце он не спешил. То выглядело не так привлекательно без крови, конечно, но тоже ничего. Вместо этого он ткнул ногтём уже в свою грудь. Хуа Чэн быстро перехватил его руку. — Тебе вообще необязательно... — А потом ты удивляешься, почему это я там не называю тебя ласково. Пиздел бы поменьше, может и отхватил бы свою долю. И Ци Жун таким же быстрым движением вспорол кожу уже себе. Хуа Чэн нахмурился, видимо прикидывая, сколько тот будет восстанавливаться. Надо было думать об этом раньше, придурок. Ци Жун только хмыкнул, перехватывая чужое запястье и запуская его в чёрную дыру, которая разразилась на его груди. Чужие острые ногти неприятно заскрежетали по рёбрам и Ци Жун поморщился. Хуа Чэн, дабы не причинять ему лишнего дискомфорта, быстро нащупал нужный орган и также быстро вытащил. Было даже почти не больно. Ци Жун аж ужаснулся — нет, не от своего же сердца в чужих руках, а от того, как Хуа Чэн хорошо ориентировался в его теле. Правда страшно, они же даже не так часто это делают. У Ци Жуна процесс поиска занял чуть больше, но Хуа Чэн, кажется, был даже не против. Он сам говорил, что то, чем они занимаются, является для него чем-то даже более интимным, чем секс, что тоже немного пугало, если честно. Ци Жун рассматривал чужое сердце в своих руках: оно выглядело как обычный белый мешок без крови, не пульсировало и не грело пальцы. И от этого не становилось менее прекрасным. Кусалось тяжело, будто грызёшь резину. На вкус было никаким, а по подбородку и шее не стекала кровь, как это было при поедании сердец людей. Между прочим, любимая часть Ци Жуна. И даже несмотря на все недостатки, оно не уступало во вкусе, может, было даже лучше. Так сразу и не скажешь, Ци Жуну надо попробовать дважды. Хуа Чэн тоже не возмущался. В отличие от других органов, сердце он пробовал намного дольше. Ци Жун всё никак не мог понять, что у него там в голове. Да и, если честно, не пытался — сам расскажет. Придёт время, и они будут знать о друг друге то, что никому другому знать не положено. Наконец, укладываясь на кровать уже нормально, Ци Жун только что понял для себя, что, вообще-то, очень устал. Он пусть и не был совсем уж слабым, но регенерация занимала много сил и времени. Пусть раны на груди и животе затянутся уже к утру, но вот органы восстановятся только через пару дней, а рука займёт минимум неделю, максимум — две. И самое обидное, что повлиять он не мог. Но жалел ли он? Вообще нет. Он сам когда-то предложил это первый и сам каждый раз получал невероятное удовольствие, пусть и болезненное. — Подними голову. — пронеслось где-то над ухом и Ци Жун послушно приподнялся, после чего под головой оказалась подушка. Видимо Хуа Чэн понял, что тот сейчас не в силах, да и не особо-то и хочет переползать на другую половину кровати. Что ж, он был достаточно милосерден, чтобы разрешить Ци Жуну спать так и даже не попытаться изменить его положение. Ци Жун медленно чувствовал, как погружается куда-то во тьму. Он давно разучился спать, — бессмертным это не нужно, — скорее, просто отключался, а потом включался, когда восстанавливался настолько, чтобы уже ровно стоять на ногах. Ему давно не снились сны и он не чувствовал себя так, будто выспался. Давно забыл, каково это. Где-то на периферии сознания почувствовал, что Хуа Чэн лёг рядом, лбом уткнувшись ему в спину. И Ци Жун, вдруг одолеваемый какой-то невероятной любовью и нежностью, что раньше никогда вообще не испытывал, тихо промямлил: — Я такого никогда не говорил и вряд ли скажу когда-то ещё, но я тебя люблю. Он не знал, сказал ли это достаточно громко, чтоб его услышали, но по движению сзади понял: всё-таки услышали. Однако то, что ему ответили, сам уже не понял. Ничего, ему обязательно всё скажут днём или когда он там очнётся. А сейчас хотелось просто отдохнуть.