Два сердца, один ритм

Лето в Инадзуме дышало жаром, пропитанным ароматом сосен и влажной земли. Солнце, пробиваясь сквозь плотный полог деревьев на окраине леса, рисовало на земле золотисто-зеленые кружева. В этой игре света и тени носился, словно ураганный элементаль, восьмилетний Аргатаки Итто. Его рога, еще небольшие, но уже горделиво торчащие из густой белой челки, цеплялись за низкие ветки, а громкий смех сотрясал тишину, пугая птиц. – А-ха-ха! Я – непобедимый Онмицу Кагэ, владыка теней этого леса! – выкрикнул он, запрыгивая на замшелый валун, – сейчас я одержу великую победу над... над этим страшным Камнепадом! Его «страшный Камнепад» представлял собой кучу мелких камней у подножия валуна. Итто с азартом пинал их, представляя, как сокрушает врагов. Один камень отлетел особенно далеко, угодив в ствол сосны с гулким стуком. Это показалось Итто недостаточно эпичным. – Хм... слабовато! Надо мощнее! – решил он и, разбежавшись, изо всех сил пнул камень размером с его кулак. Физика, однако, неумолима. Камень, вместо того чтобы с грохотом врезаться в дерево, срикошетил от корня и со свистом полетел прямиком в голень самого «владыки теней». – А-а-ай! – визг Итто был куда громче его победных криков. Он пошатнулся, потерял равновесие и с размаху рухнул с валуна, приземлившись руками в колючий куст ежевики. Боль, острая и жгучая, пронзила сначала ногу, а потом и ладони. Слезы брызнули из глаз прежде, чем он успел их сдержать, – ч-черт! Подлый удар! Предательский камень! – всхлипывая, он вытащил руки из куста, усеянные мелкими царапинами и впившимися шипами. На левой ладони зияла солидная рваная рана, из которой сочилась алая кровь. Колено правой ноги было содрано до мяса. Итто сел на землю, всхлипывая и разглядывая свои повреждения. Боль была сильной, а вид крови – пугающим. Он пытался сдуть пыль с колена, но только размазал кровь. Шипы в ладонях жгли. Одиночество и страх накатили волной. Лес, еще минуту назад бывший ареной его подвигов, вдруг стал огромным, безразличным и немного враждебным. – Э-эй! Кто-нибудь! Помогите великому Онмицу Кагэ! – крикнул он дрогнувшим голосом. Ответом была лишь тишина, нарушаемая стрекотом цикад. Итто поджал губы, стараясь не разреветься окончательно. Надо было что-то делать. Он попытался встать, но резкая боль в ноге заставила его снова плюхнуться. Именно в этот момент тишину нарушил легкий шорох шагов. Не громких, не топочущих, а осторожных, едва слышных по лесной подстилке. Итто резко поднял голову. Из-за ствола высокой криптомерии вышел... мальчик. На вид лет десяти, не больше. Но какой! Он был стройным, почти хрупким на вид, но держался с недетской собранностью. Темные, коротко стриженные волосы обрамляли серьезное, удивительно тонкое и красивое лицо с острым подбородком и внимательными, пронзительными янтарными глазами. Одет он был просто, но аккуратно: темные штаны, простая рубаха серо-синего цвета, через плечо – небольшая холщовая сумка. Что сразу бросилось Итто в глаза – это выражение лица. Ни тени испуга, удивления или жалости. Лишь холодноватая оценка ситуации. – Ты что здесь делаешь? – спросил незнакомец. Голос был ровным, чуть ниже, чем ожидалось от такого хрупкого телосложения, и без эмоций. Итто, мгновенно забыв про боль, или пытаясь ее перекричать, выпрямился насколько мог. – Я... я великий Онмицу Кагэ! И я... тренировался! А этот подлый камень... он предательски напал! – заявил он, пытаясь сохранить остатки достоинства, но голос все еще дрожал, а по щеке катилась предательская слеза. Незнакомец молча подошел ближе, его янтарные глаза скользнули по разбитому колену, окровавленной ладони, покрытым царапинами рукам. Взгляд был таким же острым и аналитическим, как у хищной птицы. Итто невольно съежился. – Глупо, – констатировал незнакомец, – сиди спокойно. Он снял с плеча сумку и опустился на корточки рядом с Итто. – Эй, человек, а ты кто?! – не унимался Итто, разглядывая своего спасителя. Серьезность лица контрастировала с его... какой-то нежной красотой? Странно для мальчика, – эээээй, ты меня слушаешь? Незнакомец игнорировал поток вопросов. Он открыл сумку и достал небольшую плоскую фляжку с темной жидкостью, чистую (относительно) тряпицу и сверток с какими-то листьями. Запах, резкий и лекарственный, ударил Итто в нос. – Дай руку. Ту, что хуже, – коротко скомандовал незнакомец. Итто послушно протянул окровавленную ладонь. Его поразила ловкость тонких пальцев незнакомца. Тот смочил тряпицу из фляжки, запах усилился, заставляя Итто морщиться и без лишних слов начал аккуратно, но решительно промывать рваную рану. Боль была острой, жгучей. – Ай! Йо-о-оу! Это же огонь, а не лекарство! – завопил Итто, пытаясь дернуть руку, но пальцы незнакомца сжали его запястье с неожиданной силой. – Не дергайся. Будешь дергаться – будет хуже, – голос был спокойным, но не оставлял места для возражений. Итто зашипел, закусил губу, но не отдернул руку. Прикосновения были уверенными, точными, хоть и совершенно лишенными нежности. Это была работа мастера, пусть и юного. Пока незнакомец сосредоточенно очищал рану, Итто не мог оторвать от него глаз. Серьезность, сосредоточенность, эта странная, не мальчишеская красота... А еще... что-то было за его спиной. Что-то темное, слегка шевелящееся в такт его движениям. Итто прищурился, стараясь разглядеть сквозь туман боли и слез. И вдруг он понял. За спиной незнакомца, чуть расправляясь, когда он наклонился вперед, чтобы обработать колено Итто, были... крылья. Небольшие, аккуратные, как у молодого ворона или сокола, перья темные, почти черные, с легким синеватым отливом на кончиках. Они не были похожи на птичьи иллюзии или призрачные видения – это были настоящие, физические крылья, растущие из его спины. Глаза Итто расширились до предела. Боль забылась. Шипы забылись. Слезы высохли. Его мир, только что состоявший из боли и страха, перевернулся. – Ой! – вскрикнул он, когда антисептик коснулся свежей ссадины на колене. Но теперь это был крик не столько от боли, сколько от потрясения открытием, – крылышки! У тебя... у тебя крылышки! Незнакомец лишь на мгновение взглянул на него, янтарные глаза мелькнули чем-то нечитаемым – раздражением? Предостережением? – и снова вернулся к работе. Его крылья слегка дрогнули, но не сложились. – Значит... – Итто заговорил медленно, с благоговейным ужасом и внезапной, всепоглощающей радостью, – значит ты такой же, как я? Ты не человек?! Это было откровение. Грандиозное, ослепительное. Вот почему он такой сильный и ловкий! Вот почему он не боится! Вот почему он здесь, в лесу, один! Он – такой же! Как он! Онихан? Или кто-то еще? Неважно! Он – не человек! Значит, он поймет! Поймет, что Итто тоже сильный, просто пока... ну, немного неуклюжий? Да! Он не посмотрит на его рога как на что-то странное! Он станет его... его лучшим другом! И они будут вместе летать, и драться с настоящими монстрами, и строить крепость, самую огромную в лесу! Мысли неслись вихрем, вытесняя всю боль. Незнакомец фыркнул. Закончив с коленом, он достал из сумки бинт и начал ловко, с привычной сноровкой, бинтовать ладонь Итто. – Терпи, – сказал он, не глядя на восторженного ониху. – если будешь ныть и задавать глупые вопросы, оставлю тебя здесь. Следующий камень может быть больше. И упадишь ты выше. – Я не нытье! Я Аргатаки Итто! Самый сильный онихан в... в этом лесу! – поспешил заявить Итто, стараясь выглядеть внушительно, несмотря на перебинтованную руку и слезы на ресницах. Он жадно впивался взглядом в темные крылья, которые теперь казались ему самым прекрасным и важным в мире знаком. – а тебя? Как тебя зовут? Ты кто? Ты тоже онихан? А почему крылья? Ты умеешь летать? Покажи! Поток вопросов обрушился на незнакомца. Тот туже затянул бинт на ладони Итто, заставив его вскрикнуть уже от неприятного давления, и встал. – Сара, – коротко бросил он, убирая фляжку и тряпку обратно в сумку, – а тебя я уже услышал. Аргатаки Громкий. – Итто! – поправил Итто, но его больше волновало другое, – Сара! Крутое имя! Значит, Сара! А покажи, как летаешь? Ну пожааалуйста! Хотя бы чуть-чуть! Сара посмотрел на него сверху вниз. В его янтарных глазах не было ни капли желания выполнять дурацкие просьбы. – Ты можешь идти? – спросил он вместо ответа, игнорируя просьбу о полете. Итто попытался встать, опираясь на здоровую ногу. Бинтованное колено болело, но держать вес могло. – Конечно могу! Я же сильный! – он сделал шаг и чуть не упал, схватившись за дерево, – ну... почти. Сара, а ты меня проводишь? До опушки? А то этот подлый камень мог подослать засаду! – он пытался казаться храбрым, но в голосе слышалась мольба. Он не хотел, чтобы Сара уходил. Ни за что. Сара вздохнул. Короткий, едва слышный вздох человека, понимающего, что отвязаться не получится. Он молча кивнул в сторону, откуда, судя по всему, пришел сам – в сторону более открытой местности, к границе леса. –Иди. Медленно. И не разговаривай. Итто засиял. Он ковылял рядом с Сарой, стараясь идти как можно прямее, превозмогая боль. Каждые несколько шагов он украдкой поглядывал на темные крылья, аккуратно сложенные за спиной у Сары. Они манили, обещали что-то невероятное. Он нашел своего! Того, кто поймет! Кто такой же особенный! Своего лучшего друга! Пусть Сара пока что хмурый и неразговорчивый, но Итто знал – он его растопит! Как солнце растопит лед! Он будет приходить сюда каждый день! Он будет показывать Саре свои новые приемы, он будет учиться у него такому крутому бинтованию, и однажды... однажды Сара покажет ему, как летать. – Сара, – не выдержал он тишины уже через минуту, – а это больно? Когда крылья растут? У меня рога немного чесались, когда полезли... Сара не ответил. Он просто шел, глядя прямо перед собой, его профиль был непроницаем. Только легкое движение перьев на крыльях выдавало какое-то внутреннее напряжение. Но Итто уже не смущала эта молчаливость. В его сердце, поверх боли от ран, расцвела новая, яркая и жгучая эмоция – абсолютное, безоговорочное восхищение и потребность быть рядом с этим хмурым, крылатым мальчиком по имени Сара. Его «неохотным санитаром». Его первым настоящим другом. Его «таким же».

***

Лето перевалило за половину. Воздух в лесу стал густым, как сироп, пропитанный запахом нагретой хвои и влажной земли у ручья. Этот ручей стал негласной границей их странных встреч. Сара приходил сюда помыться или просто посидеть в тишине после своих, как Итто догадывался, но так и не узнал толком, «тэнгуских дел». Итто же считал ручей идеальным местом для подвигов и, конечно, для того, чтобы подкараулить Сару. Сегодняшний «подвиг» заключался в том, чтобы устроить засаду. Итто, десятая (или сотая?) царапина на локте – результат неудачного лазанья по скользкому камню, чтобы «лучше видеть», уже благополучно перевязана Сарой, чувствовал прилив энергии. Сара, как обычно, отказался играть в самураев или в охоту на Кайдзю. Подросток сидел на плоском камне у воды, спиной к Итто, плеская босыми ногами в прохладной струе. Темные крылья были расслаблены, слегка полураскрыты, перья ловили редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву. – Он всегда такой... тихий, – подумал Итто, прячась за толстым стволом ивы, в двух шагах от Сары, – как будто носит что-то тяжелое внутри. Но я же знаю! Она просто стесняется! Потому что он... как я. Не такой, как все. А раз так, надо его развеселить! План созрел мгновенно и казался Итто гениальным: подкрасться сзади, громко крикнуть «Бу!» и обхватить Сару за плечи. От неожиданности он должен был взлететь, по крайне мере именно на это рассчитывал сам Итто! Ну, или хотя бы вскрикнет. А потом они посмеются, и Сара наконец-то признает, что Итто – мастер неожиданных атак! Он затаил дыхание, прижавшись к шершавой коре. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Сара не шевелился, его спина с аккуратными лопатками, очерченными под тонкой тканью рубахи, была напряжена, но не от опасности – от усталости? Жара давила. Капли пота стекали по ее загорелой шее. Она вздохнула, глубоко и устало, и провела рукой по лбу. – Сейчас! – мысленно скомандовал себе Итто. Он приготовился к прыжку, собравшись как пружина. И тут Сара сделал то, чего Итто никак не ожидал. Думая, что никого поблизости нет (ведь Итто, по ее мнению, давно ушел, получив свою порцию бинтов и выговор), тело выпрямилось – сильная и прямая осанка и напряженные мышцы. Потом, с легким стоном облегчения от прохлады, схватил края своей простой серо-синей рубахи и одним резким движением стянула ее через голову. Итто замер. Не прыгнул. Не крикнул. Не дышал. Перед ним была не спина мальчика. Перед ним была спина девочки. Десятилетней, еще детской, но уже не мальчишеской. Лопатки были тоньше, линия талии чуть обозначалась, кожа казалась нежной под слоем легкого загара. И самое главное – основание крыльев. Они росли не из плоти спины, как он себе представлял у «такого же, как он», а словно прорастали сквозь специальные прорези в плотном, поддерживающем их основании, похожем на укороченный корсет из темной кожи или ткани, который Сара носила под рубахой. Но это детали. Основное было в очертаниях тела, в тонкости плеч, в том, как ребра легче проступали под кожей – это было не мужское. Сара наклонилась к ручью, окунула рубаху в воду и начала умывать лицо, шею, грудь. Она была совершенно не подозревала, что за ней наблюдают. В голове у Итто произошел взрыв. Мир не просто перевернулся – он рассыпался на миллион острых осколков. – Крылья... но... девочка?.. – единственная мысль билась, как пойманная птица, – как?.. Почему?.. Она же... Сара... он... она... Все его детские построения рухнули в одно мгновение. Его «друг-мальчик», его «сородич-онихан»: «Ведь крылья же! Крылья были доказательством!» – его идеал силы и немногословности... был девочкой. Девочкой, которая терпела его назойливость, перевязывала его вечные ссадины, фыркала на его глупости. – Она не сказала... Почему она не сказала?! Я же... я же считал ее... а я перед ней..., – всплыли все его развязные разговоры, попытки бороться «как мальчишки», его восхищение «ловкостью парня». Жгучий стыд, смешанный с обидой и полнейшей растерянностью, охватил его. Это была боль сильнее любой ссадины, глубже любой царапины. Неосознанно, от шока, Итто сделал шаг вперед. Сухая ветка под его босой ногой хрустнула с оглушительным звуком в тишине. Сара замерла. Медленно, очень медленно, она выпрямилась. Ее спина напряглась до каменной твердости. Она не сразу обернулась. Сначала ее крылья взметнулись и расправились в инстинктивной защитной позе, заслонив ее обнаженный торс как щиты. Потом она резко повернула голову через плечо. Ее янтарные глаза, обычно холодные или раздраженные, теперь пылали чистейшей, первобытной яростью. И не только яростью. В них мелькнул животный страх, панический стыд и унижение, столь глубокое, что оно могло выразиться только в агрессии. Она увидела Итто – его широко распахнутые от ужаса и непонимания глаза, его открытый рот, его позу застывшего на полпути нарушителя. – Ты... – ее голос, всегда ровный или резкий, сорвался на хриплый шепот, полный невероятной горечи и гнева, – ты... ИДИОТ! Это слово прозвучало как плеть. Прежде чем Итто успел что-то промычать, что-то объяснить (хотя что он мог объяснить?), Сара действовала. Она не стала искать рубаху. С молниеносной скоростью, на которую Итто и не подозревал ее способной, она схватила ближайший предмет – свою холщовую сумку с бинтами и склянками, лежавшую на камне. И со всей силы, вложив в бросок всю свою ярость, стыд и боль, швырнула ее прямо в Итто. – Ай! – сумка, тяжелая от содержимого, угодила ему в грудь, отбив дыхание и заставив отшатнуться. Когда он, откашлявшись, поднял голову, Сары уже не было. Только легкое шевеление веток вдали да быстро затихающий топот босых ног по лесной тропинке указывали направление, куда она умчалась. На камне лежала ее мокрая рубаха. Сумка валялась у его ног, рассыпав часть своего содержимого. Ручей весело журчал, будто ничего не произошло. Итто стоял как вкопанный. Удар сумкой болел, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Стыд. Растерянность. Обида. Предательство? Но кем? Сарой, которая не сказала? Или им самим, который так слепо верил в свою выдумку? Его маленькая вселенная, построенная на идее «такой же, как я», лежала в руинах. Его лучший друг... его лучший друг оказался девочкой, которую он только что подглядел и которой причинил боль – настоящую, душевную боль, которую он смутно, но остро чувствовал. Он медленно опустился на колени у ручья. Его пальцы дрожали. Он поднял выпавшую из сумки Сары склянку с антисептиком – тот самый, что так щипал раны. Теперь он щипал где-то внутри, в самой груди. Слезы, горячие и обильные, наконец хлынули из глаз, смешиваясь с пылью на щеках. Он не ревел громко, как от боли при падении. Он тихо плакал, содрогаясь всем телом, глотая воздух и ощущая пустоту там, где еще час назад было радостное предвкушение игры. – Сара… – прошептал он сквозь рыдания, – я... я не хотел... – но было поздно. Он не знал, вернется ли она когда-нибудь. И если вернется, как он теперь сможет смотреть на нее? На ее крылья? На ее теперь уже совсем другие, не мальчишеские черты? Первая серьезная рана была нанесена. Не на колене, не на ладони. Где-то глубоко внутри. И бинтов Сары для нее не существовало. Он больше не видел в Саре отражение себя. Он видел Сару. Другую. Чужую. Загадочную. Девочку с крыльями, которая называла его идиотом, но все равно перевязывала его раны. В голове стучала одна мысль: – Нужно стать сильным. Сильным по-настоящему. Чтобы она… чтобы она перестала видеть во мне только идиота, который падает. Чтобы она… увидела что-то еще. Что именно – он не знал. Но желание горело в нем ярче, чем когда-либо прежде. Ярче, чем желание дружбы. Это было желание… быть достойным. Достойным внимания этой строгой, крылатой, непонятной девочки по имени Сара. Лес поглощал его, а в сердце маленького онихана, помимо привычных синяков, теперь жили новые, незнакомые чувства: растерянность, стыд, но и упрямая, как он сам, искра надежды. Дорога только начиналась, и она обещала быть ухабистой. Но Итто был готов падать. Лишь бы потом найти ее у ручья. Лишь бы услышать это вечное, теперь уже не такое страшное: «Идиот».

