Шёл 43-й...

Шёл 43-й. Как сейчас помню, мне только недавно исполнилось 20, а по лицу и не скажешь. Я тогда до старшего лейтенанта дослужился, вот и направили на передовую. Щетина уже не раздражала, грязь по колено, весна всё же, а мы сидим в деревушке, до ныне мне не известной. Тут не было ни души, по состоянию давно заброшена. Скорее всего с той поры как немцы ошиваться стали рядом. Поэтому здесь и развернули свой временный штаб. Тихо и только изредка поскрипывало что-то на улице. То ли крыльцо, на котором стоял наш командир, то ли сама дверь на которую он опирался. Он у нас, кстати, суровый дядька был. Они тут все взрослые почти были, из молодых я да ещё один парень светлый. Он Стрелой представился. Не знаю уж почему его так старшие назвали, вроде как из-за того, что подстрелил одного фрица, который разведчиком был. Он тогда засел с подсушкой, а этот его заметил, да с пол километра почти подстрелил. Сам я с ними с недавних пор иду. Отправили на фронт, как молодого специалиста. Командир сразу не принял. Видно было, что присматривался, но позже свыкся с молодой кровью. А она лишний в таких времена не была. Послышался скрип ставней, что от малейшего дуновения ветра могли вот вот отвалиться. Март не щадил. Обдувал так, будто и вовсе не прошла зима, но жаловаться не приходилось. Просушимся тут, ночь другую переночуем и дальше. Нам был отдан приказ пройти через эти топи прямиком к 49 армии, к Западному фронту, что стояла сейчас под Минском. Нас, взвод, 38 человека. Меня как одного из руководящих поставили сразу. — Ты чего притих, Вячеслав? Задумался о чём-то? — послышался голос с правого боку, хрипловатый, уже старый, но всё ещё сильный, а следом не приятный хиус по спине из-за открытой двери. Я поёжился и перевёл взгляд. Это был дядя Вова. Хороший мужик, прапорщик наш. Не высокий, с усами, которые он каждое утро завивал. С Пскова. Его мать там осталась. Говорил, что она у него одна там. Жениться не успел и детей завести тоже. А она у него старая, немощная, говорил за ней соседи должны приглядывать. Почти каждую неделю ей письма пишет. Я тоже своим, по возможности. Как началась война с Новгорода бежали все, кто мог. До сих пор благодарю бога за то, что моих увезли одними из первых. Сейчас в Кирове, работают на благо родины. А я здесь, защищаю. В семье я старший остался, не считая сестры Леры, в последний раз писала, что на завод устроилась, фотокарточку отправила. Косы свои светлые обрезала, жалко, да что тут поделаешь. А ей все во дворе завидовали. Рассказывает, что мать в последние время всё чаще и чаще начала забывать, что людей, что житье. Лерку уже не всегда признать может. Серёга после меня ушёл на фронт. Куда, Лерка не написала. Вот и остались они в четвёртом. Лера, мать, Лёшка и самая маленькая Лада. Она, наверное, сейчас должна была в шестой класс пойти учиться. Отца убили, ещё в 41-ом. Когда всех отправили сразу в эту страшную и прокажённую войну. Попрощаться так и не удалось мне с ним. И прощения попросить... Надеюсь он меня хотя бы там простил, не в обиде на меня за то, что ушёл без просу, что оставил семью. Я покачал головой. — Ни о чём. — ответил я, но видимо голос меня выдал, так как он дрогнул и послышалась в нём тоска. А может и лицо моё было словно я съел чего-то нехорошего, но он меня раскусил. — Я же вижу, что нет. А ну двигайся. Я нам сахара с сухарями принёс. Завтра почта должна будет прийти, посмотрим что твориться в тылу. — почти весело, слегка ёжась от холода, он прошёл внутрь. Сел рядом, а на стол положил небольшой лоскут ткани, там и хранились пару кусочков сахара да сухари. Я посмотрел на предложение угощение, а есть не хотелось. Кусок в горле застревает. — Не могу, дядь Вова. — говорю я пересохшим языком и взгляд отвожу к окну, где уже постепенно темнело. Мужчина нахмурился, слегка повёл головой. — Вот тебе раз. Ты смотри, потом то не будет. А голод не тётка, пирожка не поднёст. Как сражаться на голодный желудок? — говорил он, словно отец. Я отмахивался. Мне сейчас не об этом думать нужно было. Пятеро