Приказ: выжить

***

      Голова шла кругом. И без того сбитое дыхание не поддавалось контролю — каждый вдох рвался наружу с хрипами, а грудная клетка сжималась, готовая схлопнуться. Ноа трясся как в лихорадке или в истерике. Как сломанная игрушка, у которой отказали тормоза. Руки не слушались. Зубы стучали.       Снег под ботинками предательски хрустел и проминался, а ноги налились свинцом. Он не мог идти. Не хотел. Но кто его спрашивал?       Ноа слабее. Это всегда было так — с детства, с самой школы, с первого удара, с первого упавшего на него взгляда. Слабее, и за это он презирал себя пуще всего. Презирал так яростно, что если бы мог, сожрал бы себя изнутри.       Бестолковый. Бесполезный.       Солдаты Донован были крепче, сильнее, мощнее и суровее. Ноа спотыкался, терял равновесие, но крепкие руки не выпускали и грубо тащили дальше. Он был как мешок с отходами. Как мусор, который спешили доставить туда, где ему самое место. К таким же, как он.       И ему чертовски страшно…       До судорог. До онемевших пальцев. До побледневших губ и резкого жара, несмотря на ледяной воздух. До боли в животе и до подташнивания.       Он боялся, но не хотел этого признавать, только не сейчас. Он видел, как погибли Амир и Кира, распрощавшись с жизнью слишком быстро и коротко, и сам сейчас возможно шёл на ту же участь, без толку пытаясь вырваться.       Внутри всё разрывалось от протеста, от несогласия с этим концом. Это не должно было быть так. Это было неправильно.       Ему ещё рано. Нельзя. Он ничего не успел и не сделал. Не увидел конец апокалипсиса, не знал, что с отрядом, не понимал, что будет после.       Ноа не был согласен умирать от рук человека. Отродье, волк — да кто угодно, но только не так. Однако люди бывают страшнее всяких тварей, и он уже это понял.       Но в эту самую минуту, перед неминуемым концом, он продолжал думать только о Лестере, который остался там, на «Адаме». Думал и винил себя в том, что не успел. Не успел рассказать, не успел уберечь. Не успел сохранить то единственное, которое светлым пятном осело на душе. Не признался в этом. И презирал себя за это ещё сильнее.       Ноа так хотел, чтобы Лестер был жив. И так хотел жить вместе с ним…       — Отвалите! Уберите свои лапы!       Как же, наверное, жалко звучало. Он ведь знал, что никто его не отпустит.       Дыхание снова сбилось. Ком в горле стал сильнее, а голос Донован — мощнее. В нём чувствовалась власть, сила и приказы. Только если приказы генерала не вызывали такой дрожи, то приказы Донован почти разрушали его изнутри.       — Портал пока немного нестабилен. Засунь в него только руку.       Ноа ощущал себя подопытным кроликом, которого схватили за уши и усадили в клетку, готовясь ставить на нём эксперименты. Ещё пара шагов, и он будет у самого края этого жуткого, плывущего портала, похожего на водную гладь. Тот пульсировал холодом и какой-то угнетающей тишиной, которая вот-вот и будет звенеть в ушах так, что захочется сбежать в другой конец планеты, лишь бы избавиться от противного нарастающего писка.       Рука нырнула в неизвестность, и нечто колючее и прохладное лизнуло его ладонь лёгким ветром.       — Отлично! Чувствуешь что-то?       — Да. Кажется…ветер? — неуверенно сказал он.       — Потрясающе.       Люди вокруг столпились ближе, наблюдая за тем, как часть Ноа пропадает в портале. Все следили за этим с особым вниманием и любопытством. Донован продолжила:       — Удивительно… Просунь голову, насколько сможешь. Или нет, лучше влезть наполовину!       По спине побежали липкие мурашки. Костлявая рука Смерти скользнула под одежду, и он содрогнулся.       — Я не думаю, что это хорошая идея.       Голос женщины ударил властным тоном:       — Мой дорогой, боюсь, решать не тебе. Живо лезь.       Ноа не мог. Не хотел. Он не готов был сейчас попрощаться с жизнью. Не так: посреди заснеженного поля, в чужих руках, беспомощный, как щенок.       Мир вокруг сужался. Кто-то подталкивал его в плечо, торопя. Кто-то недовольно цокал.       