***

Дни после ручья текли для Итто густой, горькой смолой. Солнце Инадзумы, еще недавно такое приветливое, теперь казалось слепым и равнодушным. Лес, его любимое царство для игр и воображаемых битв, стал огромным, безмолвным и чужим. Каждый шорох листвы, каждый крик птицы заставлял его вздрагивать, оборачиваться – не она ли? Но Сара не приходила. Итто возвращался к ручью. Каждый день. Словно завороженный, он сидел на том самом месте, где прятался, глядя на плоский камень Сары. На нем все еще лежала ее мокрая рубаха, брошенная в порыве бегства. Она казалась ему теперь не просто тряпкой, а символом его ужасной ошибки, его вторжения. Жгучий стыд, смешанный с тоской по ее строгому, но такому нужному присутствию, сжимал горло. Он не мог оставить ее так. Это было бы... неправильно. Как неправильно было подглядывать. Словно во сне, он подошел к камню. Рубаха была прохладной и мокрой. Он аккуратно, почти благоговейно, поднял ее. Ткань была грубой, простой, но в его руках она казалась хрупкой, как крыло бабочки. Он опустил ее в ручей, туда, где Сара умывалась, и начал тереть, пытаясь смыть невидимую грязь своего проступка. Получилось неуклюже, вода разбрызгивалась, но он старался изо всех сил. Потом он выжал ее, не слишком умело, и разложил на солнце, на том же камне, старательно расправив складки. Потом его взгляд упал на сумку. Она лежала там, где упала, рассыпав часть своего бесценного содержимого – бинты, склянки, пакетики с высушенными травами. Итто осторожно собрал все. Он вытер грязь с фляжки антисептика, аккуратно сложил бинты, стараясь повторить тот порядок, в котором они лежали у Сары. Каждое прикосновение к этим предметам, таким знакомым по множеству его мелких катастроф, вызывало новую волну стыда. Она помогала. Всегда. А он... Он положил сумку рядом с аккуратно разложенной рубахой на камне. Его детское покаяние. Молчаливая мольба о прощении. Он не смел трогать их дальше, не смел уносить. Он просто садился неподалеку, под сенью ивы, и ждал. Ждал часами, глотая ком в горле, глядя на пустую тропинку, по которой она ушла. Внутри бушевал ураган: тоска по ее спокойному голосу, по уверенным рукам, по даже ее раздраженному фырканью – и всепоглощающий, жгучий стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. – Она девочка... А я...

***

Без Сары мир стал не просто чужим – он стал опасным и болезненным втройне. Ссадины, неизбежные спутники Итто, теперь не просто болели – они ныли, напоминая о потере. Неделю спустя после ручья он, пытаясь показать себе, что он все еще сильный, полез на старое дерево за якобы увиденным гнездом редкой птицы (которого не было). Поскользнулся и упал, неудачно подвернув ногу. Боль пронзила лодыжку, острая и знакомая в своей интенсивности. Раньше он бы завопил: – Сарааа! Помоги! – сейчас он лишь стиснул зубы, сдерживая крик, и пополз к ручью, к своему посту. Опухшая лодыжка пульсировала. Он достал из кармана грязный, мятый платок – единственное, что у него было, – и попытался обмотать ногу. Получилось криво, неудобно, больно. Платок быстро пропитался потом и пылью. Он сидел, прислонившись к иве, гладил опухшую щиколотку и чувствовал себя беспомощным, как никогда. Его «сила» – пустой звук без ее молчаливого, критического присутствия. Без ее ловких пальцев, без ее резкого «Терпи!», которое почему-то всегда помогало терпеть. Он начинал понимать. Понимать, как сильно он зависел от нее. Не только от ее навыков целителя. От ее внимания. Пусть негативного, пусть раздраженного – но это было внимание к нему. Аргатаки Итто. Не просто к «онихану», а к его неуклюжему, вечно расшибающемуся существу. От самой ее инаковости, которая давала ему иллюзию родства, места в мире. Теперь эта инаковость обернулась другой, чуждой стороной – она была тэнгу. Девочкой-тэнгу. И эта пропасть казалась ему теперь непреодолимой.

***

Он просидел у ручья почти весь день, кусая губу от боли и стыда, глядя на аккуратно разложенные рубаху и сумку. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая лес в багряные и золотые тона, когда из чащи, беззвучно, как тень, вышла Сара. Она не шла к ручью. Она пересекала поляну по диагонали, явно направляясь куда-то дальше. Она была в другой, такой же простой рубахе. Ее лицо было каменной маской. Глаза, обычно такие острые, смотрели прямо перед собой, не замечая ничего вокруг. Но Итто замер. Его сердце бешено заколотилось – от надежды? От страха? От стыда? Она шла, не поворачивая головы, но ее шаг замедлился, когда она оказалась на уровне камня. Ее взгляд скользнул по разложенной рубахе, по аккуратно поставленной сумке. Ни тени удивления или смягчения не появилось на ее лице. Только что-то тяжелое, непроницаемое. Она не остановилась. Она прошла мимо. Итто почувствовал, как слезы снова подступают. Отчаяние сдавило грудь. Она видела! Видела его попытку! И проигнорировала! Он опустил голову, готовый снова разрыдаться. И тут шаги остановились. Не рядом с камнем, а в нескольких шагах дальше по тропе. Итто не решался поднять голову. Он слышал, как она развернулась. Чувствовал ее взгляд на себе. Жгучий, как всегда, но теперь обволакивающий ледяным холодом. Он замер, не дыша. Шаги приблизились. Не к камню с вещами. К нему. Он увидел знакомые темные штаны, простые сандалии. Она остановилась перед ним. Он не поднимал глаз, уставившись на ее сандалии, на пыль на них. Его щеки горели. Он не слышал ни слова. Ни упрека, ни вопроса. Только шорох ткани – она сняла сумку с плеча. Потом звук открываемой застежки. Знакомый запах лекарственных трав и антисептика ударил в нос, заставив сжаться от воспоминаний и стыда. Она опустилась на корточки перед его опухшей ногой. Он невольно вздрогнул, когда ее пальцы, холодные и точные, коснулись его лодыжки, ощупывая опухоль. Он рискнул поднять глаза. Ее лицо было рядом. Такое же красивое, тонкое, но теперь – замкнутое, как крепость. Она не смотрела на него. Ее золотистые глаза были прикованы к его ноге, но взгляд был пустым, механическим. Никакого сочувствия. Никакого раздражения. Ничего. Только холодная сосредоточенность на задаче. Она действовала молниеносно и безжалостно эффективно. Размотала его жалкую попытку бинтажа. Смочила тряпицу из фляжки – Итто зажмурился, ожидая привычного жжения и ее «Терпи!», но слова не последовало. Антисептик коснулся ссадин, она протерла их резко, но тщательно. Боль была острой, но он стиснул зубы, не издав ни звука. Он не смел. Потом она наложила прохладную примочку из каких-то размятых листьев (пахло мятой и чем-то горьким) и ловко, туго забинтовала лодыжку, ограничивая движение. Прикосновения были такими же уверенными, как всегда, но теперь они не несли в себе даже тени прежней... связи. Это была работа автомата. Ремесло без души. Она закончила так же быстро, как начал. Застегнула сумку. Встала. Итто все еще не решался поднять на нее взгляд выше ее рук. Он видел, как ее крылья, все время плотно прижатые к спине, слегка дрогнули, когда она распрямилась. Она стояла над ним секунду, две. Он чувствовал ее взгляд на макушке. Тяжелый, ледяной. Потом она развернулась и пошла прочь. Не к ручью. Не к камню с ее вещами. Просто ушла в сгущающиеся сумерки леса, не оглянувшись ни разу. Без единого слова. Итто сидел, обхватив перебинтованную ногу. Бинты были тугие, профессиональные, боль утихла. Но внутри была пустота, холоднее льда. Она вернулась. Помогла. Но это было не возвращение. Это было прощание с тем, что было. С «крылатым братом». С надеждой на дружбу. С простотой.

***

Сара не исчезла снова. Она возвращалась в лес. Иногда Итто видел ее мельком – собирающей травы, сидящей на высоком камне и смотрящей в небо, быстрой тенью, скользящей между деревьями. Но она больше не приходила к ручью. И он больше не устраивал там засад ожидания. Их случайные встречи после того ледяного перевязывания ноги стали новой, мучительной нормой. Если Итто снова умудрялся пораниться (а он старался быть осторожнее, но старания его были относительны) и Сара оказывалась рядом, она подходила. Молча. С каменным лицом. Без взгляда в глаза. Перевязывала. Уходила. Ни слова. Ни упрека. Ни вопроса. Только холодная эффективность. Итто научился молчать. Его поток вопросов, восхищенных возгласов, дурацких предложений игр – все это умерло у ручья. Раньше он болтал без умолку, пытаясь растопить ее холод. Теперь он сидел, опустив глаза, сжимая кулаки от стыда, пока ее ловкие пальцы делали свое дело. Его собственная болтовня казалась ему теперь глупой, навязчивой, неправильной по отношению к ней. К девочке. Он видел ее теперь. По-настоящему. Не своего мифического "сородича", а Сару Кудзё. Девочку с темными крыльями тэнгу и глазами старше ее лет. Он видел тонкость ее запястий, изгиб шеи, как по-другому сидела на ней рубаха. Видел тяжесть, которую она несла на хрупких плечах – тяжесть, в которую он теперь, возможно, добавил свою гирю стыда. Его детское восхищение никуда не делось. Оно все так же горело где-то глубоко внутри, но теперь оно было перемешано с щемящим чувством вины, неловкости и каким-то новым, непонятным смущением, от которого теплели уши. Он не знал, как с этим быть. Сара держала дистанцию. Высокую, непреодолимую стену изо льда и недоверия. Она помогала – по привычке? Из какого-то странного чувства долга? Но стена оставалась. Иногда, очень редко, когда Итто, потеряв бдительность, все же поднимал на нее глаза во время перевязки, он ловил ее взгляд. Все те же острые янтарные ножи, но теперь в них читалось что-то невероятно сложное: тлеющие угли былой ярости, глухое недоверие, и... возможно, крошечная искра чего-то еще? Сожаления? Усталости от этой вражды? Но слова найти они не могли. Не смели. Или не знали, как. Детская простота, наивная вера в «таких же» и в легкую дружбу – все это было погребено у журчащего ручья. Остались две фигуры, связанные незримой нитью боли, стыда и какой-то неловкой ответственности. На обломках их детского мира была заложена основа для чего-то другого. Для гораздо более сложных, болезненных и сильных чувств, которые, как корни могучего дерева, будут медленно пробиваться сквозь камень непонимания в годы, когда Аргатаки Итто станет буйным лидером банды «Аратаки», а Сара Кудзё – грозным Генералом Кудзё, Молниеносной Птицей Тэнгу Сёгуната. Но это будет потом. А пока – только ледяное молчание, перевязки без слов и стена, казавшаяся выше самых высоких кедров Инадзумы.

***

Прошло четыре года. Жара Инадзумы сменилась прохладой осени, а потом снова вернулась, но уже для других людей. Вернее, для тех же, но других. Двенадцатилетний Аргатаки Итто был похож на молодого оленя, только что вставшего на слишком длинные ноги. Он вытянулся, но угловатость и неукротимая энергия остались его визитной карточкой. Его рога стали крепче, внушительнее, а белая челка по-прежнему падала на горящие алым азартом глаза. Он уже не просто «самый сильный онихан в лесу» – он был лидером. Правда, лидером банды «Аратаки», состоявшей пока из него самого, вечно голодного онихана по имени Гента, которого Итто «спас» от голодного Тэнгу-ворона, поделившись онгигири, и невероятно стеснительной девочки Синобу, впечатленной его «героическим» падением с крыши сарая (его целью был флюгер, напоминающий шляпу Архионта). Их «штаб-квартира» – полуразрушенная хижина на опушке того самого леса. Четырнадцатилетняя Сара Кудзё превратилась из хрупкого «мальчика» в стройную, подтянутую девушку с осанкой, выдававшей годы дисциплины клана Тэнгу. Ее черты лица стали четче, красивее, но и строже. Золотистые глаза замечали все, но редко что выдавали. Темные крылья, теперь значительно больше и сильнее, были всегда безупречно ухожены и чаще плотно прижаты к спине, словно доспехи. Она редко появлялась в их лесу – обязанности ученицы Тэнгу, тренировки и таинственные «поручения» отнимали почти все время. Когда она приходила, это было как визит призрака – тихо, быстро, обычно для сбора редких трав или короткого отдыха у ручья, ставшего для нее местом скорее печальных воспоминаний, чем покоя. Их пути пересекались реже, но когда это случалось… Это было как столкновение стихий.