разведчиков ушли ещё пару дней назад. Приказ – разведка и указание точек нахождения противника. От них ни слуху ни духу. — Не могу. Пока известий не будет, не буду. — упрямо повторяю я и встаю с нагретого места. Ступаю твёрдыми ногами по половицам, те шумно скрипят. Тут всё только скрипеть и может, черт бы это всё побрал! Прапорщик откидывается назад и недовольно вздыхает. — Да как ты им поможешь? Придут они. Верить нужно в лучшее. А голодным будешь ты и себя загубишь и спасти никого не сможешь. — ворчит он своим сиплым голосом. Конечно беспокоится, но а я что сделать смогу? Даже крошка в горле чувствуется словно скрежет она по нему, от того, что наши ребята сейчас где-то рядом с врагом, одни, возможно погибли, а мы здесь сидим уже дня три и двинуться с места не можем. Я и с командиром ругался, да только бес толку. — У нас ребята как пушечное мясо ушли, получается так?! — кричал я на весь лагерь, пока кто-то бегал туда-сюда. Кто оружие чистил, кто штопал свои портянки. Только все как один в этот момент на нас взгляд свой подняли, кто внутри с нами сидели, а кто снаружи в окошко заглянули. — Тише ты! Нам от сюда не уйти пока не придут известия. — дядя Вова взял кусочек сахара и обмакнул его в чае. Но это даже чаем было сложно назвать. Траву заварили, вот и пьём. Есть какой-то привкус, хоть не голый кипяток. — А если не придут известия? — я знаю ответ, но не могу не спросить. — Наберём других ребят. — прозвучало как приговор, а следом хруст сахара, словно вместо стука молоточка. — Командир сказал, что собираются к нам ещё ребят молодых отправить. На днях вот. — У нас план был выйти от сюда уже на следующей недели, Владимир Сергеевич. Мы должны были на крайний, сегодня встречать ребят, а от них до сих пор тишина. — я корил себя, что не пошёл с ними. Пусть они и были все чуть постарше меня, но для меня они были ребятами, так как все они были простыми солдатами, которые прошли подготовку в полевых условиях. Быстро, главное что бы были. А я приехал с Москвы. Прошёл подготовку там. Да и в Новгороде учился в кадетской школе. Главному учили, что нужно быть справедливым и своих не бросать. — Я говорил командиру, что следует не ждать новых, а сразу набрать от сюда же пару людей. Я бы возглавил и мы бы быстрее их нашли. Тут уже не выдержал и дядя Вова моей истерики и самоуничижения. — Слушай-ка сюда, Вячка. Ты героя из себя строить решил? Приехал тут знаете ли, самый умный. Мы и до тебя тут неделями ждали. Ещё там, под Смородинкой. И ничего, ждали. Выполняли приказы, которые нам приходили и живы. Командиру тоже тяжело. Кому хочется своих людей за зря жизни лишать? Ты тут лейтенант, что с командиром случиться, ты на его место должен встать. Вот тебя и хранит. Ты парень умный, да рисковый. Угомонись и жди! — суровый дядька, сразу отчеканил всё как есть. А мне даже слово вставить не дал. Да и после его слов просто не мог. Сел на прежнее место и голову руками прикрыл. Конечно я понимаю, но всё это так тяжело. — Поешь. — добавил после минутного молчания дядя Вова. На сей раз он не спрашивал, просто поднёс к моим сухим губам сухарь. А мне не оставалось ничего кроме того, что бы взять его в руку и откусить. Сразу тошно стало, но есть нужно. Ведь и правда сил не будет, а мне ещё своих защищать. Маму, Леру, Лешку, Серёгу и Ладушку. Их лица передо мной, как закрою глаза или во сне, присниться как мы все вместе на речку бегали. Лерка смеётся, Ладу рядышком под ручку ведёт, а в корзинках у них булочки, только испечённые и компот. Эти два обалдуя, не разлей вода, идут и песни запевают. А я позади с удочкой и ведром, в отцовских сапогах. А потом открываешь глаза, а вокруг война. Прошло ещё пару дней. Известия всё же пришли. Из пяти человек вернулось двое. Один из них Зарев, тоже хороший разведчик, а по совместительству знахарь местный. Говорит в таких местах хорошо разбирается. Чудак ещё тот. Но после задания я наверное в первые видел его таким понурым и серьёзным. Даже у самого беспечного человека в такие времена не остаётся шуток. Оплакивать было некогда. Разведка