Стало трудно дышать. Сердце бешено колотилось, как будто пробивало грудную клетку, надеясь убежать вперёд, подальше от портала, от военных, от этого кошмара. В безопасное место. К нему…       — Какого…       Голос одного из солдат неожиданно прорезал вязкий шум в голове Ноа. Он дёрнулся, будто его ударили током, и мысли рассыпались.       Он не сразу понял, что происходит.       Вздрогнул, когда тело одного из военных с глухим треском врезалось в менгир и свалилось, будто мешок с цементом. Второй солдат упал почти сразу следом.       Ноа не успел выдохнуть, как чья-то крепкая, тёплая рука вцепилась в его ладонь и дёрнула с такой силой, что он чуть не упал.       Красный капюшон слетел с головы военного, и знакомая рыжая макушка заставила Ноа споткнуться, но его быстро поставили на ноги и снова потащили за собой.       — Передавигай своими корявыми ногами быстрее!       Этот голос… Он узнал бы его даже в аду. Даже сквозь шум ветра, кровь в ушах и рёв паники. Узнал бы в темноте или посреди жуткой снежной бури.       Хотелось смеяться от неверия, паники и облегчения, но шок затмил каждую эмоцию.       — Лестер?! — вырвалось почти срывающимся криком. — Ты жив?!       — Заткнись и беги! — рявкнул тот, и в этот раз Ноа не оскалился и не заворчал в ответ. Он просто ускорился, крепко держась за тёплую руку, и побежал, чувствуя новый прилив сил.       Лестер вёл его сквозь мрак, лес и страх. В груди зарождалось что-то новое: пульсирующее, дикое, обжигающее. Адреналин, облегчение, и лёгкое головокружение.       Лестер жив. И Лестер спас его…       Ветви хлестали по лицу, снег с веток сыпался за шиворот, ноги тонули в рыхлом насте: Ноа едва успевал ставить одну перед другой. Всё тело ныло, дыхание сбивалось, в ушах гремел пульс, как барабанный бой. Лес был бесконечным и одинаковым, но рука Лестера всё ещё крепко цеплялась за его ладонь, напоминая о том, что он рядом.       Они не говорили, потому что слишком сосредоточились на побеге. Позади слышались крики Донован и военных. Воздух окончательно пропадал, и теперь обоих вёл только страх и желание выжить. Боль в груди становилась ещё сильнее.       Ноа не знал, сколько они бежали. Пять минут? Десять? Для него всё казалось вечностью. Лишь когда силы начали сдавать окончательно, Лестер вдруг резко затормозил, потянув его за собой в какую-то щель между двумя поваленными деревьями, заставив пригнуться. Под снегом оказался знакомый узкий, чёрный, скрытый от глаз проход. Ноа помнил — когда они ещё жили в Роткове, генерал заставил всех подготовиться. Не зря…       Они ввалились внутрь, и Лестер сразу задвинул за собой крышку из брезента и коряг. Тишина обрушилась мгновенно. Никакого гона, никакого портала, только хриплое дыхание и дрожь.       Руки не слушались. Он несколько раз сильно сжал и разжал кулаки, а затем устало снял варежки. Пальцы были ледяными, костяшки побелели. Ноа запустил руки в волосы и потянул пряди назад, пытался вытащить из головы всё дерьмо. Обессиленно сел на землю, чувствуя, как промокает одежда из-за снега. Когда это не помогло, медленно снял очки, протирая запотевшие стёкла рукавом, и прохрипел:       — Ты как тут оказался?.. Ты же был на базе…       — Очнулся и притворился, будто стал одним из подсосников Донован, — устало ответил Лестер и грузно сел рядом с ним, растирая лицо ладонью. — Где все?       — Убежали. — Голос дрожал. Ноа надел очки обратно и стал привыкать к четкому миру. — С ними всё должно быть в порядке. По крайней мере надеюсь, что отродья их не сожрали.       На мгновение наступила тишина. Ни дыхания, ни движений. Лишь липкое ожидание чего-то неизведанного.       — Ты почему тут? — Лестер наконец заговорил, повернув корпус в его сторону. — Почему не с остальными?       — Потому что кто-то должен был спасти их шкуры.       Ответ прозвучал сухо, почти обыденно. Как будто ничего особенного не произошло. Как будто это не подвиг. Но между ними тут же повисло напряжённое молчание.       Ноа рефлекторно сцепил руки вместе. Большой палец дёргался, подковыривая рану на ладони ногтём. Ему не нравилась эта тишина, в ней что-то было не так. Он ждал колкости, привычного фырканья или улыбки с поддразниванием. Но этого не было.       — Скажи честно… ты идиот? — раздалось с хрипом. — А если бы я не успел?!       