***

– Гента! Синобу! Вы где?! – голос Итто, уже ломающийся, но все еще громогласный, сотрясал кроны деревьев, –я же говорил, эта штука – ключ к невероятной силе! Надо только поймать последний луч! Итто, балансируя на шатком заборе заброшенного сада на краю леса, отчаянно тянулся к странному, переливающемуся всеми цветами радуги камню, подвешенному им на веревке к высокой ветке. Его теория была проста: если поймать в камень последний луч заходящего солнца и приложить его ко лбу, он получит силу Архионта на целых пять минут! Гента, с набитым онгигири ртом, неуверенно поддерживал лестницу (которую Итто игнорировал), а Синобу пряталась за деревом, молясь, чтобы ее «босс» не свернул себе шею. – Итто-сан, пожалуйста, осторожнее! – пискнула Синобу. – Не бойся! Я же… ОЙ! Забор подломился с громким треском. Итто, с отчаянным воплем «Бессмертен!», совершил головокружительный кульбит в воздухе, умудрился зацепиться рогом за веревку с камнем, и всей своей нелегкой подростковой массой рухнул прямиком в заросшую крапивой и чем-то склизким канаву за забором. Наступила тишина. Потом раздался стон. – Босс?! – Гента бросился к краю канавы. – Итто-сан! – выбежала Синобу. Из зеленой жижи показалось перепачканное лицо Итто. В волосах запутались водоросли, на щеке краснела свежая царапина, а его драгоценный «камень силы» болтался у него на лбу, привязанный к рогу веревкой. – Видите?! – он сиял, несмотря на вид и боль, – я поймал луч! И упал! Но не разбился! Значит, сила уже действует! Теперь я… Ай! – он попытался выбраться и схватился за бок, –йо-о-оу! Ребро! Кажется, я его… слегка стукнул. – Надо помочь! – засуетилась Синобу, – Гента, беги за водой! И… и за помощью! Гента кивнул и рванул с места, чуть не подавившись онгигири. Именно в этот момент из-за деревьев, словно материализовавшись из сумерек, вышла Сара. Она несла пучок собранных кореньев, ее взгляд был отрешенным. Увидев Синобу, мечущуюся у канавы, и торчащего из нее, перемазанного и ликующий сквозь боль Итто, она замерла. На ее лице промелькнуло знакомое выражение – смесь крайнего раздражения и… усталой предопределенности. «Опять он». – С-Сара-сан! – Синобу ахнула, узнав знаменитую, и немного пугающую, тэнгу, –помогите, пожалуйста! Итто-сан упал! Он говорит, что сломал ребро! Сара вздохнула. Глубоко. Так, будто этот вздох копил в себе все раздражение за последние четыре года. Она подошла к канаве и посмотрела вниз. Ее золотистые глаза встретились с алыми, полными внезапной паники и жгучего стыда. Итто моментально покраснел до корней волос (и рогов). Вид Сары, такой взрослой, строгой и… красивой, всегда выбивал его из колеи теперь. Особенно в такие унизительные моменты. – В-в-все в порядке, Сара! – затараторил он, пытаясь вылезти и только глубже увязая в тине, – просто тренировка! Испытание силы! Я почти… АЙ! – резкая боль в боку заставила его осесть обратно. – Замолчи, – срезала Сара. Голос был низким, ровным, но в нем чувствовалась сталь, –и не двигайся. – она бросила свой пучок кореньев Синобу, – держи, –затем, без тени брезгливости, спустилась в канаву, аккуратно ступая по более твердым кочкам. Ее крылья были плотно прижаты, чтобы не задеть крапиву. – С-Сара, я сам… – начал было Итто, но ее взгляд заставил его замолкнуть. Он сгорал от стыда. Она снова видит его таким – грязным, неуклюжим, жалким. Она опустилась на корточки рядом с ним. Знакомый запах – смесь леса, трав и чего-то неуловимо ее – ударил Итто в нос, заставив сердце бешено колотиться. Не от страха. От чего-то другого, смутного и тревожного. – Где болит? – спросила она коротко, ее пальцы уже осторожно ощупывали его бок поверх грязной рубахи. Прикосновения были профессиональными, холодноватыми, но Итто почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. – З-здесь… – пробормотал он, указывая, –но это пустяк! Я же поймал луч! Видишь? – он ткнул пальцем в камень на лбу. Сара даже не взглянула на камень. Ее пальцы нажали чуть сильнее. – Ай-яй! – вскрикнул Итто. – Не сломано, – констатировала она, –ушиб. Сильный, – ее взгляд скользнул по его лицу, задержавшись на царапине. – И это тоже надо обработать. Можешь встать? Опираясь на меня. – Я… я сам! – попытался возразить Итто, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Можешь встать? Опираясь на меня? – повторила она, и в голосе зазвенело нетерпение. Он кивнул, не в силах выдержать ее взгляд. Она помогла ему подняться, взяв за локоть. Ее хватка была крепкой, надежной. Итто попытался не думать о том, как близко она сейчас, как пахнут ее волосы (смесь сосны и чего-то острого, как гром), как тонка ее рука под рукавом, но силы воли не хватило. Он покраснел еще сильнее. Она вытолкала его из канавы, где их уже ждала перепуганная Синобу и запыхавшийся Гента с ведром мутной воды. – Вот… вода… – пробормотал Гента. – Не надо, – отрезала Сара, – только хуже сделает, – она повела Итто к пню неподалеку, –сиди. Она сняла с пояса небольшую, но явно более продвинутую, чем в детстве, походную аптечку. Достала антисептик, чистые салфетки, эластичный бинт. Все движения – быстрые, точные, без лишних жестов. – Рубаху задрать, – скомандовала она, смачивая салфетку. Итто замер. Задрать рубаху? При ней? При Сарре? Кровь ударила ему в лицо так, что он почувствовал, как горят уши. – Э-э-э… – он заерзал. – Итто, – ее голос стал опасным, – рубаху. Задрать. Или я сама, и будет больнее. Он послушно, дрожащими руками, поднял край грязной рубахи, открывая ушибленный бок. Он старался смотреть в небо, на деревья, куда угодно, только не на ее склоненную над его ребрами голову, не на ее сосредоточенные глаза, не на ее пальцы, осторожно протирающие кожу вокруг ушиба холодным антисептиком. Каждое прикосновение было пыткой и… чем-то еще. Странным. Трепетным. – Ох, босс, здоровенный синяк лезет! – с неподдельным восхищением констатировал Гента. – Гента, молчи! – шикнула Синобу, краснея не меньше Итто. Сара проигнорировала их. Она нанесла какую-то охлаждающую мазь, Итто аж передернуло от неожиданности и приятной прохлады, и начала ловко бинтовать его торс эластичным бинтом, чтобы зафиксировать ребра. Ее пальцы скользили по его коже, то натягивая бинт, то слегка касаясь. Итто думал, что умрет от смущения. Или взорвется. – Ты… ты как всегда ловко это делаешь, Сара, – выдавил он наконец, пытаясь заполнить гнетущее молчание чем-то, кроме стука его собственного сердца. – Практика, – сухо ответила она, закрепляя бинт, –с тобой ее хватает, –она переключилась на царапину на щеке. Пришлось встать ближе. Ее лицо оказалось в сантиметрах от его. Итто замер, затаив дыхание. Он видел каждую ресницу, легкую усталость в глазах, тонкие брови, сведенные в привычную легкую гримасу недовольства. Он почувствовал, как его рог задел что-то мягкое… ее крыло? Он чуть не подпрыгнул. – Сиди ровно, – рявкнула она, резко одернув крыло и прижимая его к спине, – и не вертись, – она быстро обработала царапину, –готово. Не лезь на заборы. Не гоняйся за глупостями. Давай покой ушибленному месту, – на убрала аптечку, – и сними этот дурацкий камень с рога. Он тебе не к лицу. – Эй! Это же артефакт силы! – возмутился Итто, автоматически хватая камень. – Артефакт идиотизма, – парировала Сара, уже поворачиваясь, чтобы уйти, – на сегодня твоя квота на спасение исчерпана, Аргатаки. Не попадайся мне на глаза до завтра. Желательно дольше. Она взяла у Синобу свои коренья и пошла прочь, не оглядываясь. Ее крылья чуть расправились, улавливая вечерний ветерок, прежде чем снова плотно прижаться к спине. Итто сидел на пне, все еще красный как рак, с туго перебинтованным торсом, камнем на лбу и абсолютно разбитым самолюбием. Но где-то под грудой стыда и смущения тлел знакомый огонек восхищения. И что-то новое… щемящее и теплое. – Вау, босс, – прошептал Гента, впечатленно жуя, –она тебя как маленького… Но круто бинтует! – Она просто заботится! – вступилась Синобу, вся в розовых тонах. – Это же так… романтично! – Романтично?! – Итто чуть не подпрыгнул от возмущения, дернул ушибленный бок и застонал, – это не романтика! Это… это террор! Тэнгу-террор! Но… – он потрогал аккуратный бинт на щеке и невольно улыбнулся, – но бинтует она действительно круто. Лучше всех в Инадзуме! О-хо-хо!

***

Рынок гудел, как гигантский потревоженный улей. Запахи спелых фруктов, жареной рыбы, пряностей и пота смешивались в густой, живой коктейль. Итто, с важным видом дегустатора вселенской кухни (и с кошельком, туго набитым морой от мелких подработок), пробирался сквозь толпу. Его цель – легендарные онгири у тетушки Ханы. Но мир, как обычно, встал у него на пути. Вернее, ящик с капустой. – Ой! Бамц! – Итто, засмотревшись на лоток с блестящими мечами-игрушками, врезался рогом в угол огромного деревянного ящика. Звук был таким, будто гонг ударили в тишине храма. Капустные кочаны дружно подпрыгнули. Торговец, коренастый мужчина с лицом, напоминающим сморщенный лимон, обернулся, излучая волны недовольства. – Эй ты, рогатый мешок с костями! Смотри куда прешь! Мою капусту помял! – загремел он. Итто потер ушибленный рог, надув щеки. – Ага, сам виноват! Ставь ящики как попало! Мои рога – природное достояние! Их надо уважать! И компенсировать моральный ущерб! Лучше онгири! – он гордо ткнул пальцем в сторону заветного лотка. – Компенсировать?! – торговец покраснел как рак, –да я тебя сейчас компенсирую по полной! Где твои родители, сорванец?! В этот момент толпа перед ними расступилась, как море перед острым килем. Появилась Сара. Не просто Сара, а Сара в практичной, но уже отдаленно напоминающей форму Тэнрё темно-синей одежде, с аккуратно собранными в тугой хвост волосами. Ее золотые глаза холодно скользнули по сцене: разъяренный торговец, виновато торчащая из ящика капуста, и Итто, который пытался придать своему лицу выражение невинной жертвы, но выглядел скорее как пойманный на месте преступления енот. – Кудзё-сан! – торговец мгновенно переменился в лице, его гнев сменился подобострастной улыбкой, –этот… юный онихан… повредил мой товар! Сара вздохнула. Этот звук был хорошо знаком Итто – звук терпения, достигшего предела. – Аргатаки Итто, – произнесла она ровным, не терпящим возражений тоном, – опять? – Он первый начал! – немедленно заявил Итто, указывая на ящик, – эго капуста напала на меня! Спровоцировала! Сара даже бровью не повела. Она подошла к ящику, осмотрела вмятину от рога (довольно внушительную) и помятый кочан. – Ущерб? – спросила она у торговца, игнорируя вопли Итто о «провокации». – П-пятьсот моры, уважаемая Кудзё-сан! – выпалил торговец. – ПЯТЬСОТ?! – взревел Итто, –да за эти деньги я всю твою капусту съем! С кочерыжками! – Замолчи, – бросила Сара через плечо. Ее взгляд заставил Итто на мгновение прикусить язык. Она достала из пояса аккуратный кошелек, отсчитала мору и вручила торговцу, – примите извинения за беспокойство. Торговец, бормоча благодарности, поспешно ретировался. Сара повернулась к Итто. Ее глаза сузились. – Твои рога, – начала она медленно, – действительно природное достояние. Достояние разрухи и хаоса. И если они не научатся сосуществовать с цивилизацией, я лично найду кузнеца, который подпилит их до безопасной длины. Понятно? Итто почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Сара шутит. Наверное. Но с ее-то серьезным лицом… – Понятно, – пробормотал он, потирая рог, – но это нечестно! Он нахамил! И капуста виновата! – Жизнь нечестна, Итто, – констатировала Сара, поворачиваясь, чтобы уйти, – особенно к тем, кто не смотрит под ноги. И под рога. – Эй, постой! – Итто бросился за ней, чуть не опрокинув лоток с хрупкой керамикой (продавец в ужасе отпрянул), – я… я должен тебе пятьсот моры! Сара остановилась, не оборачиваясь. – Забудь. – Не могу! – Итто настойчиво зашагал рядом. Он теперь был ей почти по плечо, что было странным чувством – раньше он едва доставал ей до локтя, – Аргатаки Итто не должник! Я отработаю! Помогу тебе! Неси сумки? Подержу щит на тренировке? Сгоняю за… за онгири? – он вспомнил о своей первоначальной цели. Сара наконец посмотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то… утомленно-развлекательное. – Мне не нужна помощь в ношении сумок. Щит я держу сама. А онгири… – она слегка скривила губы, – …я предпочитаю рисовые лепешки. Без излишеств. – Лепешки! – подхватил Итто с энтузиазмом, упустив нотку пренебрежения к его любимым онгири, – знаю отличный лоток! У тети Мики! С хрустящей корочкой! Пойдем? Мои рога гарантируют, что к нам никто не пристанет! – он гордо вскинул подбородок, забыв о недавнем инциденте с капустой. Сара посмотрела на его сияющее, абсолютно искреннее лицо. На торчащие во все стороны рыжие вихры. На царапину на щеке, которую он, видимо, получил еще до капустной битвы. Она снова вздохнула. Но в этом вздохе уже не было чистого раздражения. Была капля привычной усталости и что-то еще… терпимость? – У меня тренировка через полчаса, – сказала она, глядя куда-то поверх его головы, – если успеешь найти тетю Мику и купить две лепешки быстро и без инцидентов, возможно, я съем одну по дороге. Но только одну. И ты не задерживаешь меня. Ни на секунду. Лицо Итто озарилось восторгом, ярче солнца над Наруками. – Успею! Самый быстрый онихан Инадзумы к твоим услугам, Сара! Жди здесь! Не двигайся! – и он рванул с места, как выпущенная из катапульты скала, снося на своем пути лишь один небольшой лоток с сушеными водорослями. – Простите! Потом заплачу! – донеслось уже издалека. Сара закрыла глаза, молясь всем архонтам о терпении. Она стояла посреди шумного рынка, и в голове крутилась одна мысль: – Зачем? Зачем я это сделала? Лепешки. С ним. Это чистое безумие. Но когда она открыла глаза, в уголках ее губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Быстрое, мгновенное, как вспышка молнии. Потом лицо снова стало гладким и серьезным. Она ждала. И почему-то знала, что он успеет. Этот идиот всегда успевал туда, где его не ждали, и опаздывал туда, где ждали. Но ради лепешки… возможно, он поставит рекорд.

***

Тренировочная площадка была скрыта от посторонних глаз густыми зарослями бамбука и древними кедрами. Здесь Сара отрабатывала удары посохом, ее движения были стремительными, точными, смертоносными грацией. Темные крылья, расправленные для баланса, слегка шевелились в такт ударам. Пот стекал по вискам, дыхание ровное, но учащенное. Здесь она была не ученицей, не «девочкой», а воином. Здесь был ее мир. Тихий, упорядоченный, предсказуемый. Пока не появился Он. Сначала она услышала шум. Не птичий щебет и не шелест листвы. Что-то тяжелое, неуклюжее, с громким пыхтением и периодическими ругательствами: «Чертова лоза!», «Ай, моя нога!», «Кто тут камни разбрасывает?!». Сара замерла, посох наготове. К ней редко кто заходил так далеко, а уж с таким шумом – никогда. Из-за зарослей папоротника вывалился Итто. Он был покрыт листьями, в волосах торчала ветка, а на коленке красовался свежий, сочащийся ссадиной синяк. Увидев Сару, он замер, широко улыбнулся и помахал рукой, как будто они встретились на пикнике. – Сара! Привет! Я тебя искал! Говорили, тут тренируешься! Крутое место! – он огляделся, его взгляд упал на тренировочные манекены из соломы и дерева, – о! Куклы! Можно попробовать? – Нет! – отрезала Сара, опуская посох. Ее мир трещал по швам, – что ты здесь делаешь, Итто? Это закрытая территория! – Закрытая? – Итто нахмурился, –а я думал, просто лес. Хотел показать! – он с гордостью вытащил из-за пазухи… довольно криво связанный букет полевых цветов. Некоторые были помяты, другие лишились лепестков в процессе его «путешествия», – видел, у тебя вчера на форме пыль была. Думал, подниму настроение! «Как у настоящих девушек!» –он протянул букет, сияя. Сара посмотрела на увядающие одуванчики и ромашки. На его грязную руку. На его сияющие, абсолютно искренние глаза. Внутри нее боролись два чувства: дикое раздражение от вторжения в ее святилище и… что-то теплое, глупое, щекотливое от этого жалкого букета и его слов «как у настоящих девушек». Она не была «настоящей девушкой». Она была тэнгу-воином. Цветы были бесполезны. Глупы. – Итто, – она говорила сквозь зубы, стараясь сохранить спокойствие, – ты не можешь просто приходить сюда. Меня могут увидеть. С тобой. И с… этим, – она кивнула на букет, как на подозрительный предмет. – А что такого? – Итто надул щеки, обиженно опуская руку с цветами, – мы же знакомые! Я принес подарок! Вежливость! Ты же говорила, что вежливость важна! – Вежливость – это не ломиться в закрытые тренировочные зоны! – парировала Сара, – и не дарить… сорняки! – она не удержалась. – Сорняки?! – Итто возмущенно подпрыгнул, – это полевые цветы! Они красивые! И пахнут! Нюхай! – он сунул букет ей чуть ли не под нос. Сара инстинктивно отшатнулась. Запах был… цветочным. И земляным. И еще чем-то, что явно было следствием его падений в грязь по дороге. Она чувствовала, как ее щеки начинают гореть. От злости? Или от чего-то еще? – Убери это, – прошипела она, – сейчас же. – Ладно, ладно, – Итто сник, сунув букет обратно за пазуху, – не нравится… А я думал… – он посмотрел на ее тренировочные манекены, – может, тогда покажешь мне пару приемов? Я быстро учусь! Смотри! – не дожидаясь ответа, он разбежался и с громким кличем «Банзааай!» бросился на ближайший соломенный манекен, имитируя удар головой. Результат был предсказуем. Итто влетел в манекен с силой мини-урагана. Солома разлетелась во все стороны. Деревянный каркас треснул с душераздирающим звуком. Сам Итто, пролетев сквозь разрушения, шлепнулся лицом в песок площадки, подняв облако пыли. Сара стояла, как вкопанная. Ее посох бессильно опустился. Она смотрела на руины своего тренировочного снаряда. На торчащие из песка ноги Итто. В голове медленно складывалась картина того, что ей скажут наставники. И как она будет это объяснять. «Он хотел показать прием»? «Подарил цветы»? Итто поднял голову, выплюнув песок. – Уф! Сильный манекен! Почти выстоял! – он встал, отряхиваясь. Его нос был в пыли, на лбу красовалась новая царапина от соломы, но он сиял от восторга, –видал, Сара? Моя голова – настоящее оружие! Теперь поняла, почему капуста сдалась? Сара не могла говорить. Гнев, неловкость, абсурдность ситуации и чистая, неразбавленная глупость происходящего создали в ней коктейль, от которого она могла только медленно выдохнуть. Очень медленно. Очень глубоко. Потом она подняла руку и ткнула пальцем в сторону леса. – Вон, – сказала она тихо, но с такой ледяной интонацией, что даже Итто почувствовал мороз по коже, – сию секунду. И если я увижу тебя здесь еще раз без приглашения, я использую тебя вместо манекена. Настоящего. Понял? Итто поежился. Он узнал этот тон. Тон обещания, которое она обязательно сдержит. – Понял, – пробормотал он. – Но… манекен… я… – СЕЙЧАС! Итто рванул к зарослям как ошпаренный. Через секунду из-за деревьев донесся грохот, пыхтение и возглас: «Чертова коряга!» Сара осталась стоять посреди разрушенного манекена и облака пыли. В руке она неосознанно сжимала стебелек полевого цветка, выпавший из его букета. Она посмотрела на него. Желтый, хрупкий, глупый. Как он сам. «Настоящие девушки…» – пронеслось в голове снова, заставляя щеки горечь. Она резко сжала стебелек в кулаке, раздавив его. Потом бросила на землю и стала собирать обломки манекена. Работа была монотонной, успокаивающей. Но в ушах еще долго стоял его радостный крик «Банзааай!» и грохот разрушения. И где-то глубоко внутри, под слоем раздражения и ответственности за сломанный инвентарь, теплилось крошечное, непрошеное чувство. Он пришел. Он искал ее. Он принес цветы. Как идиот. Ее личный, катастрофический идиот.