принесла кое-какие известия по поводу место нахождения противника. Нужно было действовать. Поэтому наши собирались, сворачивали лагерь. А те ребята, о которых мне сообщил наш командир, всё же приехали. Получилось человек семь. В главного поставили меня, поэтому я их и доучивал уже не в теории, как есть, в суровых условиях фронта. На всё про всё пару дней, а точнее четыре. На третий день, командир позвал меня пройтись по лесу. — Вячеслав, как думаешь, кукушки уже прилетели? — местность была глухой. Пару дней назад тут ещё в тени деревьев лежал снег, а сейчас только грязь и лужи. Сапоги так и тонули в ней. — Мало вероятно, товарищ командир. Обычно они в апреле прилетают. — сразу же ответил я. — А ты прислушайся. Неужели мне мерещиться? — пока мы шагали за пределами штаба я ничего не слышал, был погружен в свои мысли. Скоро выдвигаемся, поэтому я сильно удивился, что командир меня вызвал. Я гадал, о чём он хочет поговорить со мной. Думал по поводу новобранцев. Но нет, речь о них так и не зашла. Я, как и попросил меня командир, остановился и прислушался к окружающему нас лесу. Командир сложил свои обветренные руки за спиной и приподнял голову, устремив взгляд куда-то на верхушки деревьев. Я же в свою очередь только посмотрел на него и даже как-то восхитился им. Хоть мы и часто ругались из-за расхождений во взглядах и тактиках боя, он всегда оставался спокоен, будто удав. Наблюдал и всматривался. Моя молодая кровь в то время такого мне не позволяла сделать, но со временем и работой в разведке ты учишься быть холоднокровным ко всему, что тебя окружает, и только изредка, в такие моменты, как этот, можно будет остановиться и прислушаться к окружающему тебя миру, не для того, чтобы не выслушивать в нём опасность в очередной раз. Сказать честно, я командиру тогда даже не поверил сначала. Ну какие кукушки, когда ещё не везде снег растаял. Но, стоя там минут пять, я наконец-то услышал. Сначала стук дятла, потом и кукушку. Она куковала где-то неподалёку, но её я так и не нашёл взглядом. Высоко сидела. Командир когда увидел, что я наконец-то её услышал, опустил голову с победоносной ухмылкой. — Каждый хочет вернуться на родину быстрее после долгого пребывания на чужбине. Что бы поддержать её и утешить. А может даже и помочь. — проговорил мужчина. Я молча согласился. — Не хочешь спросить её о чём-нибудь? Спроси Вячеслав, а она тебе и ответит. Я недоверчиво приподнял бровь, скептично глянул на него. Но перечить не хотелось, тем более с командиром, который у нас был верующим. Мне не оставалось ничего, кроме того, что бы опять осмотреться и посмотреть туда, где по моему мнению сидела "певунья". — Кукушка, кукушка. Расскажи мне пожалуйста милая, скоро я ли сгину? — На автомате спросил я. Обычно именно это спрашивают у неё, но командир тут же усмехнулся, не скрывая своего веселья над моим вопросом. — Глупый ты вопрос задаёшь, Вячка. Ты же парень у нас смышлёный да и молодой ещё. Задай лучше когда любовь свою встретишь. — А с чего вы взяли, что у меня её нет? — спросил я обидевшись с горяча. У меня её правда ещё не было. Я имею в виду, той, настоящей. Которую люди назвали свой второй половинкой. Ту что делал их полноценными, ради который ты был готов пойти на многое. И раскрыться перед ней намного проще, чем перед своими родными, ведь она от тебя ничего не ждёт. — Ну так ты обычно о таком не говоришь. Вот я и подумал, что либо ты про свою личную жизнь разглагольствовать не любишь, либо её у тебя нету попросту. Решил сразу проверить вторую теорию. — победоносно проговорил капитан, уже ожидая, когда я задам тот вопрос о котором он просит. Раскрыл всё же, бывалый воин, меня. И я даже предполагаю, как. Я со Стрелой сдружился, и мы друг другу многое рассказывали. Про семью я частенько заводил разговор, так как они были для меня отрадой, благодаря которой я мог сбежать в своих мыслях домой, где было хорошо. Без войны и страха. Стрела тогда и спросил, почему я не рассказываю про каких-нибудь девушек. Про сою возлюбленную, она же тоже должна быть моей