Голос Лестера сорвался. Он замолчал и резко выдохнул. Руки сжались в кулак, а пальцы побелели от напряжения. Нужно было быть тише.       Ноа замер. Смотрел на Лестера, как на что-то чужое, потому что раньше тот шутил, цокал языком, дразнил, но никогда не переходил на такую открытую панику и злость, когда дело касалось других в отряде.       А теперь взорвался…       — Поверь, я бы тоже не аплодировал себе стоя, — огрызнулся он, но голос дрожал. Потёр лицо. — Если бы все убежали, Донован бы достала каждого. Им нужен был шанс. И я его им дал.       — Это был не шанс. Это была тупая жертва, — прошипел Лестер. — Ты хоть понимаешь, что сделал? Если бы ты погиб, ничего бы не изменилось. Ты бы просто сдох. Думаешь, всем было бы лучше от этого? Думаешь, генерал или другие сказали бы, какой ты молодец? Чёрт возьми, ты знаешь, как я…       Он осёкся и резко отвернулся, будто испугался своих же слишком честных слов.       Ноа молчал. В груди всё съёжилось, и вдруг появилось неприятное чувство, что хочется спрятаться, но было некуда. Словно его отчитывала мать за плохие привычки.       — Они сбежали. Значит, всё я сделал правильно в этот раз.       Лестер обернулся, а взгляд его сузился.       — Что значит «в этот раз»?       Ноа замер. Умолк. Пальцы снова сцепились вместе, а колени сильнее прижались к груди. Очки сползли, но он не поправлял их. Лишь после едва слышно прошептал:       — Нужно было тогда вместе с тобой спуститься на эти чёртовы нижние этажи.       Он не смотрел на Лестера. Просто говорил безразлично, как факт. Но сердцем чувствовал: вина в нём сидела долго, болела и разъедала. А теперь наконец-то вышла наружу.       Краем глаза Ноа всё же заметил, как Лестер застыл. Как перестал даже дышать на секунду.       — Эй… — голос его стал неожиданно растерянным и беспокойным. Лестер сел ближе, прижимаясь плечом к чужому плечу. — Ты что, всё это время винил себя?..       Из звуков слышно только лёгкий скрежет ногтя по ткани рукава. Ноа сам не заметил, как стал теребить его. Как снова и снова находил одну и ту же торчавшую нитку на шве.       — А что мне оставалось? — выдавил он. — Ты ушёл вниз один с моим жалким ножом. Ты остался там, пока я сидел наверху в безопасности.       Он качнул головой. Смех получился сдавленным.       — Я сидел, как идиот, и ждал, когда ты придёшь. Я не обратил внимание на то, что тебя долго не было. А когда понял — стало поздно. Ты уже лежал в своей крови весь бледный. Я…мне так жаль…       — Я не винил тебя. — Лестер говорил и смотрел прямо. В темноте глаза едва различимы, но было слышно — он не лгал.       — А я винил. — Теперь голос Ноа звучал сломанно. — Каждый день. И до сих пор.       — Придурок ты…       Молчание. А после сдавленное:       — Сам не лучше.       Тихий всхлип разрезал разговор напополам. Это был неожиданный срыв, к которому никто не был готов. Ноа с отчаянием снял очки, пряча глаза в ладонь, и шепнул искренне, с болью:       — Я устал всех терять, Лест. Сначала Амир, потом Кира, теперь ты… Я тебя чуть не потерял.       — Эй, — Лестер сел ещё ближе и обнял его за плечо, прижимая к себе. — Тише. Я ведь уже тут. Никуда не пропал. Живой, здоровый. В полном расцвете сил.       Слёзы катились по щекам, падая на куртку и скатываясь вниз. Дыхание было неровным, коротким. Ноа медленно опустил голову ему на плечо.       — Я не знаю, сколько ещё выдержу, — едва слышно сказал он. — Но если ты уйдёшь снова… я точно не справлюсь.       Лестер сжал его сильнее, и искренне мягко ответил:       — Я не уйду. Не в этот раз.       Ноа всё ещё дрожал. Тот, кого он боялся потерять, был рядом. Был реальным. Сидел с ним в этом сыром, холодном укрытии, врываясь в реальность, откуда, казалось, исчез навсегда. И чем дольше они сидели в тишине, тем сильнее Ноа осознавал:       Он любил Лестера. Он чертовски его любил. Не как друга, не как товарища по отряду, не как кого-то, кому доверяешь спину в бою, а глубже. Беззащитнее. Сильнее…       Ноа опустил голову, уткнувшись лбом в сжатые кулаки и еле слышно прошептал:       — Не исчезай снова. Пожалуйста…       Лестер тихо вздохнул. Медленно повернулся к нему всем корпусом и прижал к себе крепче.       — Эй… — голос у него стал мягким, почти неузнаваемым. — Я же сказал: я здесь. Всё уже хорошо.       — Нет. Не хорошо, — выдохнул Ноа, не поднимая глаз. — Ты не понимаешь… Я…       Он осёкся.       Он «что»? Влюблён в парня, который швырял острые фразы и прятал усталость за ехидными усмешками? Что каждую ночь, прежде чем заснуть, он прокручивал в голове момент, когда Лестер его касался? Что его рвало от страха не из-за порталов и отродий, а из-за того, что Лестер может исчезнуть и унести с собой всё, что в нём когда-то оживало?       Ноа его любил. Наивно и глупо, возможно невзаимно, но любил. Просто потому что с Лестером рядом спокойнее. Он слишком сильно въелся ему под кожу, остался там с запахом дешёвого алкоголя и откуда-то взявшейся мяты. И Ноа этот запах до дури обожал.       Он не сказал Лестеру о том, что с его приходом ему захотелось не выживать, а жить. Не сказал, потому что побоялся, что потеряет его ещё раз, и уже окончательно.       Потому что не знал, что будет после признания. Но знал одно: это лишнее. Его чувства лишние…       — Ноа.       Его звал мягкий шёпот, возвращая к себе. Он вытащил Ноа из мыслей, и тот поднял взгляд, не видев Лестера из-за снятых очков, но чувствуя его внимание.       Это ощущение было странным. Усталость, смягчённая внезапным теплом, пробежала по коже и заставила сердце биться чаще. Дыхание перехватило, и в укрытие словно повисло молчание, наполненное невысказанными словами.       Лестер был неподвижным, напряжённым боявшимся шевельнуться и разрушить хрупкий момент. Казалось, он держал в руках что-то очень важное, и собирался сделать первый шаг, после которого невозможно было вернуть что-то назад.       А затем со стремительным рывком сократил расстояние, и его губы мягко, но настойчиво встретились с губами Ноа, будто ища разрешения на этот первый, хрупкий контакт, боясь, что каждая секунда промедления могла разрушить всё, что было между ними.       Ноа замер, не в силах что-либо сделать или сказать. Очки выпали, но чужая рука ловко поймала их. Губы не отстранились от его. Несильно, но умоляюще надавили, просив ответить.       Ещё одна слеза скатилась по щеке, и он закрыл глаза, глубоко вдохнув, позволяя себе наконец отпустить страх и нерешительность. Его тело дрожало, сердце билось безумно, а разум расплывался в тёплом тумане желания и нежности, рассеивая сомнения и неуверенность, когда он стал отвечать.       Почувствовав взаимность и внезапное давление, Лестер превратил поцелуй в более глубокий и горячий. Слегка прикусил нижнюю губу Ноа, и тот вздрогнул, ощутив лёгкую боль и неожиданный прилив волнения, которые пронзали всё тело от головы до кончиков пальцев. Его сердце колотилось так громко, и казалось, что его слышал весь мир.       Руки непроизвольно поднялись выше, касаясь мягких щёк Лестера, ища подтверждение в действительности происходящего. Кожа под пальцами была теплее, чем он мог представить, и в груди разливалось странное сладкое томление и угасающий страх.       Лестер слегка подался вперёд, прижимая Ноа к себе сильнее, боясь потерять эту связь. Его дыхание стало прерывистым, словно он сам был на грани осознания происходящего. Пальцы запутались в тёмных волосах, ласково оттягивая, вызывая мурашки по всему телу.       Всё было слишком странно, слишком неожиданно. Они убегали от военных Донован и её самой буквально пятнадцать минут назад, а теперь прятались и целовались, будто никакой опасности не было.       Но опасность была, и оба знали это. Однако сейчас это мог быть их последний момент. Никто из них не знал, что будет, если Донован найдёт их… если шаги, доносящиеся издалека, окажутся ближе, чем нужно.       Лестер провёл языком по нижней губе Ноа, и тот тихо выдохнул, приоткрывая рот, позволяя ему скользнуть внутрь. Жар приливал к щекам, с каждым касанием по телу словно пробегал электрический ток. А когда поцелуй стал мокрым и более глубоким, оба глухо, сдержанно застонали, как будто даже дыхание могло выдать их укрытие.       Они тянулись друг к другу вслепую и инстинктивно, пытаясь спрятаться в этом коротком мгновении. Их пальцы судорожно сжимали ткань курток. Головы склонялись в разные стороны, чтобы стать ещё ближе. Теплый пар от дыхания растворялся в морозном воздухе, окутывая их невидимым облаком — крошечным миром, в котором не было выстрелов, приказов и страха.       