***

Жизнь после шла своим чередом. Банда «Аратаки», а именно: Итто, Гента, Синобу, плюс новобранцы – болтливый малыш Таро и угрюмый подросток-онихан Дайсуке, продолжала сеять доброе, вечное и хаотичное по всей Инадзуме. Итто все чаще ловил себя на мысли, что его «Тэнгу-террор» – не просто источник бинтов и ворчания. Когда она появлялась – строгая, неулыбчивая, с крыльями, прижатыми как доспехи – мир вокруг будто натягивался, как тетива. И он, Аргатаки Итто, чувствовал странное желание то ли дёрнуть за неё, то ли… защитить. Хотя от чего? От себя самого?

***

Афиша, приколоченная к столбу возле их «штаба», горела для Итто ярче солнца: – ФЕСТИВАЛЬ ФАНАТСКОГО ТВОРЧЕСТВА! ГИЛЬДИЯ РЕМЕСЛЕННИКОВ! КОСПЛЕЙ, РИСУНКИ, СУВЕНИРЫ! ВСТРЕЧА ЕДИНОМЫШЛЕННИКОВ!, – а ниже мелким шрифтом, - «Особый гость – автор популярных свитков "Лунные Тени"!» – Банзаааай! – завопил Итто, чуть не снося дверь хижины. Неделя превратилась в кошмар творческого безумия. Картон, краска, старые занавесы, веревки и крики Итто: «Рога! Они должны быть ВЫШЕ! Хина – символ МОЩИ! Синобу, приклей крепче! Гента, не ешь клей!» И вот он в Зале Гильдии Ремесленников. Воздух гудит от восторга, смеха и запаха краски. Пестрое море костюмов: от нелепых до впечатляющих. Итто, пылая энтузиазмом, в своём шедевре: Шлем из крашеного картона: «Рога» Хины (криво приклеенные) отчаянно конфликтовали с его собственными, торчащими через специально проделанные (и разорванные по швам) прорези. Накидка – старый фиолетовый занавес: Подпоясанный грубой веревкой, он волочился по полу, собирая пыль и случайные ноги. В руках – «кукла» Хины: Вырезанная из фанеры, раскрашенная в психоделических тонах (Синобу пыталась, но Итто настоял на «огненных акцентах»). На груди – нарисованный мелом символ алхимии: Наполовину стертый от его жестания руками. – Невероятно! Просто космос! – орал Итто, продираясь сквозь толпу. Его взгляд упал на роскошную дакимакуру с изображением Сёгуна Раидэн у стены, – О-ХО! Смотрите! Это же Хина встречает самого Повелителя Грома! Эпичнейшая встреча! БАНЗАААЙ! Он восторженно тыкал своей ужасной фанерной куклой в изображение Электро Архонта, не замечая реального человека в костюме Сёгуна Раидэн невероятной точности, который только что повернулся к дакимакуре. Темный лакированный доспех сидел идеально. Парик с характерной молнией был безупречен. Бутафорский «Убийца Драконов» в руке сверкал, как настоящий. Человек замер. Итто, закончив свой вопль, поднял взгляд от куклы к лицу «Сёгуна». Золотые глаза под искусно нанесенными тенями. Знакомые. Остекленевшие от абсолютного, ледяного шока. Сара. – С... Сара?! – голос Итто превратился в визг тормозов перед катастрофой, – ты... здесь? В... в костюме?! – лицо его вспыхнуло багрянцем, распространяясь от мочек ушей до корней волос и рогов. Она выглядела... потрясающе. Грозно. Идеально. И от этого – в тысячу раз ужаснее. Кукла Хины со звоном грохнулась на пол, отломив картонную руку. Сара стояла, словно высеченная из камня. Веки дрогнули раз. Два. Щеки под слоем профессионального грима приобрели цвет спелой сливы. В ее глазах бушевал ураган: ужас, ярость, паническое желание испариться или стереть с лица земли весь зал, включая идиота в картоне. Голос, когда она заговорила, был хриплым, чужим: – Ты... тоже? – пауза, наэлектризованная тысячей вольт, – Идиот. Она резко развернулась с такой силой, что наступила на подол своего роскошного костюма. Чуть не рухнув вперед, она отчаянно выпрямилась, подняв подбородок с достоинством, которому позавидовал бы сам Сёгун. Отшвырнув мешающую полу ногой, она маршем двинулась к выходу, решительно отталкивая зазевавшихся зрителей. – Сара! Подожди! – Итто ринулся за ней, спотыкаясь о свой занавес и пытаясь подобрать покалеченную Хину, – ты выглядишь... КРУТО! ОХОХО, ПРОСТО ОГОНЬ! ЛУЧШАЯ РАЙДЕН! Зал взорвался смехом. Где-то из толпы донесся знакомый ржущий голос Гента. Позор Итто достиг таких космических высот, что, казалось, был виден с небес Секакуку.

***

Позор фестиваля горел на щеках Итто еще неделю. Он решил стать незаметным. Ненавязчивым. Как ниндзя! Поэтому он прятался за углом внушительного здания Комиссии Тэнгу, надеясь мельком увидеть Сару после ее тренировки. Просто… узнать, что с ней всё в порядке. После того костюма… и его идиотизма. Закат окрашивал стены в багровые тона. Тени были длинными. Из боковой двери вышли двое старших учеников-тэнгу – Акира и Кен. Они отошли в сторону, закурили. Итто притаился. И услышал: – Ну и заноза эта Кудзё, – фыркнул Акира, кивая в сторону выходившей следом Сары. Она выглядела усталой, взгляд потухший, крылья чуть опущены, – думает, крылья отрастила – уже генерал? Вечно лезет с замечаниями на тренировках. Бабе бы место на кухне знать, а не оружием махать. Кен хмыкнул, выпуская кольцо дыма: – Ага, выскочка. И смотрит свысока. Наверное, думает, она единственная тэнгу с мозгами? С таким характером и замуж не возьмут. Гнев. Он закипел в Итто мгновенно, горячее и яростнее любого оничьего пламени. Как они СМЕЮТ?! Она сильнее их вдесятеро! Умнее! Честнее! И… она САРА! Разум отключился. Осторожность испарилась. – ЭЙ! КОЗЛЫ ЛЫСЫЕ! – Итто выскочил из укрытия как чертик из табакерки, забыв про всю свою «ниндзя-невидимость», – А НУ ИЗВИНИСЬ ПЕРЕД НЕЙ! СЕЙЧАС ЖЕ! Без предупреждения он лупил Акиру кулаком в плечо. Драка была короткой, жестокой и абсолютно неспортивной. Итто яростен, но неопытен. Акира и Кен, ошарашенные нападением «ребенка», быстро опомнились. Пара подзатыльников: – Отвали, сопляк!, толчок – Итто полетел на землю, получая смачный удар кулаком Кена прямо под левый глаз. Боль пронзила, звезды вспыхнули перед глазами. – Что здесь происходит?! – Ледяной голос разрезал воздух. Сара стояла в нескольких шагах, ее лицо было каменной маской. Акира и Кен мгновенно вытянулись по стойке «смирно». – Кудзё-сан! Этот… онихан… напал! Без причины! – выпалил Акира. – Да! Совсем озверел! – подхватил Кен. Итто вскочил, прижимая ладонь к наливающемуся синяку. Ярость и боль душили его. – ВРУТ! – прохрипел он, задыхаясь, – они тебя обозвали! Говорили, бабам не место здесь! Что ты заноза и выскочка! Что… что замуж не возьмут! – он выпалил последнее, не думая, глядя на Сару, ожидая… чего? Поддержки? Признания его героизма? Сара перевела взгляд с испуганных учеников на Итто. В ее глазах бушевала буря. Гнев на них – да. Ярость, холодная и опасная. Но и дикое раздражение на Итто. Зачем лез? Зачем устраивать сцену? Сделал только хуже! Теперь весь квартал знает, и сплетни поползут. Ее голос, когда она заговорила, был четким, как удар клинка по льду: – Моя репутация не нуждается в защите со стороны… хулиганов, – она смотрела на всех троих, но последнее слово висело в воздухе, адресованное Итто, – Акира, Кен – двойная нагрузка по уборке оружейной завтра. Аргатаки – убирайся. И больше не появляйся у стен Комиссии. Идиот. Она развернулась и ушла, не оглянувшись ни разу. Ее крылья были прижаты так плотно, что казались частью доспеха. Итто остался стоять с разбитой физиономией и еще более разбитым сердцем. Геройство обернулось позором и изгнанием. Но позже, в одиночестве своей комнаты, Сара мысленно переиграла его крик «Они тебя обозвали!». И уголок ее губ, строгий и не привыкший к улыбкам, дрогнул. Глупый, храбрый идиот.

***

Синяк под глазом стал предметом гордости банды «Аратаки». – Босс вступился за Даму! Рыцарь! Но для самого Итто он был напоминанием о провале. И о том, что Сара… менялась. Не просто росла. Она становилась девушкой. И это открытие сбивало его с толку сильнее любой драки. Они случайно встретились у старого ручья. Сара сидела на их камне, чистя яблоко маленьким, острым как бритва тэнгу-ножом. Итто подошел, натянуто болтая о своей последней «победе» над воображаемым Кайдзю-сорняком, который якобы угрожал их штабу. – …и тут я ему рогом прямо в ко… ко… корень! – бубнил Итто, размахивая руками. Сара наклонилась, чтобы сполоснуть яблоко в ручье. Ее свободная, слегка поношенная тренировочная рубаха отвисла. Итто замер на полуслове. Его взгляд невольно цепляется за изгиб ее шеи, гладкой и загорелой. За линию плеча, тонкую, но сильную. За намек на округлость под тканью там, где раньше была просто… плоская спина мальчика. Мозг отключился. Речь превратилась в невнятное мычание. – П-п-прямо в... эээ... того... ко... кхм... Сара почувствовала его взгляд. Она резко выпрямилась. Золотые глаза, холодные и острые, впились в него. – В кого прямо, Итто? – голос был низким, опасным, как шипение лезвия при ударе. Щеки Итто вспыхнули пожаром. Он отчаянно попытался отвести взгляд – на деревья, на небо, на свой ботинок – но глаза словно приклеились обратно к ней, к линии ключицы, к тому, что было под тканью… – В... в... в КАМЕНЬ! – выдавил он, махая рукой куда-то в кусты, – да! Прямо в камень! Тот, что... там, под кустом! Он... он был очень опасный! Сара медленно поднялась. Подошла к нему вплотную. Ее рост теперь давал ей явное преимущество. Она смотрела ему прямо в глаза, ее взгляд был невыносимым. – Ты что-то хотел сказать о камне? – спросила она, и каждый звук падал, как камень, – или о чем-то еще? Итто почувствовал, как вспотела спина. Он был как кролик перед удавом. – Н-н-нет! Ничего! Просто... – он отчаянно искал выход, – ты... рубашка... грязная! У ручья! Надо... надо аккуратнее! – он выпалил первое, что пришло в голову, тыча пальцем в ее безупречно чистую рубаху. Сара посмотлала на свою рубаху. Потом на его перекошенное от паники лицо. Понимание, смешанное с раздражением и легким смущением, вспыхнуло в ее глазах. Она фыркнула, но это был фырк, лишенный обычной ярости. – Идиот, – она повернулась, откусывая яблоко, – если будешь пялиться как одуревший бычок, твои рога скоро врастут в землю от стыда. Смотри под ноги. И держи язык за зубами. Итто стоял, как вкопанный, мысленно проклиная себя, свои гормоны и этот предательский взгляд. Он поклялся себе: никогда больше. Никогда не смотреть. Только на крылья. Только на крылья... Но он все же заметил, как кончики ее ушей, обычно бледные, слегка порозовели.

***

Вдохновленный рыцарями из новой книги и жгучим желанием загладить… всё, и синяк, и косплей, и «пялился как бычок», Итто решил стать «вежливым кавалером». Для Сары. Конечно, по-своему – с размахом и грохотом. Он заманил измученную Сару в маленькую уютную чайную «Лунный Лотос» недалеко от рынка. Обещал «тишину и чай». Сара согласилась, предупредив: – Одно дурацкое слово – ухожу. Итто пыжился у входа: – Пропустите даму, почтеннейший! Пжлст! – с размаху распахнул дверь… и ударил ею по плечу входящему старику. Тот кряхнул. Сара сжала веки. – Вам лучшее место, госпожа Сара! – Итто схватил ее за рукав и потащил к столику у окна. Рог зацепился за тяжелую занавеску. Раздался треск, и их окутало облако пыли от упавшей ткани. Сара зажмурилась, стиснув зубы. – Мойсё! – Итто орал на официанта, перебивая его вежливое «Что пожелаете?», – самый лучший чай для самой лучшей дамы! И… эээ… пирожных! Самых сладких! Побольше! – Итто… – начала Сара, но он уже рванул обратно к ее стулу. – Позвольте подвинуть ваш стул, госпожа! – он попытался галантно подвинуть стул… пока она стояла. Стул застрял. Итто дернул сильнее. Сара потеряла равновесие и чуть не упала прямо ему на руки, – осторожно! – Итто инстинктивно схватил ее за талию. – ААА! – Сара вскрикнула (редкость!) и отпрыгнула, как от раскаленного железа, отбрасывая его руку, – ИТТО! СЯДЬ! И НИЧЕГО! НЕ! ДЕЛАЙ! – ее шепот был грознее крика. Они сели. Напряжение висело в воздухе гуще чайного пара. Принесли чай и пирожные. Итто, помня про «угощать даму первым», схватил самое большое, кремовое пирожное и с энтузиазмом сунул его Саре прямо в рот. Крем размазался по ее носу, щеке и завитку волос у виска. Воцарилась мертвая тишина. Весь «Лунный Лотос» замер. Сара сидела неподвижно. Крем медленно сползал по ее щеке. Ее глаза сузились до опасных золотых щелочек. В них читалось обещание медленной и мучительной смерти. Итто понял. Он перешел все мыслимые и немыслимые границы. Его рыцарство обернулось ядерным взрывом позора. – Ой… – он прошепелявил, – прости? Я… я хотел как лучше… госпожа Сара? Сара медленно, с ледяным спокойствием, сняла крем платком. Встала. Положила на стол больше мора, чем стоил чай и пирожные, включая ремонт занавески. Взглянула на Итто. Этот взгляд отнял у него дар речи на неделю вперед. – Урок окончен, Аргатаки. Ты безнадежен, – ее голос был тихим и страшным, – и если ты когда-нибудь назовешь меня «госпожой» или сунешь мне что-то в рот без спроса, я оторву тебе этот «галантный» язык и накормлю им твоего вечно голодного приятеля. Понял? Итто кивнул, притихший и покрытый пятнами стыда ярче, чем крем на лице Сары. Она ушла. Итто доел пирожные в гордом (и горьком) одиночестве, размышляя, почему «вежливость» такая адски сложная штука. Официант молча подсунул ему отдельный счет за занавеску. Где-то за соседним столиком тихо хихикали.