отрадой. Он то, в отличии от меня, любит помусолить подобные темы. Я только отмахивался и говорил, что времени не было. Вы не подумайте, у меня есть подруга. Но я так и не успел её спросить о своих чувствах. Как только на Новгород напали, связь с ней оборвалась. Страшно это, когда близкий человек теряется, а ты и сделать ничего не можешь. — Не когда о любви думать, товарищ командир. — возразил я тогда. Я так и запомнил, как его лицо сконфузилось в непонятную гримасу. Вроде как разочарования, а с другой стороны он мне посочувствовал. — Дурь не неси. Думать о любви никогда не поздно. Ты, вон, всё время считай о любви говоришь, когда своих вспоминаешь. Любовь, пусть и семейная. А такая любовь, она нас окрыляет на подвиги. Спроси, она тебя не клюнет. Ты молод, тебе же недавно только двадцать исполнилось, вот и задумайся о ком-нибудь. Я тебе как старший младшему говорю, не как командир подчинённому. Я насупился, не доверительно отвёл взгляд, но перечить было не позволено. — Кукушка. Скажи, когда я свою любовь встречу? — я хоть и отнекивался, но тут же прислушался, любопытно. Да и какой молодой парень откажется от такого. Секундная тишина, а потом она всё же закуковала. Раз, два, три... И опять тишина. Три года? Не плохо. Интересно, кем же она будет, эта моя неизвестная любовь? Только помечтать мне не дали. Послышался гул самолета, свист бомбы и крик командира “Ложись”. А после тишина и непросветная тьма. Наврала мне кукушка? Обманула милая. Такая меня участь ждёт, в полной тишине, совсем один? Не хочу. Мне нужно тепло, а тут холодно. Смертельно холодно. Так, что ни ног, ни рук я не чувствую. А тому, кто всю жизнь с оружием прожил не чувствовать собственного тела самый первый страх. Я пытался очнуться. Но четно. Я ничего не видел. А смерившись, стало ещё тяжелее. И я просто начал опять вспоминать своих. Своё утешение. Но сквозь эти воспоминания я будто увидел ещё, что-то ярко огненное. А когда я, как мне показалось, попытался протянуть руку, я почувствовал тепло. Даже не тепло, жар, об который можно было обжечься. Но это было приятнее, нежели та сырость, от которой меня спасал этот огонь. Сначала он был маленьким. Совсем крохотным. Потом он рос и рос. На моих глазах. Вскоре он начал меня обнимать, успокаивать. И мне даже не понадобилось опять вспоминать родных, что бы успокоиться. Я уснул. И даже смерти больше не боялся. А что она мне, когда и тут хорошо стало. Когда я первый раз проснулся обнаружил, что я в госпитале. Надо мной бегали сестры и когда увидели, что мои глаза открылись, тут же облегчённо улыбнулись и что-то говорили. Но я их не слышу из-за гула в ушах и потом скоро опять проваливаюсь в эту темноту, но меня уже там ждёт мой огонёк. — Вячеслав, гулять не хочешь? — спросил меня мой сосед по палате. Я был не против. Поэтому мы, что он, с перемотанной конечностью и на костылях, что я, с перемотанной головой, пошли на свежий воздух. Рассказываю как всё случилось. Тот самолёт оказался вражеским. Наши разведчики, про которых я вёл речь в начале, вышли на развернувшийся в поле небольшой военный лагерь немцев. Там и развернули небольшую взлётную полосу. Техники было много, нам нужно было устроить дивизию. Но мы не успели, нас обнаружили. Самолёт направили на наше уничтожение. Командир прикрыл меня собой, когда на нас сбросили бомбу. Осколки задели его, а мне пробило только голову и задело по мелочи. Хорошо, что наши успели сообщить, тут же направили людей, кого-то смогли спасти. Меня уже второй раз в жизни так что-то спасает, сначала в Новгороде теперь тут. Позже пришли данные, что всё же наши смогли уничтожить лагерь немцев. Я провалялся без сознания почти полторы недели, потом восстановление столько же должно понадобиться. Врачи сказали, что я родился в рубашке. И что капитан мой не промах. Жаль, он погиб сразу на месте. Значит меня поставят на место него в нашу дивизию или новую соберут. А сейчас я ходил на улице, в апреле намного теплее чем в марте. Уже и деревья некоторые распустились. Такой контрастный переход. Вроде вот недавно