Ты полюбила мою тьму.

Поздний вечер. Вспышки. Воздух звенел от напряжения, тревожного ли? От перенасыщения эмоциями, мнимой победы, громкой музыки, шума толпы. Лайтстики и софиты продолжали мерцать в просторном зале. Голубые, розовые, мятные огни танцевали в воздухе.     Джиюн, сидя на полу в темном коридоре, закрыла руками глаза. Усталость и несколько бессонных ночей давали о себе знать. К ногам противно липли ленточки и остатки конфетти, растрепалась прическа.      Она медленно встала — ноги гудели от слабости, тряслись руки. Скинула все устройства слежения, кольцо от Минхека. Машина уже ждала её у выхода, и времени оставалось всё меньше. Тянуть дальше нельзя.    Луна ехала молча. Понимала. Понимала, что сегодня исчезнут последние остатки человечности. Союн умерла - и умерла давно - но утихла ли внутри неё боль? Да. Вместо неё , казалось бы, жизнерадостную и целеустремленную девушку наполнила злость. Нескончаемая ярость.    Она медленно поднималась по лестнице. Идти было долго и тяжело, а сумка со всем необходимым тянула к земле и без того хрупкое тело.  Дверь противно заскрипела. Он сидел в кресле из дорогой кожи, а на столе - стеклянные бокалы, странная жидкость в хрустальном графине. Виски? Возможно. В воздухе стоял терпкий запах ладана, кедра и … специй?  Джиюн долго смотрела ему в глаза.  — Это ты. Скажи мне в глаза, что это был ты. —  «Я». Что есть «я», Джиюн? Может быть, полноценная личность, внутри которой живут и здравый смысл, и совесть, и мораль? Есть много «меня». Один - холодный, чистый, как самое острое лезвие. Он не имеет чувств, эмоций. Только просчитывает вероятность - и она, Союн, мешала. Мешала империи, которую строил мой отец. Но второй - ждал конца. Ждал, пока ты обо всём узнаешь. А конец неминуем.  По её щекам текли слезы. Горячие, соленые. Она лишь смотрела в его глаза, пыталась что-то разглядеть, возможно? Но был ли в этом смысл, когда уже уготован четкий план. Тот план, что она разрабатывала в тайне от всех, и собиралась закончить со всем одна.  Джиюн вытерла лицо рукавом, размазывая тушь.  — Мне интересна твоя история. Выпьем? Я обо всем позабочусь.  Незаметно вытащив из сумки порошок диазепама, Луна разлила по бокалам янтарную жидкость.  — Я не всегда был монстром, Джиюн. Я не врал тебе - разве что, поначалу. Он поглотил мой разум, поглотил всё живое внутри меня. Ты была проектом, а стала смыслом. Смыслом вдохнуть сегодня ещё раз, смыслом тебе помочь и покончить с этим.  Донхён осушил бокал почти залпом. Тем лучше.  Джиюн молчала, потому что все речи - на десерт. Сейчас была дана возможность слушать.  — Она бы разрушила всё, что я так долго строил. Она не хотела подчиниться. Только доломать. И я доломал её. Мне было всё равно, ведь я дал ей выбор. Она сделала его.  Разум и мысли Донхёна путались, он больше не мог говорить. И молчал до тех пор, пока его  конечности не обмякли, не закрылись глаза.  Луна повалила его на пол, накрыла белой простыней. Она тяжело дышала, пальцы онемели от усилия. Непривычно тяжело тело глухо скользило по полу. Девушка стиснула зубы, но старалась не смотреть. На руках запеклась кровь - её или его? Не важно.  Взгляд упал вниз - бледное лицо, гладкие черные волосы, ресницы дрожали.  «Ещё немного» , - она прошептала себе под нос, как будто подбадривая.  Бетонный пол добавил сложности в это действие. Одежда цеплялась за кромку ступенек и трещины в плитке, но она хвасталась крепче. Каждый метр давался, как битва. Дело за малым - затащить в машину.  Сырой подвал. Окон нет. Каменные стены - в углу какие-то инструменты, остатки жизнедеятельности, пустые бутылки. Источник света - лампочки и лайтстики, что остались с ее выступлений. Она готовилась - насколько это было возможно. — Прости меня. Или не прощай. Это не для тебя - это для меня.  Джиюн стягивает с него запачкавшуюся рубашку, проверяет пульс. Слышится лязг тяжелых цепей. Не без усилий девушка защелкивает железные кандалы на запястьях, затем - на лодыжках. Садится рядом.  Донхён проснулся быстро. Или она потеряла счет времени? Неважно. — Теперь буду говорить я. С этого момента. Сегодня я разрушу жизнь. Твою, мою? Может, обе.  Она знала, что потеряла. Не сестру, себя. Потеряла смысл, надежду. Карьера, этот чертов клуб сломали ее окончательно и бесповоротно.  — Ты посмотришь в глаза тому, что ты сделал. И это будет наивысшей пыткой.  Ты - не он, не оно и не они. Ты - то , что ты сделал из себя, то, что взрастил в себе, и тот , кто убил её. И меня.  Джиюн открыла металлический ящик. Внутри - плоскогубцы, нитки, шило, лезвия, старые инструменты.  Донхён смотрел на неё сквозь полуоткрытые глаза. Он не боялся, он этого желал.  Она опустилась рядом, с нежностью провела рукой по его щеке. Намочила ткань, протерла лоб от пота, смыла пыль от волочения с тела.  Взяла лезвие, провела по ключице - не глубоко.  — Когда ты появился в моей жизни, я доверилась тебе. Среди кучи обязанностей я находила в твоем кабинете отдых. Ты стал моим пристанищем, спасал от бури и урагана в душе. Я помню, как тряслись твои руку, державшие чашку кофе - от болезни. Как ты стал все чаще и чаще приходить ко мне во снах, мелькать тенью на концертах, в коридорах.  Джиюн сделала еще надрез, чуть ниже, около шрама на груди.  Почти шепотом он сказал:  — Каждое твое прикосновение не боль, а благословение. Режь глубже.  По её щекам покатилась дорожка из слёз. Девушка схватила его за волосы, наклонилась  так, что между их губами оставалось пару сантиметров.  — Я хотела, чтобы ты умолял. Чтобы ты ненавидел меня. А ты продолжаешь меня ломать. Джиюн взяла иглу - она не была медицинской. Избавилась от надоедливого сценического костюма. Очертила, словно кистью, на своей груди такой же шрам, как у Донхёна.  — Что ты чувствовал, когда забрал её жизнь? Когда она смотрела в глаза смерти - в твои глаза? — Я чувствую это каждый раз, когда смотрю на тебя. Это одинаковая смерть. С тех самых пор, когда я тебя увидел. Луна опустилась рядом. Слезы стекали по лицу, а задуманный план рушился, как карточный домик.  Девушка делает еще надрезы - теперь уже на руках - запястье, плечи. Рисует, словно художник, замысловатые узоры боли.  Донхён смотрит на нее, не отрываясь. Протягивает руку. В маленькой, слегка освещенной комнате слышится звон цепей.  — Прошу, Джиюн.. Он коснулся её. Аккуратно, боясь навредить, сломать что-то хрупкое. Луна медленно потянулась, ее пальцы скользили по коже, будто пытаясь стереть эти ненужные, израненные оболочки. Донхён тяжело дышал, почувствовав тепло той, что нельзя было находиться рядом.  Их губы , словно два израненных сердца, нашли друг друга - сначала робко, а потом - с неистовой жадностью, как будто два слепца старались запечатлеть тела друг друга навсегда.  Луна оставляла дорожки поцелуев на его теле, на каждой царапине, пытаясь смыть боль своими прикосновениями. Ладони решительно гладили спину, чувствуя, как каждая его мышца расслабляется.  Донхён держал её крепко, боялся отпустить. Они оба знали - это в последний раз.  Тела освободились от остатков одежды. Каждый стон, каждый вдох между ними был пропитан болезненной тоской. Джиюн забралась к нему на колени, ощущая болезненный жар, который прошибал каждую клеточку кожи. Каждое прикосновение - как удар ножа, каждый поцелуй - как слово «люблю» и одновременно «ненавижу». Каждый взгляд - как исповедь и мольба о прощении.  Она жалела. Понимала, что совершает ошибку, идет против совести.  Луна сходила с ума от отчаяния. Она прижалась к нему, её губы дрожали. Тяжесть выбора, который нельзя больше откладывать. Медленно, почти незаметно рука скользнула в карман ее куртки - нащупала холодное лезвие ножа. Донхён смотрел на неё - глаза полны доверия и сожаления, словно говорили « я здесь, я с тобой». Джиюн закрыла глаза, сдерживая рыдания, а в следующий момент одним резким движением пронзила его сердце. Сердце того, кого она полюбила впервые и навсегда. Сердце того, кто убил ее сестру и разрушил жизни.  Он вздрогнул. Его руки сжались, пытаясь также крепко ее держать, но силы покидали тело Донхёна.  Луна смотрела на него безотрывно. Медленно, она приставила уже теплое от крови Донхёна лезвие к своей груди. Время будто совсем застыло в этом маленьком мире, созданным только для них. Она вдавила нож глубоко в себя.  Огненная кровь стала струиться между их переплетенных пальцев. Они лежали так, чувствуя как жизнь покидает два израненных тела. В этом единственном моменте, между тьмой и светом, они нашли друг в друге покой - последний поцелуй, последнее прощание.