***

Сара провалила важную тактическую проверку. Старый, строгий наставник-тэнгу раскритиковал ее план при всех, назвав «незрелым» и «рискованным без должной проработки тыла». Унижение горело в ее горле, пустота – в груди. Она хотела исчезнуть. Поздний вечер застал ее на пустынной крыше одного из низких складов на окраине города. Она сидела, подтянув колени к подбородку, глядя на теплые огоньки домов внизу. Ее крылья безвольно опущены, как сломанные паруса. Рядом лежал ее посох – символ неудавшегося дня. Она хотела только тишины и темноты. Но тишину нарушили знакомые звуки: тяжелое пыхтение, скрежет по кирпичу, сдержанное ругательство: – Чертова стена! Иди сюда, лестница! – Итто, красный от усилий и пыли, выкарабкался на крышу. Он замер, увидев Сару. Потом осторожно, как по стеклу, подошел и сел рядом, оставляя почти метр дистанции. Он ничего не сказал. Просто залез в свой вечно набитый мешок и достал ДВА огромных, заботливо завернутых в чистую бумагу онгири. Его любимые – с жирным тунцом и обильным майонезом. Он молча протянул один ей. Сара даже не повернула головы. Итто: Сидел тихо. Для него это было величайшим достижением. Он видел ее опущенные плечи, сжатые до белизны костяшками пальцы. Он слышал ее тишину – тяжелую и раненую. Все его обычные слова: «Не парься!», «Они козлы!», «Давай, я им устрою!» – казались пустыми и глупыми. Он помнил ее усталость, ее тяжелый взгляд на тренировках, ее стремление быть лучшей. Он просто сидел. Дышал. И держал онгири. Его онгири. Лучшее, что у него было. Сара: Чувствовала его присутствие. Ожидала дурацкой шутки, неуместного вопроса, совета от того, кто едва план города знает. Но была только тишина. Тяжелое, ровное дыхание Итто. Шелест бумаги. Краем глаза – белый кулек онгири в его протянутой руке. Тот самый. Жирный, с этим противным майонезом, который он обожал, а она терпеть не могла. Глупость этого жеста… Его упорное, молчаливое присутствие… Что-то в ней сжалось. Не злость. Не раздражение. Что-то усталое, колючее и… теплое. Невыносимо теплое. Минута. Две. Тишина звенела, но уже не резала. Сара медленно, очень медленно повернула голову. Не глядя на Итто, взяла онгири. Развернула бумагу. Откусила. Жуя, смотрела на далекие огни. Потом тихо, почти беззвучно, так, что он едва расслышал: – Спасибо… идиот. Итто не повернулся к ней. Но в уголках его рта, в щеках, во всем его существе расплылась такая яркая, такая безудержно счастливая улыбка, что, казалось, могла осветить всю крышу. Он откусил от своего онгири с чувством величайшего триумфа. – Пожалуйста, Сара. Они сидели на крыше, ели жирные онгири (она – медленно и с неохотой, он – с наслаждением), и молчание между ними больше не было неловким или враждебным. Оно было просто… общим. Первая, хрупкая, немотая искра настоящей близости, пробившаяся сквозь плотные слои подросткового хаоса, стыда и непонимания. На крыше, с онгири и синяком под глазом, что-то важное сдвинулось. Навсегда.

***

Прошло еще два года. Шестнадцатилетний Аргатаки Итто был уже не просто долговязым подростком – он стал силой. Высокий, широкоплечий, с крепкими рогами, которые он теперь гордо не украшал картоном, а лишь иногда обматывал бинтами после особенно азартных драк. Его рыжие волосы были вечным вихрем, а алые глаза горели неукротимой энергией. Он был неформальным лидером уже не только своей банды «Аратаки» (Гента стал шире, Синобу – увереннее, Дайсуке – чуть менее угрюмым, а Таро превратился в юркого задиру), но и многих молодых ониханов на улицах Инадзумы. Его харизма была магнитной, а глупость – эпических масштабов. Восемнадцатилетняя Сара Кудзё была теперь не просто ученицей Тэнгу – она была офицером. Строгая форма Комиссии сидела на ней безупречно, подчеркивая подтянутую фигуру и военную выправку. Ее черные крылья, мощные и ухоженные, были символом статуса и силы. Золотистые глаза видели все, но стали еще непроницаемее. Она носила ответственность, как доспехи, а ее репутация «Молнии Кудзё» росла. Но под этим стальным фасадом... что-то шевелилось. Что-то, связанное с беловолосым хаосом по имени Итто.

***

Прошло еще два года. Шестнадцатилетний Аргатаки Итто был уже не просто долговязым подростком – он стал силой. Высокий, широкоплечий, с крепкими рогами, которые он теперь гордо не украшал картоном, а лишь иногда обматывал бинтами после особенно азартных драк. Его белые волосы были вечным вихрем, а алые глаза горели неукротимой энергией. Он был неформальным лидером уже не только своей банды «Аратаки», но и многих молодых ониханов на улицах Инадзумы. Его харизма была магнитной, а глупость – эпических масштабов. Восемнадцатилетняя Сара Кудзё была теперь не просто ученицей Тэнгу – она была офицером. Строгая форма Комиссии сидела на ней безупречно, подчеркивая подтянутую фигуру и военную выправку. Ее черные крылья, мощные и ухоженные, были символом статуса и силы. Золотистые глаза видели все, но стали еще непроницаемее. Она носила ответственность, как доспехи, а ее репутация «Молнии Кудзё» – росла. Но под этим стальным фасадом... что-то шевелилось. Что-то, связанное с они хаосом по имени Итто.

***

Итто, после долгих раздумий (и совета Генты: «Просто дай ей еды, босс! Все любят еду!»), решил сделать ШАГ. Романтический. По-Иттовски.

***

Задний дворик Комиссии Тэнгу, вечер. Сара вышла перевести дух после долгого совещания. Она прислонилась к стене, закрыв глаза, сбрасывая на мгновение маску безупречности. Итто, прятавшийся за углом (плохо), выскочил как ошпаренный. В руках – аккуратная коробочка (заслуга Синобу) с ДВУМЯ онгири внутри. Не жирными с тунцом, а... с вишней? Синобу настаивала: «Это же романтично, Итто-сан!». – С-Сара! – его голос сорвался на визг. Он встал по стойке «смирно», держа коробку как сакральный артефакт, – держи! Это... эээ... мирный подарок! От банды «Аратаки»! В знак... уважения! И... восхищения твоей... эээ... ловкостью с мечом! О-хо-хо! Сара открыла глаза. Взгляд скользнул с коробки на его пылающее лицо. Ни тени удивления, только усталая предсказуемость. – Аргатаки. Ты знаешь, что несанкционированное проникновение на территорию Комиссии карается... – Нет-нет! Я не проникал! Я... ждал! Снаружи! У ворот! Потом... ну, задний двор тоже снаружи, технически! – он сунул коробку ей в руки, не дав договорить, – это онгири! С вишней! Синобу сказала... то есть, я решил! Не жирные! Девушкам... нравится вишня? – он смотрел на нее с таким ожиданием, словно от ее ответа зависела судьба мира. Сара взглянула на коробку. Потом на него. Вздохнула. Глубоко. Так, будто этот вздох вмещал все его прошлые и будущие глупости. – Спасибо, – сказала она сухо, не открывая коробку, – теперь уходи. Прежде чем тебя действительно арестуют за нарушение периметра. Идиот, – она повернулась, чтобы уйти, коробка с онгири в руке казалась нелепым контрастом ее строгому виду. – Подожди! – Итто шагнул вперед, блокируя ей путь (неосознанно), – ты... ты попробуешь? Прямо сейчас? Я хочу знать... понравилось ли? – Его глаза горели искренним, почти детским нетерпением. Сара замерла. Взгляд стал ледяным. – Аргатаки Итто. Отойди. Сейчас же. – Но Сара... – ОТОЙДИ, – голос не повысился, но в нем зазвенела сталь. Ее крылья слегка напряглись, – или я протестирую твою устойчивость к удару током. Последнее предупреждение. Итто отскочил, как от раскаленной плиты. – Ладно, ладно! Ухожу! Но... но онгири... ты попробуешь? Пожалуйста? Сара уже шла прочь. Не оборачиваясь, она бросила: – Возможно. Если не будет мешать работе. Теперь исчезни. Итто стоял, провожая ее взглядом, с дурацкой улыбкой. Она не выбросила коробку! Значит, шанс есть! Охохо!

***

Итто заметил, что Сара иногда разговаривает после службы с молодым тэнгу-офицером, Кирикой. Спокойно, без привычной резкости. Ревность ударила в него, как молния Раидэн. Улица недалеко от штаба Комиссии, сумерки. Сара и Кирика (стройный, серьезный молодой человек с аккуратными серыми крыльями) обсуждают задание. Они стоят под фонарем. Кирика что-то показывает ей на карте. Сара внимательно слушает, кивает. Итто наблюдал из-за угла. Его сердце бешено колотилось не от азарта, а от какой-то новой, жгучей и неприятной боли в груди. «Он ей улыбнулся! Она кивает! Они стоят так... близко!» Разум помутился. Рациональное: – Она обсуждает работу, идиот! – потонуло в волне иррационального гнева: «Он смеет стоять так близко?!» Не думая, Итто выскочил из укрытия. Он не побежал к ним. Он подошел к ближайшему уличному фонарю (почти как тот, под которым стояли они), обнял его железный столб и громко, с вызовом заявил: – Не бойся, фонарь-тян! Я твой рыцарь! Этот... этот другой фонарь! – он ткнул пальцем в сторону Кирики, – он тебе не пара! Ты достойна лучшего! Я защищу тебя от его... его назойливого света! Сара и Кирика резко обернулись. Кирика смотрел на Итто с чистым недоумением. На лице Сары промелькнула целая гамма: шок, дикое раздражение, и... стыд? Горячий, жгучий стыд за него. – Аргатаки... – начала Сара голосом, обещающим расправу. – Я серьезно! – перебил Итто, прижимаясь щекой к холодному металлу фонаря, – ты такая... высокая! Статная! Светишь так ярко! Не то что этот! – Он снова ткнул пальцем в Кирику. Кирика неуверенно убрал руку с карты: – Кудзё-сан? Это... ваш... друг? – Нет! – вырвалось у Сары резче, чем она планировала, – это... местное стихийное бедствие. Простите, Кирика. Игнорируйте, – она схватила Итто за шиворот (как котенка, несмотря на его рост) и потащила прочь от фонаря и ошарашенного коллеги, – ты конченый идиот! – прошипела она ему в ухо, когда они скрылись за углом, – что это было?! – Я... я защищал ее честь! – пробормотал Итто, краснея, но не сдаваясь, – фонарь-тян! От этого... Кирики! Сара зажмурилась. Она чувствовала, как по ее щекам разливается жар. Не от его близости. От невыносимого позора. – Ты защищал фонарь? От офицера Тэнгу? – ее голос дрожал от ярости, – ты знаешь, что меня сейчас вызывали к командиру из-за твоего «рыцарства»?! – Но... но он тебе улыбался! – выпалил Итто, и в его глазах вспыхнула та самая ревнивая боль, – и ты слушала его! Внимательно! Сара замерла. Она посмотрела на него – на его растерянное, пылающее лицо, на искренний огонь в глазах. Ярость вдруг схлынула, оставив после себя странную усталость и... что-то еще. Что-то щемящее. – Он докладывал о задании, Итто, – сказала она тише, – как я докладываю тебе о нарушениях периметра, – она отпустила его шиворот, – иди домой. И больше никогда. Никогда. Не защищай уличные фонари. Особенно от моих коллег. Понял? Итто кивнул, опустив голову. – Понял... – Он пошарил в кармане и вытащил слегка помятый цветок (одуванчик?), – это... для фонарь-тян? Чтобы ей не было грустно? Сара посмотрела на цветок. Потом на него. Вздохнула. Взяла цветок. – Уходи, Аргатаки. Пока я не передумала насчет удара током. Она повернулась и ушла, сжимая в руке жалкий одуванчик. А Итто стоял, чувствуя себя полным дураком, но почему-то... с надеждой. Она взяла цветок!

***

Итто, воодушевленный тем, что Сара взяла цветок (и не выбросила онгири, как он позже узнал от Генты, подглядевшего в окно ее кабинета), решился на Большой Подкат. С речью. Выученной наизусть. Небольшая площадь с фонтаном, вечер. Итто уговорил Сару «обсудить важный вопрос о безопасности района» (ложь, на которую она согласилась с подозрительной легкостью, возможно, из любопытства). Они стоят у воды. Итто нервно теребит края своей жилетки. – Сара, – начал он, голос дрожал, – я... я тут подумал. Мы знаем друг друга... долго. Ты всегда была... ну, ты. Сильной. Умной. Страшной иногда. Ох, нет! Красивой! И... – он запнулся, вспоминая заученные слова, – и я хочу сказать... что ты... как этот фонтан! – Сара подняла бровь, – бурлишь и разбрызгиваешь воду на прохожих? – Нет! – Итто запаниковал, – ты... ты освежающая! И... важная для города! И... красивая, когда свет луны падает на тебя! – он гордо выпалил последнее, считая, что сравнил ее с лунной дорожкой на воде. Сара смотрела на него. Ее лицо было непроницаемым, но в уголках губ дрожал едва заметный смешок. – Аргатаки, – сказала она ровно, – ты сравнил меня с коммунальным сооружением. Это новый рекорд глупости? – Но... но это комплимент! – настаивал Итто, – я хотел сказать, что ты... особенная! Что я... – он глубоко вдохнул, готовясь к главному, – ято я... В этот момент пробегала стайка крикливых детей. Один, не глядя, толкнул Итто. Тот поскользнулся на мокром камне, отчаянно замахал руками и с громким всплеском шлепнулся в фонтан. Сара ахнула – непроизвольно, от неожиданности. Итто вынырнул, отплевываясь, его рыжие волосы прилипли ко лбу, жилетка промокла насквозь. – Я... я хотел сказать, что люблю тебя! – выпалил он из воды, отчаянно и искренне, забыв про все заготовленные речи. Наступила тишина. Шум воды, смех детей где-то вдалеке. Сара стояла на краю фонтана, глядя на него. Ее золотистые глаза были широко раскрыты. На щеках, слабо освещенных фонарем, играл румянец. Она не сказала "идиот". Не сказала ничего. – С... Сара? – пробормотал Итто, замерзая не от воды, а от ее молчания. Она резко отвернулась. – Вылезай. Ты простудишься, дурак. И устроишь эпидемию среди своих ониханов, – голос был резким, но без обычной стали. Почти... сдавленным. Она протянула ему руку. Не глядя. Итто, ошеломленный, схватился за нее. Ее пальцы были теплыми и крепкими. Она вытащила его из фонтана с неожиданной легкостью. – Иди домой, Аргатаки, – сказала она, отводя взгляд, – ты... промок. И твои слова... они тоже промокли. Забудь, – она быстро отпустила его руку, как будто обожглась, – и больше не сравнивай меня с фонтанами. Или фонарями. Она развернулась и почти побежала прочь, ее крылья были плотно прижаты, плечи напряжены. Итто стоял, капая, и смотрел ей вслед. Он сказал, а она не назвала его идиотом. Она... помогла ему вылезти? И ее щеки... они были красными? ОХОХО! Это... это был прогресс! Пусть он и лежал сейчас в фонтане!