стоял по колено в грязи, а уже тепло пригрело. Территория госпиталя находилось не далеко с каким-то посёлком. Народу в посёлке много было, но в основном женщины, дети да старики. Туда парой бегали (кто мог) солдаты. На танцы или просто закупаться. Я же туда ходил, чтобы проветриться, так как сидеть в четырёх стенах уже наскучило. Товарищ мой по палате оказался связистом. Попала пуля в ногу при обстреле окопа, в котором он сидел. Пошло заражение как он мне объяснил. Теперь тут сидит. Но с получением костылей, летал лучше ходячих. А я только с перемотанной головой и парой травм на теле. Так и гуляли. Пока в один день товарища своего я не потерял. Видимо всё таки улетел на своих костылях, а мне его искать. Ходил по городку, зашёл во все пивные, а его след простыл. Так бы и ушёл обратно, если бы на одной из улочек не появился мой вусмерть пьяный знакомый, а рядом что-то ярко рыжее идёт. — Товарищь Константинов! Вы же знаете, что вам нельзя такое вытворять?! — голос молодой, звонкий, будто ещё не сформировался. В ответ ему невнятные пьяные ругательства. Я тут же подхожу к ним и предлагаю свою помощь. — Вам помощ не нужна случайно? — я улыбаюсь и смотрю на молодого юношу. Хорошо если будет ему лет 18. В веснушках весь, волосы как у барашка закручиваются, к тому же ещё и рыжие. А глаза голубые и яркие. Даже ночью будто не теряют своей яркости. — Да, пожалуйста, товарищ Вяземский. Я уже терпеть этот запах алкоголя не могу. — говорит он сморщив нос и губы. А я удивляюсь от куда он меня знает. Я его ни разу в своей жизни ещё не видел, мне так кажется. — Вы меня знаете? — спрашиваю его пока подхватываю своего соседа под руки и перекидываю одну его руку себе через плечо. — Конечно. Я вообще то в госпитале работаю. Медбратом.— юноша разминает плечо и с облегчением выдыхает. Будто его долго пытали, а я наконец-то его спас из плена. Я только усмехаюсь подобному. — Не видел, каюсь. А ты не пьёшь, как я понимаю. — Почему не пью, пью. Но не как скотина. — недовольно проговорил он, манерно закатывая свои ярко голубые глазки. До чего смешной. Тощий, сплошные кости да кожа. — Не суди строго. Сейчас тяжёлые деньки. Каждый спасается как может. Не вини его. — хоть я на самом деле сам был готов отчитать своего пьяного соседа за то, что он так себя ведёт и мне приходиться за ним приглядывать, мне почему-то захотелось его защитить. Будто подразнить этого молодого рыжего огонька. — Я всё понимаю, но он сейчас не на поле боя, а на лечении. Ему нельзя столько. Если он так продолжит, ни о каком лечении и речи быть не может. — строго говорил этот молоденький парнишка. — Это ты просто не видел как сейчас на передовой тяжело. Вот и говоришь не ведая. — продолжал я защищать своего соседа. А сам от него ворочу нос, хорошо, что мой новый собеседник шёл с той стороны, где этого колеки нет. Юноша только фыркнул на моё замечание и начал смотреть вперёд. Сейчас я мог разглядеть его черты получше. Рыжий мальчишка, лет 18, может даже и меньше. Худощавый и веснушчатый. Таких редко встретишь. Он был ниже меня, но с мои ростом многие были бы ниже. Нос острый, да и сам весь будто в иголках. Не знаю почему мне так показалось. Но осанку держит, будто вышел из какой-нибудь актёрской семьи, нос слегка задирает. — А тебя как звать? Меня то ты знаешь, а я тебя нет. Не честно. — сморозил я и самому стало моментально неловко. Но парнишка не обратил внимания на мои вульгарные выпады и ответил. — Гияр, не говорите, что странное имя. Мать странная, к ней вопросы. — А чего странное, имя как имя. Вполне себе красивое. У меня знакомые и почуднее имена носят. — я почувствовал как странно начал улыбаться и тут же перевёл взгляд на дорогу, пытаясь вернуть себе прежнее выражения лица. — Ты медбратом значит работаешь? А тебе сколько, на вид только 17 или 18. — решил я всё же уточнить, так как моё разведческое любопытство не давало мне покоя. — Да, медбрат. Это пока. Я ещё до войны учился. Хочу хирургом стать. И мне 20, товарищ Вяземский. — у меня после его слов слегка округлились и полезли на лоб