Поцелуй шумно прервался через минуту или чуть больше. Оба тяжело дышали, лбы почти соприкасались. У Ноа дрожали пальцы — не от холода, а от перенапряжения. Он протянул руку к Лестеру, чтобы забрать свои очки, но тот мягко перехватил запястье, убрал его в сторону и ещё раз склонился к губам.       — Подожди… — почти неразборчиво прошептал Ноа, но все следующие протесты были заглушены новым поцелуем.       Очки упали на землю, мягко ударившись о морозный снег. Второй поцелуй был другим — мягким, медленным, и до сахара на зубах ласковым. В нём не было жадности, только бережность. Касания успокаивались, замирали и снова оживали. Мысли вихрем крутились в голове. Нужно было бежать, найти отряд, но никто из них не мог заставить себя оттолкнуть второго. Не сейчас. Не когда реальность казалась такой хрупкой.       Ноа потянулся ближе, вжимаясь в Лестера, как будто тот мог стать стеной между ним и всем остальным. Будто Лестер смог спрятать, спасти, сохранить, и, что было важно, Ноа хотел сделать для него то же самое.       Где-то вдалеке хрустнула ветка.       Они замерли, затаив дыхание. Лбы всё ещё соприкасались. Губы нехотя оторвались друг от друга теперь уже без шума. Глаза в глаза, на пылающие щёки, затем секунда передышка и сосредоточенность.       Рука Лестера медленно скользнула под красную куртку, где скрывался пистолет. Он старался не шуметь. Стало холоднее, и прежнее тепло пропало из воздуха, но осело в душе.       Поцелуй закончился, однако что-то гораздо большее осталось между ними. Они уже не были просто одинокими беглецами, с судьбами которых могли играть другие.       Они были вместе. Опорой и защитой. Никаких слов не нужно было, чтобы это понять — хватало только взгляда.       Лестер протянул Ноа к себе, обнял одной рукой и бесшумно, но бережно поцеловал в лоб, вкладывая в этот жест всё, что не успел сказать словами. Его губы задержались на долю секунды дольше, чем нужно, прежде чем он мягко отстранил его в сторону. Сам тихо подполз к брезенту и корягам, осторожно раздвигая их, заглядывая сквозь щели. Взгляд бегал, считывая окресность: каждый отблеск снега, каждый неестественный изгиб в тени.       Дыхание затаилось, и он прислушался: ни одного постороннего звука. Только ветер, раскачивающий сухие ветки, и где-то далеко с дерева упала горсть снега. Лестер вернулся обратно, проверил пистолет. Снял и снова поставил на предохранитель.       — Всё тихо.       Ноа надел очки и медленно придвинулся ближе. Он всматривался в лицо Лестера сквозь стекло линз, будто хотел запомнить его именно таким: собранным, сосредоточенным, и, что самое главное, живым. Тот встретил его взгляд, и на секунду уголки его губ лукаво приподнялись.       — Хорошо целуешься.       Закатив глаза, он слабо стукнул его локтем в бок и прошептал:       — Заткнись.       Лестер перехватил его ладонь, переплетая пальцы, и склонился ближе, осторожно касаясь губами его щеки, как будто это был последний раз, когда он мог позволить себе нежность. Затем, чуть отстранившись, прошептал:       — Заткнусь-заткнусь. Только слушай внимательно: выживи.       — Чего это ты приказы раздаешь? — хмыкнул Ноа, выгибая бровь, пока его лицо мягко окрашивалось новым румянцем.       Лестер тихо усмехнулся, думая о своём, и ещё раз поцеловал Ноа в щёку.       — Вспомнил просто кое-что. Ну так что…выживешь?       Ноа повернул голову к нему, мягко коснувшись его губ своими. Немного отстсранился и кивнул.       — Выживу. Как и ты.       — Обещание? — улыбнулся Лестер, пока в глазах плескалась нежность.       — Приказ.       Тот тихо фыркнул, потёр лоб о его висок и склонился ближе.       — Генерал нас убьёт.       — Если нас не убьёт Донован раньше, — добавил он с кривой усмешкой.       В этих быстрых взглядах и поцелуях, сквозь страх и оружие, сквозь холод и возможность быть обнаруженными в любой момент, было больше жизни, чем за последние три года.       И, может быть, даже больше надежды, ведь приказ выжить никто не собирался нарушать…