***

На окраине Инадзумы орудовала банда мародеров. Сара возглавила операцию по их задержанию. Итто, узнав (от Генты, который узнал от кузена, который мыл полы в Комиссии), что Сара в поле, ринулся «помогать». Кодекс онихана: друг (пусть и не признающийся) в опасности! Сумерки, пыльная площадь на окраине. Хаос боя. Сара, как молния, парила над схваткой, ее «Убийца Драконов» метал искры, отбивая атаки главаря – здоровенного мужика с двуручным мечом. Итто с его бандой вломился в гущу, отвлекая остальных бандитов своей хаотичной яростью – За Сару! О-хо-хо! Итто видел, как главарь, поняв, что проигрывает Саре, сделал подлый выпад – не в нее, а в ее слепую зону, где к ней спиной прижался раненый молодой стражник. Сара, увлеченная атакой, не видела. «НЕТ!» – рев Итто перекрыл шум боя. Он бросился вперед, отталкивая стражника. Вместо него под удар попал он сам. Острая, жгучая боль пронзила бок. Он услышал хруст? Крик Сары? Мир поплыл. Он осел на колени, прижимая руку к горячей, липкой ране. Последнее, что он видел – ярость Сары, обрушившуюся на главаря с силой грозы. Потом темнота. Очнулся он в полутемном помещении – похоже, на посту стражи. Бок горел, голова гудела. И... он услышал голоса. Рядом. Тихо. – ...не должен был лезть! Глупый, безрассудный идиот! – это был голос Сары. Но не привычно резкий, а... дрожащий. Сдавленный, – он мог... он мог... – Кудзё-сан, он спас стражника Кейджи, – ответил спокойный мужской голос (лекарь?), – ранение серьезное, но не смертельное. Повезло. Он крепкий парень. – «Крепкий»? – Сара фыркнула, но это был фырк, полный чего-то влажного, – он... он всегда лезет куда не надо! Своей башкой... рогами... – голос оборвался. Тишина. Потом тихий, едва слышный звук. Как... всхлип? Итто замер. Не веря ушам. Сара? Плачет? Из-за него? Он осторожно приоткрыл один глаз. Сара стояла спиной к нему, у окна. Ее плечи были неестественно прямыми, но слегка подрагивали. Лекарь что-то тихо говорил ей, клал руку на плечо. Она резко дернула плечом, отстраняясь. – Я знаю, – прошептала она так тихо, что Итто едва расслышал, – уходите. Я... я останусь. Надо дождаться, пока он очнется. Чтобы... чтобы сказать ему, какой он идиот. Лично. Лекарь кивнул и вышел. Сара осталась одна. Она не поворачивалась. Просто стояла, глядя в темное окно, ее руки были сжаты в кулаки. Плечи все так же дрожали. Итто не выдержал. Он тихо крякнул. – С... Сара? Она обернулась молниеносно. На ее лице не было слез. Была ее обычная каменная маска. Но глаза... глаза были красноватыми по краям. И в них было что-то дикое, испуганное и... облегченное, когда она увидела, что он смотрит. – Ты... – ее голос сорвался. Она резко прочистила горло, – ты очнулся. Хорошо. Теперь можешь выслушать, какого ты дурака свалял, Аргатаки Итто, – она подошла к койке, ее шаги были резкими, – лесть в бою? Без приказа? Ради чего? Ради геройской смерти?! – Ради тебя, – прошептал Итто, не отрывая взгляда от ее глаз. Он видел там трещины в камне, – он бы ударил в спину... тебе или тому парню. Я не мог... Сара замолчала. Она смотрела на него. Минуту. Две. Каменная маска не дрогнула, но в глазах бушевала буря. Она резко наклонилась, поправила одеяло у его плеча – жест неожиданно нежный. – Ты идиот, – сказала она тихо, почти беззвучно. Ее пальцы на секунду задержались на краю одеяла рядом с его рукой, – самый большой идиот во всей Инадзуме, – она выпрямилась, – теперь спи. И поправляйся. Мне некогда за тобой ухаживать, – она развернулась и пошла к двери. – Сара! – позвал он. Она остановилась, не оборачиваясь. – Ты... ты плакала? – спросил он робко. Она замерла. Потом резко тряхнула плечами. – Не выдумывай, идиот. Это был дождь. На улице, – она вышла, громко хлопнув дверью. Итто лежал, прижимая руку к перевязанному боку. Боль была острой, но где-то внутри горел теплый, яркий огонек. Она плакала. Из-за него. Она солгала про дождь. И она поправила ему одеяло. ОХОХО! Каменная стена дала трещину! И он, Аргатаки Итто, был тому свидетелем! Пусть даже ценой дыры в боку.

***

Два года спустя. Восемнадцатилетний Аргатаки Итто был уже не просто "силой" – он был легендой улиц Инадзумы. Его банда «Аратаки» выросла в уважаемое (в определенных кругах) сообщество ониханов, защищавшее слабых и устраивавшее самые громкие праздники. Его харизма стала магнитом, а физическая мощь – предметом легенд. Но в глазах, по-прежнему горящих алым азартом, появилась новая глубина – осознание чувств, которые он носил к одной-единственной женщине. Чувств, которые он больше не мог (и не хотел) скрывать за дурацкими подкатами. Двадцатилетняя Сара Кудзё носила звание капитана Тэнгу не просто как должность – как вторую кожу. Ее «Молния Кудзё» внушала уважение и страх. Ее решения были точны, ее воля – несгибаема. Но под броней дисциплины и долга теперь жило постоянное, тревожное тепло – воспоминание о его искренности, его ране, его присутствии. Каменная стена дала глубокие трещины, и сквозь них пробивался свет, одновременно пугающий и неотразимый.

***

Фестиваль Инадзумы. Город в огнях и веселье. Итто знает, что Сара редко позволяет себе отдых, но надеется. Улица, вечер. Сара, в гражданском платье (простой крой, темные тона, но подчеркивающее ее стройную фигуру), возвращается с официального приема. Она выглядит уставшей, но позволяет себе замедлить шаг, любуясь фонариками. Итто выходит ей навстречу из толпы. Он не в дурацком костюме, а в своей лучшей жилетке, с тщательно причесанными (насколько возможно) рыжими волосами. – Сара, – его голос был необычно ровным, без привычного «охохо». Он остановился перед ней, блокируя путь (но уважительно), – ты… выглядишь прекрасно. Сара вздрогнула, увидев его. Взгляд – привычно острый, но без раздражения. – Аргатаки. Ты здесь… по делу? – она оглядела его. Отсутствие дурацкой выходки насторожило. – Да. По важному, – он сделал шаг ближе. Запах фестивальной еды смешивался с ее легким, знакомым ароматом – сосна и озон, – я хочу пригласить тебя. На фестиваль. Не как капитана и лидера банды. Как… Сара и Итто. Сара замерла. Ее пальцы непроизвольно сжали край платья. – Итто… – предупреждение в голосе было слабым. – Я знаю, – он перебил мягко, но твердо, – знаю, что ты занята. Знаю про репутацию. Знаю, что я – хаос, а ты – порядок, – он посмотрел ей прямо в глаза. Алые встретились с янтарными, – но я больше не могу притворяться, что просто хочу тебя дразнить или спасать от фонарей. Я хочу провести с тобой время. Настоящее время. Хотя бы час. Молчание. Шум толпы, смех, музыка – все это отступило. Сара видела его серьезность. Видела, как напряжены его плечи, как горят глаза. Эта искренность, лишенная привычного балагана, была опаснее любого подката. Она раскалывала ее броню изнутри. – Я… – она начала, глядя мимо него, на мерцающие фонари, – у меня отчеты… – Они подождут, – настаивал Итто, но без давления, – мир не рухнет за час. Пожалуйста, Сара. Просто… погуляем. Посмотрим на огни. Без драк, без падений в фонтаны. Обещаю. Сара закрыла глаза на мгновение. Внутри бушевал бой: долг против желания, страх против этого навязчивого тепла. Когда она открыла их, в глубине золотистых очей было решение. Трудное. – Час, – сказала она тихо, почти шепотом, – только час. И если кто-то из Комиссии увидит… – Я скажу, что ты арестовала меня за нарушение общественного порядка! – Итто засиял, его серьезность на миг сменилась знакомым восторгом, – охохо! Значит… значит пойдем? Она кивнула, не улыбаясь, но уголки губ дрогнули, – веди, Аргатаки. И не вздумай брать онгири с тунцом. Я терпеть не могу этот запах. Это была их первая настоящая прогулка. Без повязок, без ссор. Просто они. Итто говорил о своей банде, о планах устроить турнир для уличных ребят. Сара, сначала сдержанно, потом чуть свободнее, рассказывала о сложностях тренировки новобранцев. Он ловил ее редкие, почти неуловимые улыбки, когда он рассказывал что-то смешное о Генте. Она чувствовала, как его плечо иногда ненароком касается ее руки, и как от этого прикосновения по спине бегут искры. Каменная стена не рухнула, но ворота приоткрылись.

***

Кирика, теперь лейтенант Тэнгу и протеже влиятельного командира, не оставил надежд. Он видел, как меняется Сара рядом с Итто, и это его злило. Он видел в Итто угрозу ее карьере. Тренировочный зал Комиссии. Сара отрабатывает сложный прием с Кирикой. Он ловок, точен, его серые крылья двигаются в идеальной синхронизации с ее черными. Со стороны это выглядит почти как танец. Итто, пришедший «навестить Генту» (который чистил картошку на кухне Комиссии), застыл в дверях. Удар ревности был острым и горьким. Кирика ловко парировал удар Сары, их запястья соприкоснулись. Он улыбнулся ей – не коллеге, а женщине. – Отлично, Кудзё-сан. Но вы оставили открытой левую сторону. Позвольте… – он сделал шаг ближе, его рука скользнула к ее талии, чтобы поправить стойку. Сара, сосредоточенная, не сразу отстранилась. Итто сжал кулаки. Он смеет трогать ее?! Под видом тренировки! Разум помутнел. Он шагнул вперед. – Эй! Кирика! Ты уверен, что это правильный прием? Может, тебе потренироваться на мне? Я покажу, где тут открытые стороны! – голос гремел, наполненный вызовом. Сара резко отпрыгнула от Кирики, лицо вспыхнуло от гнева и смущения. – Итто! Что ты здесь делаешь?! Это закрытая тренировка! Кирика выпрямился, его улыбка стала холодной. – Аргатаки. Какая неожиданность. Или неожиданность? Капитан Кудзё, разрешите? – он смотрел на Сару, ожидая, что она выгонит Итто. Сара колебалось. Гнев на Итто за вторжение боролся с раздражением на Кирику за его навязчивость. Итто видел это колебание. Видел, как Кирика смотрит на нее – как на трофей. – Он прав, Кирика, – неожиданно сказала Сара, голос ледяной, – ты перешел грань. Я не нуждаюсь в таких… корректировках. А ты, Аргатаки, – она повернулась к нему, – немедленно покинь территорию. Тебя не приглашали. Итто увидел удовлетворение в глазах Кирики. Это было хуже любого удара. – Сара, я… – ВОН! – ее крик прозвучал металлом, – сейчас же! Итто ушел. С чувством жгучей несправедливости и страха, что Кирика использует этот инцидент против нее. Он не ошибся. На следующий день по Комиссии поползли шепотки: «Кудзё слишком мягко относится к тому онихану», «Личные чувства мешают службе», «Кирика видел, как тот грубил ей прямо в зале».

***

В Тэнсюкаку (высший орган управления Тэнгу) поступил анонимный донос о «непрофессиональных связях» капитана Кудзё с лидером уличной группировки. Назначена проверка. Одновременно назревает конфликт – группа консервативных ониханов, недовольных растущим влиянием «Аратаки», грозится устроить бунт в городе. Сара получает приказ: нейтрализовать угрозу бунта, используя любые средства. Итто знает, что его банду подставляют. Кабинет Сары, поздно вечером. Она завалена отчетами и приказами. Лицо осунулось, тени под глазами. В дверь без стука врывается Итто. Его лицо серьезное, в глазах – не гнев, а решимость. – Сара, тебе нужно знать. Этот «бунт» – провокация. Старейшины Кланка хотят свалить «Аратаки», чтобы вернуть контроль над рынками. Они подкупили пару горячих голов, – Сара подняла на него усталый взгляд, – у тебя есть доказательства, Аргатаки? Или это опять твои догадки? – Доказательства есть! – он швырнул на стол потрепанную тетрадь (добыча Синобу, проникшей в дом старейшины), – счета, списки, планы. Они хотят крови, Сара. И хотят, чтобы Тэнгу раздавила нас. Чтобы ты раздавила меня. Сара листала тетрадь. Доказательства были неопровержимы. Но ее лицо не светлело. – Это не меняет приказа, Итто. Угроза бунта – реальна. Я обязана предотвратить хаос. Любыми средствами." Голос был монотонным, лишенным жизни. – Любыми средствами? – Итто подошел к столу вплотную, оперся руками о столешницу, – включая арест моих ребят? Включая стрельбу на улицах? Ради того, чтобы угодить тем, кто написал на тебя донос?! – его голос дрожал от гнева и боли, – я знаю про проверку, Сара. Кирика не скрывает, что это его рук дело. Сара вздрогнула. – Моя репутация… – Черт с ней, с репутацией! – взорвался Итто, – ты думаешь, я не вижу, как они тебя гнобят? Как ты ломаешь себя ради их «порядка»? Ради чего, Сара?! Чтобы стать генералом, который расстреливает невиновных по наводке подлецов?! – Невиновных? Твоя банда… – Моя банда защищает тех, кого Комиссия не замечает! – он выпрямился во весь рост, его тень накрыла ее, – да, мы шумные. Да, мы нарушаем их чопорные правила. Но мы не преступники! И ты это ЗНАЕШЬ! – он наклонился ближе. Их лица были в сантиметрах, –выбери, Сара. Свой долг к их бумажкам… или свой долг к правде. К городу. Ко… – он запнулся, – ко мне. Молчание повисло густым туманом. Давление Тэнсюкаку, карьера, годы дисциплины – все это давило на Сару. Но его глаза, полные веры в нее, в их правду, жгли сильнее. Она видела доказательства подлога. Видела подлость Кирики. Видела искренность Итто. Каменная стена треснула окончательно. Не от удара, а от тяжести правды, которую она так долго игнорировала. Она отодвинула папку с приказом о нейтрализации. Взяла тетрадь с доказательствами. – Ты… идиот, – прошептала она, но в голосе не было гнева. Была усталость и… облегчение? – рисковал жизнью, чтобы достать это? – Для тебя? Всегда, – просто сказал Итто. Сара подняла на него взгляд. В ее золотистых глазах не было льда. Была решимость. И что-то еще… теплое. Опасное. – Тогда будь большим идиотом до конца. Собери своих. И тех «горячих голов». Завтра на рассвете. Площадь у старого святилища. Приведи доказательства. Публично. – А ты? – спросил Итто, затаив дыхание. – Я позабочусь о «любых средствах», – в ее голосе зазвенела знакомая сталь, но теперь это была их сталь. – Включая неожиданное появление высокопоставленных свидетелей из Тэнсюкаку, которых «случайно» пригласит на инспекцию капитан Кудзё. Без предупреждения. Итто понял. Огромная, рыжая улыбка озарила его лицо. – ОХОХО! Понял, капитан! Будет сделано! Она не улыбнулась в ответ. Но когда он повернулся уходить, ее рука невольно потянулась, едва не коснувшись его спины. Она остановила себя. Не сейчас. Послезавтра. Если все получится.

***

План сработал. Разоблачение старейшин Кланка и подлога Кирики (чьи связи с кланкой всплыли) стало сенсацией. Угроза бунта снята. Давление Тэнсюкаку на Сару ослабло – ее действия признали правильными, хотя и нестандартными. Кирика получил выговор и перевод. Итто и его банда получили негласное признание за помощь в поддержании порядка. Закат на крыше старого склада. Их крыша. Итто принес онгири (с лососем, по совету Аяки). Сара сидит, сняв форменный жакет, в простой белой рубашке. Она смотрит на зарево, выглядит измотанной, но спокойной. Итто сидит рядом, осторожно сократив дистанцию. – Мы сделали это, Сара, – сказал Итто тихо, – ты сделала это. Ты была… потрясающей. – Мы сделали, – поправила она, не глядя на него. Голос был усталым, но мягким, – ты рисковал. Снова. – Стоило того, – он откусил онгири, – видеть лицо Кирики, когда его бумажки всплыли… Оххохо! Сара фыркнула. Звук был почти смехом. – Да. Это было… удовлетворительно, – она повернулась к нему. Серьезно, – спасибо, Итто. За… за то, что не дал мне стать тем, кем они хотели меня видеть. Холодным орудием. Итто замер. Ее благодарность, ее взгляд… Он отложил онгири. – Сара… Я… – он искал слова. Все его подкаты казались глупостью, – я всегда буду рядом. Чтобы… чтобы не дать тебе замерзнуть. Если… если ты позволишь. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Ладонь вверх. Предложение. Доверие. Сара смотрела на его руку. Крупную, сильную, с мелкими шрамами. Руку хаоса, который спас ее порядок. Руку идиота, который видел ее сквозь все доспехи. Она медленно подняла свою руку. Не положила в его ладонь. Обвила его пальцы своими. Ее прикосновение было легким, но электризующим. Итто аж перехватило дыхание. – Ты невыносим, Аргатаки Итто, – прошептала она. В ее глазах не было упрека. Был вызов. И море тепла, которое она больше не прятала, – хаотичный, громкий, вечно лезущий куда не надо… – Но твой? – рискнул он, сжимая ее пальцы. Она не ответила словами. Она наклонилась. Быстро, решительно, прежде чем страх или долг успели остановить. Ее губы коснулись его. Легко, неуверенно, как первый луч солнца после грозы. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй – признание. Капитуляция. Прорыв. Итто замер, потом ответил. Нежно. Осторожно. Боясь спугнуть это чудо. Когда они разъединились, он прижал ее руку к своей груди, где бешено стучало сердце. – Охохо… – прошептал он охрипшим голосом, – вот это… это лучше любого банзая. Сара не улыбнулась. Она прижалась лбом к его плечу, пряча пылающие щеки. Ее каменная стена лежала в руинах. И на ее месте начиналось что-то новое. Хрупкое. Страшное. И невероятно прекрасное. Хаос и Порядок нашли свою точку равновесия. В поцелуе на закате.

***

Два года после того поцелуя на крыше. Двадцать лет Итто – это энергия, закованная в мускулы и приправленная все той же детской искренностью (и идиотизмом). Он по-прежнему лидер «Аратаки», но теперь его харизма направлена не только на уличные разборки, но и на завоевание сердца (и терпения) одной конкретной тэнгу. Двадцать два года Сары – это капитан, балансирующий на тонкой грани между железной дисциплиной Комиссии и… ну, Итто. Ее каменная стена теперь – фасад для посторонних. Для него дома – это скорее подвижная мишень для его выходок, за которой она наблюдает с редкой смесью ярости, нежности и стойкого ощущения «что же он выкинет на этот раз?».