глаза. Одногодка мой получается. А с виду и не скажешь. Я наверное на его фоне тогда вообще тридцатилетним мужиком выгляжу. Особенно вспоминая свою щетину пару дней назад, когда я очнулся. — Хирург, бравое дело. — сильно ли я звучу как повидавший жизнь дед? — тоже своего рода воин. Я щекой почувствовал как парень начал прожигать меня взглядом и мне опять стало неловко. — Я на фронт не пошёл только потому что у меня пока мало опыта. Не думайте, что я струсил. А то вы то лейтенант, я слышал как отзываетесь о тех кто у нас в госпитале отсиживаются. Мне не вы один подобное говорите. — Я так и не говорил. Наоборот я восхищён. А те что сидят у вас на шее, таких давно надо было отправить. — У них, лечение. Пока доктора не позволят не положено. Если они говорят, что у них есть ещё проблемы, значит так оно и есть. Кому на войне колеки нужны? А такие как Константинов, должны понимать, что употребляя столько алкоголя они никак не помогают нам. — я опять усмехнулся. — Ну так, есть и те, что не хотят на войну. Поэтому они вам и придумывают новые болячки. — Гияр только вздохнул сочувственно. — А кто умирать хочет? Я их прекрасно понимаю. Только вот, вы не думайте, товарищ Вяземский, что наши врачи настолько слепы. Если видят, что кто-то уже начинает выдумывать себе болячки, тех сразу отправляют на специальную комиссию, а те уже решают. Нужен ли им тот, кто не готов идти и будет ли с него там толк. Таким быстро управу находят. А дальше разговор зашёл в тупик и шли мы в тишине, только иногда мой сосед балаболил, что-то на пьяном. О своём возможно, пока я тащил его уже почти на горбуше, так как постепенно он всё больше и больше лишался способности передвигать здоровой ногой. А я на парнишку поглядываю. Его кучерявые волосы падали ему на лоб и ему частенько приходилось убирать их за свои выпирающие уши. Чем больше я его разглядываю, тем больше он напоминает мне героев сказок. Какого-нибудь Ивана дурочка. И это не могло не вызвать смех у меня. Теперь в госпитале я его часто видел. Как он бегал туда-сюда помогая врачам. Парой сам принимал новых раненых. Его женщины особенно любили, будто сына своего. А он смущался, кашлял. Правда, красивым его назвать было сложно, хоть и напоминал он девчонку, особенно со спины. Была и другая сторона этой монеты, возможно поэтому он так на солдат некоторых презренно смотрел. Даже я слышал как ему в спину могли что-нибудь нехорошее гаркнуть. А он внимание уже не обращал. Продолжал идти этой своей летящей походкой к другому больному. Мы с ним стали чаще общаться. Я как с ним познакомился, на следующий же день лечащий мой врач пришёл именно с ним. Тот попросился меня осмотреть. Ну я не против. Руки у него оказались холодными, пальцы длинные. Осмотрел мои раны и сказал врачу, что бы меня поддержали ещё дня три. Я конечно кое-как согласился. Мне на поле боя нужно, а не тут пролёживать матрацы. Но этот Гияр весьма упрямым парнишкой оказался, упрямей меня в десятки раз. Общались мы сказать честно странно. Только познакомились, а уже как давние приятели. Он меня подкалывает, а я ему комплимент отвешу. Не знаю, не хотелось мне его обидеть. Я же видел как он старается. Конечно, я тоже порой что-нибудь придумаю, да и в ответ ему скажу. А он посмеётся, будто я детё какое-то и мои шутки для него будто камушки в море пускать, даже кругов не видно. Ещё были разы, что мы выходили гулять. Инициатором был я. И сказать честно, мне это льстило. Так как на других мужчин он строго и с неприятием смотрел, а ко мне он хорошо относился, даже уважительно. Гуляли мы на территории госпиталя. Тут и лесочек небольшой и прудик. Болтали о войне, о том когда она закончится кто чем займётся. Он сказал, что продолжит учиться, что продолжит работать в больнице. А может и свою откроет если деньги будут. После войны госпиталей много понадобится. Я покивал, а сам не придумал, что ему ответить. Я не знал, чем буду заниматься после. Наверное продолжу служить, может не так, но другого я не вижу. Так прошло мои три дня и меня опять отправили на передовую. Из нашей дивизии сделали роту. Человек двести пятьдесят. Из старых лиц был Стрела и Зарев. Дядю Вову я отравил в отпуск к матери его в Псков. О молодом медбрате я порой вспоминал с теплотой, надеясь, что у него всё будет хорошо. Я получил письмо из Кирова, перечитывал весь вечер и кажется всю ночь, не веря тому что написала сестра. Лера ушла медсестрой в какой-то гарнизон, когда собирали опять людей вместе с Ладой, что бы приглядывать за ней. Мать умерла. Захворала как раз тогда, когда в марте на нас напали. Не выдержала лихорадки и скончалась. Лёшка тоже ушёл вслед за Серёгой. Они ей написали, главное живы были. Лерка тогда-то и ушла из дома. Пишет, что эту тишину уже терпеть не может. Взяла деньги накопленные, Ладу в помощники так как отдавать её в приют она не хотела, да и боится последней родной крови лишиться. Вот теперь вместе где-то. Новый адрес она мне рядом указала, куда писать. Так получилось, что теперь дома меня никто не ждёт, все разъехались. До конца войны теперь точно не свидимся. К утру письмо было всё мокрым из-за слёз. Так мы и дожили до конца мая. Я на месте командира. Очередная вылазка. Потерь оказалось много. — Да где все врачи?! Есть хоть кто-нибудь?! Крики и шум. Немцов то положили, да только сами понесли потери. — Расстегните ему рубашку. Мне нужно его послушать. — у меня на руках раненый Стрела, я как зверь над ним, охраняю. Но слыша этот голос меня будто передёргивает и я поспешно выполняю указание сверху. А потом мой взгляд зацепляется за рыжие волосы и голубые глаза. Только на сей раз передо мной стоял широкоплечий красавиц. Всё ещё худенький, но уже не щуплый мальчишка. Он стоял в новой военной форме. – Прибыл из Х. Госпиталя. По приказу генерала Беркутова. — быстро проговорил он и начал выполнять свои обязанности врача. Моя помощь ему не понадобилась. Он быстро расправился с теми кто был ранен. И только к концу дня, когда всё поутихло я смог его нормально поприветствовать. — Гияр? Как ты?... — начал я после того как мы пожали руки. У него они были как и всегда холодными. — Я же говорил, что был пока не готов идти. Сейчас я считаю что готов. Вот и попросил, что бы меня отправили. Мой куратор меня порекомендовал. — видимо это тот врач, что меня лечил. Гиря именно с ним чаще всего ходил. — Ясно... Но ты говорил, что ещё не доучился. — Я отучился 4 года. Я не выучился на хирурга. Но фельдшер из меня тоже не плохой. Буду теперь с вами. — Гияр улыбнулся своей лисьей улыбкой. — Сержант Гияр, получается так? — я вертел в своих руках его документы. — Так точно товарищ старший лейтенант. — и он тут же отдал мне честь. Я улыбнулся, наверно в первые за эти три месяца и так же отдал ему честь. — Рад тебя видеть. — после чего я отдал ему его документы. Теперь мне было спокойнее. Тот огонёк, что когда то меня спасал опять вернулся в ту же ночь. Мне снилось спокойствие и теплота. До конца войны так и продолжалось, рядом с ним. Через время наша рота дошла до того гарнизона где была Лера с Ладой. Я когда их увидел своим глазам не поверил. Думал шутка какая-то. Стояло знойное лето, как тогда, когда я был ещё дома со всеми. И мы как-раз вышли в эти места. 49 армия обосновалась на Днепре, дальше мы должны были прорываться в Белорусские города и освободить их. Там то я и расплакался второй раз обнимая своих родных. Лерка такая взрослая уже, суровая, а всё равно плакала девчачьими слезами. И Ладушка рядышком, цеплялась, я её на руки и крутить. Лёгкая, совсем маленькая, но уже носила белые одежды помогая больным, помогла родине. Мы друг друга долго отпустить не могли. Проговорили всю ночь. Одно дело письма, другое реальные слова и прикосновения. Здесь не только я встретил кого-то разного. Зарев сказал, что встретил свою подругу детства. Вроде как Сашей зовут. Бойкая девушка, смуглая, в отличии от нашей Леры. И была солдатом получше некоторых. Уже имела медали за отвагу. Из двести пятьдесят человек нас стало теперь пятьсот. Каждых направили по своим точкам вдоль Днепра и по лесу. Наконец-то появились надежды на лучшее, именно в 43-й.