***

Предложение «встречаться» от Итто было событием. После особенно удачного (для него) инцидента с поимкой контрабандистов, где они работали вместе (он – мускулами, она – стратегией и молнией), Итто заманил Сару на их крышу. Не с онгири, а с… тренировочной деревянной куклой тэнгу, которую он «позаимствовал». – Смотри, Сара! – он поставил куклу перед ней, – она как ты! Только не такая красивая и не бьет током. Охохо! Сара вздохнула, предчувствуя неладное. – Аргатаки, это казенное имущество. Его нужно вернуть. – Потом верну! – махнул он рукой, – ятут подумал. Мы… мы как эта кукла и я. – Ты хочешь сказать, что я – манекен для битья, а ты – тот, кто ее лупит? – подняла бровь Сара. – Нет! – Итто покраснел, – мы… команда! Мы хорошо работаем вместе! И… и я хочу так работать всегда. Не только на крыше или в драках. Я хочу… – он запнулся, нервно почесал рог, – встречаться. С тобой. Официально. Как парень и девушка. Ты… согласна быть моей… эээ… официальной девушкой-командой? Сара смотрела на него. На его пылающие уши, на искренний, почти панический взгляд. На дурацкую куклу между ними. Уголки ее губ задрожали. – Ты идиот, Аргатаки Итто, – сказала она, но голос звучал… тепло? – предложить встречаться с помощью украденного манекена… Это новый рекорд, – она сделала шаг вперед, отодвинула куклу ногой, – но… да. Согласна. При одном условии: куклу – немедленно вернешь. И больше не воруй казенное имущество для романтики. Итто засиял так, что, казалось, затмил луну. – ОХОХО! Договорились! Теперь ты моя официальная Сара! – он рванулся ее обнять, но споткнулся о куклу и чуть не свалил их обоих с крыши. Романтика по-иттовски.

***

Жить вместе получилось… само собой. После очередной ночевки Итто на ее диване (после драки, где он снова «чуть не погиб, спасая кошку с дерева, которая оказалась демоническим духом 3-го уровня» – его версия), Сара поняла, что: 1. Ее диван пахнет Итто (смесь пота, онгири и чего-то его). 2. Половина ее холодильника занята его любимым тунцом и энергетиками. 3. На ее самом строгом форменном плаще висит его ярко-рыжий шарф («На удачу, Сара! Он как мой огонь с тобой!»). 4. Она не хочет, чтобы этот запах, этот тунец и этот дурацкий шарф исчезали. Она просто бросила ему связку запасных ключей утром, когда он, кряхтя, зашивал порванную в драке жилетку. – Что это? – удивился Итто. – Ключи. От двери, – Сара попивала кофе, глядя в отчет, – если будешь приходить и уходить среди ночи, не вздумай будить соседей. И убери свои тапки с коврика. Они воняют. Итто замер с иголкой в руке. Потом понял. Его лицо расплылось в такой широкой, счастливой улыбке, что иголка выпала. – Оххохо! Значит… значит я могу жить тут?! С тобой?! Официально?! – Ты уже живешь тут, идиот, – фыркнула Сара, но не смогла скрыть легкую улыбку за чашкой, – просто теперь это… легально. И подразумевает уборку ванной раз в неделю. Твою очередь выбирай сам. Так Итто получил свою «маленькую комнату»– бывший кабинет Сары, который она освободила под его нужды. Комната превратилась в святилище: 1. Стены увешаны фотографиями Сары: Сара в форме (серьезная), Сара с мечом (грозная), Сара спящая на диване (редкий кадр, сделанный тайком), Сара, злобно поедающая онгири после тяжелого дня. 2. На полке – «трофеи»: ее сломанный тренировочный клинок (который он «спас» с помойки), пустой пузырек от ее любимого лосьона, перо с ее крыла (найдено на диване). 3. В центре – маленький «алтарь» с самой любимой фотографией (Сара, невольно улыбнувшаяся его шутке, пойманная Гентой).

***

Итто в своей комнате-святилище. Тяжелый день. Его обложили на переговорах старейшины-ониханы. Он достает ту самую любимую фотографию Сары с улыбкой. Вздыхает. Потом, оглянувшись на дверь (тихо, Сара на кухне), подносит фото к лицу... и нежно облизывает по стеклу там, где ее улыбка. – Ммм... моя Сара... – бормочет он увлеченно. – Кхм-кхм. Итто замирает, как в детстве, пойманный на подглядывании у ручья. Медленно оборачивается. В дверном проеме, облокотившись о косяк, стоит Сара. Руки скрещены на груди. На лице – смесь невероятного возмущения, брезгливости и... едва сдерживаемого смеха? Ее золотистые глаза сверкают опасным блеском. – Итто, – голос ее ровный, но каждый слог падает, как гильотина, – я, кажется, тут. В плоти и крови. Мои губы, – она указала пальцем на свои, – вот они. Свободны. И в отличном состоянии, – пауза. Ее взгляд скользнул ниже по фотографии, потом вернулся к его пунцовому лицу. Уголок ее рта дрогнул, – и, если тебе так не терпится что-то... облизать... – она намеренно медленно провела кончиком языка по своей верхней губе, глядя ему прямо в глаза, – у меня есть кое-что намного интереснее фотобумаги. И поближе. Гораздо, – она едва заметно наклонила бедро, намекая взглядом туда. Итто издал звук, средний между вскриком удушенного гуся и кипящим чайником. Фотография выпала у него из рук. Он был краснее своих волос и, кажется, вот-вот лопнет от прилива крови куда-то ниже пояса. – С-Сара! Я... я просто... пыль стер! – выдавил он. – Пыль языком? – она подняла бровь, – инновационный метод. Но неэффективный. Для настоящей очистки... – она сделала шаг в комнату, и Итто отпрянул к стене, – ...лучше использовать руки. Или другие... инструменты. – Она наклонилась, подняла фото, пыль сдула, – ужин через десять. Итто? Дыши, – она вышла, оставив его в эпицентре гормонального урагана и дичайшего смущения. Потом из кухни донесся ее сдержанный, но отчетливый смех.

***

Тренировочные спарринги в зале Комиссии стали их ритуалом. Сегодня Сара в ярости – какой-то чиновник в Тэнсюкаку раскритиковал ее отчет и намекнул на «излишнюю близость с криминальными элементами» (читай: Итто). Она вымещала злость на грушах и теперь – на Итто. Он отбивался, но ее удары были быстрыми, жестокими, точными. Он выдохся, едва стоял на ногах, щит трещал под градом ее ударов. – Хватит... Сара... – простонал он, опуская щит, – я сдаюсь... Сара остановилась, дыхание ровное, лишь легкий румянец на щеках. Глаза горели холодным гневом. – Сдаешься? – ее голос был лезвием, – так просто? Какой же ты тогда защитник? Защитник своих? Защитник меня от этих... бумажных червей?! Она увидела, как его плечи опустились от усталости. И тут в ее глазах мелькнул тот самый опасный, игривый огонек, смешанный с яростью и... чем-то еще. – Ладно, – сказала она, отбрасывая тренировочный меч, – новые правила. Если победишь меня сейчас... – она сделала паузу, подошла так близко, что он почувствовал ее дыхание, – ...то сегодня вечером мы не просто спим. Мы займемся этим. По-настоящему. Без дурацких облизываний фоток, – ее шепот обжег его ухо, – я сама покажу тебе, что стоит... облизывать. Что-то щелкнуло в Итто. Усталость, боль – все испарилось. Глаза, только что потухшие, вспыхнули таким алым огнем, что Сара невольно отступила на шаг. Его лицо стало каменным, сосредоточенным. Не просто желание победить. Желание получить. Получить ее. Он не зарычал. Не закричал. Он просто двинулся. С нечеловеческой скоростью и силой, о которых она и не подозревала. Не для атаки. Для захвата. Он не бил ее щитом. Он подхватил ее на руки, как перышко, поймав в момент ее замешательства. – Победа, – прохрипел он, его дыхание горячо обжигало ее шею. Его глаза пылали в сантиметрах от ее, – моя. Ты – моя. Это – мое. Сара не сопротивлялась. В ее глазах вместо гнева вспыхнуло что-то дикое, ответное, столь же жгучее. – Тогда неси, чемпион. И докажи, что достоин... своего приза, – она обвила его шею руками, притягивая его губы к своим. Спарринг был окончен. Начиналось нечто гораздо более интенсивное. Он понес ее не к выходу из зала, а в сторону ее капитанской раздевалки. Правила были ясны.

***

Семья Сары (строгие, старомодные тэнгу, уважаемые, но далекие) наконец выразила желание встретиться с «тем самым ониханом», о котором ходят легенды (и сплетни). Сара в панике. Неделя инструктажа Итто: «Никаких 'охохо'! Никаких историй про драки! Говори 'да, господин Кудзё', 'нет, госпожа Кудзё'. Оденься ЧИСТО, ОФИЦИАЛЬНО и ЧЕРНОЕ. Как я!» Их квартира. Сара в идеальном, строгом черном брючном костюме, подчеркивающем ее фигуру и статус. Она поправляет последнюю прядь волос у зеркала, нервничая. – Итто! Ты готов? Мы опаздываем! – кричит она в сторону его комнаты. – Готов! Иду! – раздается его голос, полный необычной серьезности. По лестнице спускается... Итто. Но не в костюме. Не в чем-то черном и официальном. Он в платье. Длинном, струящемся, белоснежном платье. С чем-то вроде кружев на рукавах. Выглядит оно на его мощной фигуре... сюрреалистично. Он даже волосы пригладил, пытаясь выглядеть «официально». На лице – ожидание похвалы за исполнение инструкции «оденься ЧИСТО, ОФИЦИАЛЬНО и...». Он явно запомнил «официально» как «очень нарядно», а «ЧЕРНОЕ» потерял где-то после «ЧИСТО». Сара замерла. Ее лицо прошло все стадии: недоверие, шок, ужас, попытку понять, галлюцинация ли это, и, наконец, чистую, беспомощную ярость. – ТЫ... – ее голос сорвался на визг, – ЧТО. ТЫ. НАДЕЛ?! ИТТО! Я СКАЗАЛА «ЧЕРНОЕ»! «ОФИЦИАЛЬНЫЙ КОСТЮМ»! ЭТО... ЭТО ПЛАТЬЕ! БЕЛОЕ ПЛАТЬЕ! ОТКУДА ОНО ВООБЩЕ?! Итто смущенно потрогал кружевной рукав. – Синобу сказала, это самое официальное, что у нее было! Она готовилась к свадьбе подруги! А «черное»... ну, оно же ЧИСТОЕ, да? Белое – самое чистое! И... и ты сказала «что-то черное официальное», я подумал... ну, что-то очень официальное! Оххохо? – его смешок замер под ее ледяным взглядом. Сара схватилась за голову. Казалось, вот-вот ударит молнией прямо в квартире. – Сними. ЭТО. СЕЙЧАС ЖЕ. – сквозь зубы. – Но... но мы опоздаем! – попытался возразить Итто. – ЛУЧШЕ ОПОЗДАТЬ, ЧЕМ ПРИЙТИ ТАМ! – завопила Сара. – МАРШ В КОМНАТУ! ИЩИ НОРМАЛЬНЫЕ ШТАНЫ И РУБАШКУ! ЛЮБЫЕ, КРОМЕ ЭТОГО... ЭТОГО КОШМАРА! Пока Итто переодевался в панике (в свои лучшие черные тренировочные штаны и относительно чистую темно-красную рубашку), Сара стояла, прислонившись лбом к косяку, и тихо материлась. Она представляла лицо своей матери, увидевшей Итто в белом платье. Это был бы конец. Абсолютный. Но потом, сквозь ярость, пробилась мысль: это же его. Самый честный, самый идиотский, самый ее Итто. И она... засмеялась. Тихим, истеричным смехом. Потому что альтернатива – плакать. Встреча прошла... напряженно. Но платья не было. Мать Сары лишь многозначительно посмотрела на его яркую рубашку и сказала: «Оригинально». Сара была готова провалиться сквозь землю. Итто сиял: «Спасибо! Синобу с Хейдзо выбирали!» – Сара пинала его под столом.

***

Поздний вечер. Они наконец дома после адского ужина. Сара вымотана. Итто возбужден и слегка напуган: – Твоя мама как будто видит мне мозг, Сара! Они легли спать. Сара повернулась к нему, ее строгость растаяла в усталости. Она нежно прикоснулась губами к его щеке, потом к уголку губ. – Спокойной ночи, идиот, – прошептала она сонно, – сегодня ты... был почти молодец. Без платья, – и через минуту ее дыхание стало ровным. Итто замер. Прикосновение ее губ... там, почти на его губах... Оно было мимолетным, нежным, непреднамеренно соблазнительным. И для его двадцатилетнего, влюбленного до безумия организма, это был сигнал ядерного запуска. Прилив возбуждения и смущения накрыл его с головой. Сердце колотилось, кровь горела. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить ее, уставившись в потолок. «Она меня поцеловала? Нет, щеку... но почти губы! Оххохо... нет, тихо! Она спит! Но это же... это считается? Она сказала 'спокойной ночи'... но так близко! И 'почти молодец'! Это комплимент? Значит, она не злится? Значит... может... но она спит! Черт, Итто, успокойся! Дыши! Только не вставай... а то... а то встанет ОНО, и она увидит... ОХХОХО НЕТ!» Он провел всю ночь в мучительном бодрствовании, балансируя между восторгом от ее нежного поцелуя, диким возбуждением и паническим страхом, что его тело его выдаст. Рассвет застал его с широко открытыми алыми глазами и глубочайшим пониманием: одна невинная ласка Сары сильнее любого энергетика. И опаснее.

***

Жизнь под одной крышей с Аргатаки Итто была похожа на перманентный фестиваль непредсказуемости с элементами боевых действий. Сара, теперь уже старший капитан Тэнгу (ее карьерный рост, несмотря на Итто, был загадкой вселенского масштаба), выработала систему: бронежилет под домашнюю футболку, запасные предохранители для всего электрооборудования и философское отношение к разрушениям. – Это не дыра в стене, это вентиляция, - как-то сказала она, глядя на новую «дверь» между кухней и гостиной, пробитую рогом Итто в погоне за сбежавшим онгири с тунцом.

***

Сара вызвана на экстренный брифинг к самому Сёгуну. Причина – тревожные данные о подозрительной активности у границ Инадзумы. Важнейшая встреча. Суперсекретно. Высший уровень допуска. Внушительный, почти пустынный зал для совещаний в Тэнсюкаку. За длинным столом из черного дерева: Эи – Сёгун Раидэн, ее взгляд спокоен и всеведущ; Яэ Мико, с ее вечной загадочной полуулыбкой и блокнотом для записей (или сплетен?); пара высших чинов Комиссии. Сара стоит по стойке «смирно», докладывает четко, ее крылья слегка напряжены. Атмосфера – ледяная серьезность. Внезапно – грохот из коридора! Крики стражников: – Стой! Нельзя!, – вопли, – САРАААА! СРОЧНО! – дерь зала с грохотом распахивается. На пороге – Итто. Вид эпический: 1. Волосы всклокочены, как после урагана. 2. На щеке – свежий шрам от когтей (позже выяснится – драка с соседским котом за право пройти по его забору). 3. Одна штанина закатана до колена, обнажая носки с изображением разъяренных оногов. 4. В руке – дымящийся, явно только что выхваченный из печи, перекошенный онгири. Запах тунца и гари заполняет стерильный зал. 5. На шее – болтается белый шнурок, на котором привязан... розовый пластиковый заяц? – САРА! – он орет, не замечая никого, кроме нее, – Я НАШЕЛ! ТОТ СЕКРЕТНЫЙ РЕЦЕПТ ОНГИРИ С ТРЕСКОЙ, О КОТОРОМ ТЫ ГОВОРИЛА! ТЫ ДОЛЖНА ПОПРОБОВАТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС, ПОКА ОН ГОРЯЧИЙ! ОХОХО! – он мчится к ней, протягивая дымящуюся угрозу интерьеру и ноздрям присутствующих. Сара замерла. Весь ее профессиональный лоск, вся выдержка испарились. Лицо сначала побелело, как мрамор Тэнсюкаку, затем налилось таким густым багрянцем, что, казалось, вот-вот лопнет. Ее крылья распушились в диком стрессе, издав легкое потрескивание статического электричества. – ИТТО! – ее крик был похож на удар молнии, заставив задрожать хрустальные подвески люстры, – ТЫ… ТУТ… АРХОНТЫ!!! – Она ткнула дрожащим пальцем сначала в ошарашенную Эи, потом в Яэ, чья полуулыбка стала просто гигантской, – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! Итто наконец заметил остальных. Его взгляд скользнул по Эи, по Яэ, по каменным лицам чиновников. Он замер с онгири в вытянутой руке. На его лице расцвела медленная, тупая, но абсолютно искренняя улыбка. – О! Привет! – весело бросил он в зал, –я просто… ну, забежал на секунду, – он снова посмотрел на Сару, его глаза стали большими и немного жалобными, – я тебя давно не видел. Целых четыре часа! Соскучился. И онгири… он ведь правда классный получился! Попробуй кусочек? – он сунул дымящийся комок ей почти под нос. Тишина в зале была гробовой. Чиновники смотрели в стол, будто надеясь провалиться сквозь него. Яэ Мико прикрыла рот веером, но трясущиеся плечи выдавали беззвучный хохот. Эи склонила голову набок, изучая Итто с непроницаемым, но явно заинтересованным видом. Ее фиолетовые глаза мерцали. – Капитан Кудзё, – раздался спокойный, мелодичный голос Эи, – это… ваш молодой человек? Сара, казалось, готова была испепелить Итто взглядом, а заодно и себя, и весь зал. Она сглотнула ком стыда размером с онгири. – Э-это… Аргатаки Итто, Ваше Превосходительство. Лидер сообщества «Аратаки». Он… – она искала хоть какое-то оправдание, – …принес важные… кулинарные… сведения? – ее голос сорвался на фальцет. – О! Да! – подхватил Итто, явно восприняв это как знак одобрения, – секрет в двойной порции майонеза и щепотке перца чили! Взрывает мозг! «Хотите?» –он гостеприимно протянул онгири в сторону Эи. Яэ Мико не выдержала. Легкий, серебристый смех вырвался из-за веера. – Прекрасный молодой человек, Сара, – сказала Эи, и в ее голосе явно звучала… теплая искорка? – невероятно… энергичный. И преданный, – ее взгляд скользнул по привязанному к шнурку пластиковому зайцу, – надеюсь, мне доведется выпить сакэ на вашей свадьбе. Это должно быть незабываемое зрелище. Яэ Мико тут же опустила веер, ее лисьи глаза сверкнули. – Свадьба? О, да! – воскликнула она с поддельным энтузиазмом, – только, дорогая Сара, не забудь пригласить меня после того, как я сама доберусь до алтаря. А то с тобой… – она многозначительно вздохнула, глядя куда-то в пространство, явно представляя саму Райден, которая уходила от темы, краснела и «уходила» от темы по «важным архотнтским делам», – …это может занять еще пару веков. Сара стояла, мечтая, чтобы молния Раидэн прикончила ее на месте. Итто сиял, восприняв слова Эи как прямое благословение. – Свадьба? ОХОХО! Отличная идея! Сара, слышала? Сам Сёгун за! Мы можем устроить ее прямо… – он огляделся по залу, – …тут! Просторно! А онгири будут основным блюдом! Я сам приготовлю! Триста штук! – ГВАРДИЯ! – взревела наконец Сара, теряя последние остатки самообладания, – НЕМЕДЛЕННО ВЫВЕСТИ ЭТОГО… ЭТОГО ИСТОЧНИК ХАОСА ИЗ ЗДАНИЯ! И ПРОВЕРИТЬ, НЕ УКРАЛ ЛИ ОН ЕЩЕ ЧЕГО-НИБУДЬ, КРОМЕ СВОЕГО РАССУДКА! Стражники, еле сдерживая смех, вежливо, но твердо повели сияющего Итто (он все еще пытался всучить онгири ближайшему гвардейцу) к выходу. На прощание он крикнул: – Я сохраню онгири для тебя, Сара! И подумаю над меню для свадьбы! Ваше Превосходительство, леди Яэ – вы в списке гостей! О-хо-хо-хо!!! Зал снова погрузился в тишину. Сара стояла, опустив голову, ее крылья безвольно поникли. Она чувствовала на себе взгляды: недоуменные – чиновников, потешный – Яэ, и… задумчиво-оценщицкий – Эи. – Капитан Кудзё, – наконец сказала Эи, ее голос был ровным, – ваш доклад был исчерпывающим. Считайте совещание закрытым. И… – в ее глазах мелькнул едва уловимый огонек, – …передайте вашему Аргатаки, что его энтузиазм… освежает. Но впредь – пусть пользуется дверьми. И предупреждает. А теперь – идите. Кажется, ваш… источник хаоса… нуждается в присмотре. И, возможно, в новом шнурке для зайца. Сара вышла, не помня себя от смеси ярости, стыда и странного облегчения. Она нашла Итто у ворот Тэнсюкаку. Он сидел на ступеньках, мирно доедая злополучный онгири, а пластиковый заяц теперь красовался на его голове, привязанный к рогу обрывком того самого белого шнурка. – Ну что, Сара? – спросил он с полным ртом, – как прошло? Архонт оценил онгири? Оххохо? Сара просто схватила его за ухо и потащила домой. Без слов. Некоторые вещи требовали длительного, громкого разбирательства в пределах собственных, укрепленных стен.

***

Итто уверен, что у него появился «заклятый брат» или «тайный соперник». Его имя – Сайто. Он такой же высокий, фиолетововолосый и вечно хмурый, как Итто в плохом настроении. Сайто работает на стройке нового додзё для Тэнгу. Итто видел его пару раз, и его оничья интуиция взбунтовалась. Итто и Горо стоят возле забора стройплощадки. Итто указывает пальцем на Сайто, который грузит тяжелые балки с угрюмым видом. – Видишь его, Горо? – шипит Итто, – это он! Мой Немезида! Фиолетовый Демон! Он везде! Следит за мной! Хочет увести Сару! Или украсть рецепт онгири с тунцом! Ох, нет, только не рецепт! Горо хмуро смотрит на Сайто, потом на Итто. – Босс, он на тебя вообще не похож. Он просто грузчик. Хмурый. – Не похож?! – возмущается Итто, – фиолетовые волосы! Хмурость! Рост! Это явно подделка! Или… или мой потерянный брат-близнец, воспитанный злобными карпами! Он начинает лаять в сторону Сайто: «Гав! Гав-гав! Убирайся, самозванец! Верни мое лицо!» Сайто оборачивается. Видит Итто и Горо, лающих в его сторону. Поднимает одну густую, фиолетовую бровь. Кладет балку. Медленно подходит к забору. – Чего надо, блондинка? – его голос низкий и усталый. – Ага! Признался! – тычет в него пальцем Итто. – Зовешь меня «блодинка»! Значит, знаешь, что я НАСТОЯЩИЙ! А ты – фальшивка! Гав! – Ты… не в порядке? – искренне недоумевает Сайто, глядя на зайца на роге Итто и его боевую стойку. – Он знает про Хину! – вдруг выдает Итто, подскакивая, – я чувствую! Ты же знаешь Хину, да? Тот кукольный призрак, что Горо преследует? Ты на нее похож! Хмуростью! Сайто моргает. Горо моргает. Над стройплощадкой повисает неловкое молчание. – Я… – начинает Сайто, явно пожалев, что подошел. – …знаю Хину. Моя дочь. Ей пять лет. Она любит кукол. И клоунов с рогами как у быка? – он неуверенно кивает на Итто, – ты ей понравишься. Особенно заяц, – он разворачивается и уходит, качая головой, явно решив, что мужик с зайцем на голове – это новый вид строй площадочного безумия. Итто стоит, открыв рот. Горо хмыкает. – Дочь? Клоун? Босс… ты влип. Опять. – Оххохо… – неуверенно смеется Итто, снимая зайца с рога, – ну… хоть не враг? И заяц нравится… Это прогресс? Пойдем, Горо. Надо придумать, как извиниться перед… фиолетовым братом. Может, онгири ему отнести? С тройным чили!

***

Холодная ночь. Итто – природная грелка. Сара мерзнет, но ненавидит признаваться в слабости. Итто знает это и пытается «помочь». Их кровать. Глубокий вечер. Сара спит, свернувшись калачиком на своем краю, натянув одеяло до ушей. Итто, как мамонт, занимает 80% пространства и излучает жар. Он просыпается, чувствуя, что Сара дрожит (едва заметно). Его оничье сердце тает. Итто решает совершить подвиг. Он осторожно, как сапер, поддевает ее край одеяла и пытается накрыть Сару своим, большим и пушистым. Но в темноте он путается. Вместо того чтобы накрыть ее, он резко дергает одеяло НА СЕБЯ, выдергивая его из-под Сары целиком и закутываясь, как кокон. – М-м-м... теплее... – бормочет он во сне, довольный. Сара мгновенно просыпается. Холодный воздух обжигает кожу. Она видит Итто, уютно закутанного в ВСЕ одеяла. Ее терпение, и без того истощенное днем (она чинила дверь, которую он «вентилировал»), лопается. – АРГАТАКИ ИТТО! – ее шепот шипит, как разъяренная кошка, – ОДЕЯЛО! НЕМЕДЛЕННО! Итто не просыпается. Он лишь ворочается, закутываясь еще плотнее. Сара видит красное. Она протягивает руку. Не для нежности. Кончики ее пальцев вспыхивают крошечными, сдерживаемыми молниями. Щелк. Легкий, но очень ощутимый разряд бьет Итто в непокрытую одеялом ногу. – АЙ-ЯЯЯЙ! – Итто вскакивает как ужаленный, запутываясь в одеяле и падая с кровати с оглушительным грохотом, – что?! Кто?! Где враг?! – Враг, – шипит Сара из темноты, отвоевывая одеяло, – это ты. Идиот. Замерзший идиот. Теперь ложись. И не двигайся. Или вторая порция будет сильнее. В самое незащищенное место. Итто послушно залезает обратно, стараясь занимать как можно меньше места. Он дрожит – не от холода, а от страха и осознания своей вины. Сара, укутавшись в одеяло до носа, поворачивается к нему спиной. Но через минуту она невольно прижимается к его все еще горячему боку. Итто замирает, боясь пошевелиться. Он чувствует, как ее дрожь постепенно утихает. На его лице в темноте расцветает глупая, счастливая улыбка. Оно того стоило. Даже электрический ожог на ноге.

***

Родители Сары (строгие, редко звонившие) решили провести "видео-аудиенцию". Сара нервничает. Итто клянется вести себя идеально. Он даже надел рубашку (правда, в горошек, и не первую свежесть). Гостиная. Сара установила камеру ноутбука так, чтобы было видно только ее и нейтральную стену. Итто сидит рядом, скрестив руки, стараясь выглядеть серьезным («Как Сара на совещании!»). Звонок. На экране – чопорные лица мистера и миссис Кудзё. Обмен приветствиями. Сара напряжена, но держится. Итто кивает, бубнит "Добрый вечер, господин Кудзё, госпожа Кудзё". Вроде все хорошо. – Итак, Аргатаки-сан, – начинает отец Сары, его взгляд как сканер, – Сара говорит, вы возглавляете… сообщество ониханов. Чем именно вы занимаетесь? Итто надувает грудь. – Охраняем порядок, господин! Помогаем слабым! Боремся с несправедливостью! И… устраиваем крутые вечеринки! Оххо… – Он ловит предупреждающий взгляд Сары и обрывается. – …то есть, социальные мероприятия. Для сплочения. Да. – Вечеринки? – поднимает бровь мать Сары, – интересно. А это что за… яркое пятно у вас на стене за спиной? Кажется, фотографии? Сара леденеет. Она знает, что там. За Итто. Вне зоны видимости камеры, как она думала. Но уголок ее "алтаря" – а именно, огромная, в раме, фотография Сары, где она злобно грызет онгири, – попал в кадр! Итто оборачивается, следуя ее паническому взгляду. – О! Это моя… эээ… мотивация! – выпаливает он с гордостью, – моя Сара! Красавица, правда? А вот там, – он неосознанно указывает куда-то за кадр, – она спит! Мило, да? А вот где она с мечом! Как богиня! А это… – ИТТО! – прошипела Сара, отчаянно тыкая его локтем в бок, –камера! Но было поздно. Родители видели, как их дочь, капитан Тэнгу, с безумными глазами тычет локтем в бок рыжего великана, который с энтузиазмом описывает ее фотографии. На лице мистера Кудзё – мертвая паника. Миссис Кудзё подносит руку ко рту. – Мило, – сухо говорит отец Сары, – очень… личное пространство. Сара, дорогая, ты выглядишь… уставшей. Мы не будем вас задерживать. Аргатаки-сан… продолжайте… мотивироваться, – связь обрывается. Сара медленно поворачивается к Итто. В ее глазах – тихая ярость ледника перед сходом лавины. – Моя… комната… – она говорит тихо и четко, – сейчас. Или я покажу тебе настоящую мотивацию через боль. Итто понял, что прогресс в отношениях с родителями откатился в минус. Оххохо. Надо было убирать фото, где она с онгири.

***

После недели стресса (Архонты, родители, потерянный рецепт идеальных онгири) Сара решает, что им нужен отдых. Она бронирует номер в тихом, уютном онсэне в горах. Романтика. Релакс. Никакого Итто-хаоса. Мечта. Вечер. Отдельные ванны под открытым небом, разделенные бамбуковой стенкой. Сара погружена по шею в горячую воду, пар окутывает ее. Она закрывает глаза. Блаженство. Слышно, как Итто кряхтит и булькает за перегородкой. – Сарааа? – доносится его голос, – тут такая штука пузырится! И вода жжет! Это нормально? – Это пузырьковая ванна, Итто. И вода горячая. Расслабься, – Сара старается сохранять спокойствие. – Ага! Через минуту: «Сара? А можно нырнуть? Глубоко?» – Не… рекомендую… – сквозь зубы. Раздается громкий плеск и довольное: – Ух ты! Как в океане!, – потом – грохот! Бульк! Кашель! Итто, нырнув с размаху, ударился головой о дно мелкого онсэна и в падеже хлебнул воды. – ИТТО! – Сара вскакивает, забыв про все, кроме того, что ее идиот тонет в метре воды, – ты в порядке?! В этот момент Итто, отчаянно пытаясь встать и откашляться, цепляется за хлипкую бамбуковую перегородку для опоры. Раздается треск. Перегородка падает. Прямо на Сару, сидящую в своей ванне. Они замерли. Сара – по шею в воде, но теперь накрытая решеткой из бамбука, как гигантской крышкой. Итто стоит по колено в своей ванне, капая, с красным пятном на лбу, смотря на нее круглыми глазами. Пар клубится. Тишина, нарушаемая только журчанием воды и его сдавленным: – Ой... Сара медленно поднимает руку. Отодвигает бамбуковую палку от лица. Ее глаза сужены до опасных щелочек. В них нет стыда. Только обещание немедленной и мучительной смерти. – Аргатаки… Итто… – каждый слог – как удар молота, – ты… сломал… онсэн. – Но… но я же не утонул! – пытается оправдаться Итто. – ЗАКРОЙ. РОТ, – Сара медленно поднимается из-под бамбукового завала. Вода стекает по ее разгоряченной коже. Она величественна и ужасна, как богиня гнева, – одевайся. Сейчас же. Мы уезжаем. И если ты скажешь хоть одно «оххохо» до утра, я привяжу тебя к крыше повозки вместо багажа. Путь домой был пройден в гробовом молчании. Итто сидел, съежившись, мокрый и пристыженный, периодически потирая шишку на лбу. Сара смотрела в окно, ее пальцы барабанили по коленке. Но потом, краем глаза, она увидела, как он украдкой улыбается, вспоминая, наверное, ее вид под бамбуковой решеткой. И, сквозь ярость, в ее душе шевельнулось что-то теплое и смешное. Потому что это был их хаос. Их беспорядок. Их жизнь. Оххохо.

***

Итто и Горо стоят нос к носу, как два пса на границе территорий. Итто скалится, Горо рычит. Вдруг Итто щурится. – Эй, Горо... – говорит Итто задумчиво, переставая рычать, – ты случайно не знаешь... Хину? Горо моргает, растерянность сменяет агрессию. – Хину? Кто это? Какая Хина? Итто хмыкает, отступая. – Да так... Одна девчонка. Ты... ну, выражением лица очень на нее похож. Особенно когда злишься. Как кукла злая. Оххохо! – Он поворачивается и уходит, оставляя Горо в полном недоумении, чесать затылок и бормотать: «Хина? Кукла? Что за бред?» Кокоми, грациозная и невозмутимая, наблюдает, как Сара пытается оттащить Итто от драки с невидимым «врагом» (он увидел свое отражение в витрине и решил, что это злобный клон). Сара ловит взгляд Кокоми и вздыхает. – Простите, Божество Вод... Он немного... возбудим. Кокоми смотрит на Итто, который теперь делает выпады перед витриной, крича «Покажись, трус!». Ее вечный легкий полунамек-полуулыбка играет на губах. Сара смотрит на Итто, который только что чуть не снес витрину ударом рога. Она проводит рукой по лицу, но в глазах – не ярость, а привычная, усталость. –А это, – Сара кивает на спокойно наблюдающую за Горо бегающего за Итто с палкой.. во рту, – ваша псина? Кокоми нежно поглаживает рыбку по головке. – Моя. А тот огр, что пытается сразить свое отражение... ваш? Сара смотрит, как Итто, наконец поняв ошибку, смущенно отряхивается перед витриной и орет «Простите хозяина! Я думал, вы злодей!». – Да, – говорит Сара, и в ее голосе звучит что-то очень близкое к нежности, смешанной с отчаянием. – Мой огр. Со всеми вытекающими. Кокоми мягко улыбается. – Как интересно... у каждого свой уникальный... питомец. Приятного дня, капитан. И... удачи с дрессировкой, – она неспеша уходит в сторону, оставляя Сару с ее «огром», который теперь пытается загладить вину, протирая размазанный от его носа след на витрине собственным рукавом. Сара просто берет его за шиворот и тащит домой. Свой хаос. Свой порядок. Свою любовь. Оххохо.