Сломанные

Я быстро поднялась в свою комнату, закрыв дверь так тихо, как могла. Закрыла глаза и ощутила холод — не просто из-за воздуха, а какой-то внутренний, острый и больной. Каменная стена за спиной была грубой и колкой, будто весь мир оставил на ней шершавый шрам. Мои плечи покалывали от контакта с этой поверхностью, а в спине разливалась тупая ноющая боль. Я попыталась пошевелиться, но тело отказалось слушаться: ночь напряжения и бесчисленные заклинания сделали своё дело. В самом дальнем углу слабо мерцал оконный проём. В узких солнечных лучах кружилась пыль — словно танцем призраков мелькали маленькие частички, падая на неровные каменные плиты пола. Пол ощущался сырым — наверное, здесь никогда не было ни отопления, ни вентиляции. В уголках стена покрывалась чёрной плесенью, и я ощущала лёгкий запах сырости, смешанный с горьким привкусом старых чар. На старом писаном столе передо мной лежала книга. Её переплёт потрескался, и когда-то бархатистая ткань утратила остатки бархата. Книга была раскрыта на середине, страницы заляпаны чернилами и непонятными пятнами, словно старые записи за две сотни лет. Я знала: каждое слово на этих страницах — последняя надежда спасти этот мир, но сейчас листать её было страшнее, чем оставить лежать. В голове пульсировала только одна фраза, звучавшая раз за разом, как будто сама комната повторяла её: «Всё идёт по плану. Продолжаем.» Я не знала, чей это был план: мой, задуманный еще до плена, или чей-то чужой, теперь обращённый против меня. Мгновение — и мир вокруг сжался в одно изображение: внезапный свист, упавшая свеча, обгоревшая ткань плаща, и холодная рука Снейпа, пожимающая моё запястье. Я отчётливо слышала его приглушённый, ровный голос: — Гермиона Грейнджер, вы слишком далеко зашли.. Этот эксперимент может грозить вам исключением из Хогвартса. Я помню, как взгляд его наполнился стальным блеском — такой же, какой я теперь видела в его глазах, глядя на эту книгу. Тогда я почувствовала мгновенное предсмертное оцепенение: разве можно было подойти так близко к запретным магическим практикам и остаться живой? Как же я тогда ошибалась, как многого тогда еще не знала… Снейп связал меня заклятьями и повёл по длинным коридорам замка. Стены вокруг были вырезаны из серого камня с тонкими прожилками мха. Звуки шагов отдавались эхом, словно несли за собой груз судеб. Я пыталась заговорить, дать объяснения, но на мои слова он отвечал коротко: — Учитесь смирению. Или оно научит вас смирению само. Когда магические оковы захлопнулись вокруг меня, я поняла: это была не просто стычка мнений, а очередная попытка показать, что таким как я не место в настоящей магии. Я вздохнула, и слабый выдох сорвался в глухом эхо. Перед глазами всё ещё мелькали образы тех дней: руны, выжженные на каменном полу; шепот из соседних комнат по подземелью; мерцающий свет факелов. Но сейчас я должна была оставить прошлое и вернуться к настоящему, к этим стенам, к этой книге. Где-то там, за стенами этого помещения, продолжалась жизнь: шаги, вздохи, возможно, кто-то ждал меня, кто-то надеялся, что я не умерла. Джинни? Ты надеешься, так же как я надеюсь, за тебя? Но здесь время текло медленно и тяжело, словно вязкая смола. Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на собственном дыхании — на вдохах, пытающихся стать ровнее, и на выдохах, уносящих хотя бы часть страха. Внизу хлопнула дверь. Звук разнёсся по дому, будто ударил по костям. Кто-то ушёл. Или вернулся. Я напряглась, прислушалась. Потом — снова тишина. Ещё какое-то время спустя я услышала шаги на лестнице. Медленные, но уверенные. Доски скрипели одна за другой. Дверь открылась. На пороге стоял Драко. Его лицо было напряжённым, волосы чуть растрёпаны, взгляд — настороженный. Он вошёл, закрыл за собой дверь и посмотрел на меня так, будто искал следы… чего? Безумия? — Вас не было несколько недель, где вы черт возьми были? — спросила я тихо, но каждое слово прозвенело, как удар по металлу. Драко отвёл глаза. Его голос был сухим, почти официальным: — На задании. Он ничего не хотел рассказывать. Я почувствовала раздражение от его молчания. — Может тогда хотя бы объяснишь, — я сделала шаг ближе, не отводя взгляда. — Что имел в виду Снейп? Когда сказал: «Всё идёт по плану». Какой план? Драко вскинул голову. Его глаза сверкнули, и он ответил слишком быстро, слишком резко: — Не надоело ещё как крысе вечно совать свой нос, не в свои дела? Он наклонился ко мне, чтобы быть на одном уровне с моими глазами, я инстинктивно сделала шаг назад. — Он говорил о деле Лорда. Не о тебе. Я молчала, вглядываясь в него. Он будто поставил между нами стену. Слова — отрезанные, чужие. И всё же я видела, как дрогнула его челюсть, как пальцы сжались в кулак. Слишком резко. Слишком защитно. Он врёт. Или что-то скрывает? — Грейнджер, ты сходишь с ума. Твои идеи безумны. — наконец произнёс он, его голос стал резким и Малфой снова распрямился в свой рост. — Всё это… — он махнул рукой на заваленный стол, на руны, выжженные на полу, — это чистое самоубийство. Я прищурилась. — Зато это имеет хоть какой-то смысл. В отличие от вашего вечного «служения». — Нашего «служения»? Еще недавно оно было и твоим тоже. — вспыхнул он. — Ты хоть понимаешь, что даже самый опытный маг сгорит заживо от одной четвертой силы Волан-Де-Морта, а ты ещё и глубоко уверена, что сможешь забрать её всю, и спасёшь всех своим героизмом. Гриффиндор у вас в мозгах что ли? — А ты предлагаешь что? — я резко развернулась, почти в упор глядя на него. — Ждать, пока Лорд уничтожит всё и всех? Пока ты будешь бегать за ним, выполняя приказы, словно верный пес? Драко побледнел, глаза его сверкнули. — Лучше быть «псом», как ты выразилась, и придумать действительно стоящий план, чем играть в святую и кончить в первую же встречу. — Мы пытались! Много лет! Но он умнее, хитрее, изворотливее! — По крайней мере, мы до сих пор живы! — рявкнул он. — А ты… ты вся в этих своих идеях. Тебя поглотила эта книга, и ты даже не замечаешь, как она делает это, тёмная магия всегда берет, что-то взамен! Ты станешь таким же чудовищем как Реддл. Я почувствовала, как внутри всё обожгло. — Лучше стать чудовищем ради цели, чем прожить жалкую жизнь в его тени! На миг повисла тишина. Мы оба дышали часто, слишком близко друг к другу. Его пальцы подрагивали, будто он хотел что-то сказать мягче, но вместо этого он отступил на шаг. Он развернулся, будто хотел уйти, но остановился, слова вырвались сами: — Ты упрямая, чёрт тебя побери! Упрямая до безумия! Но твоё упрямство — это петля на собственной шее. — Отлично, — прошептала я почти холодным смехом. — Тогда смотри внимательно, когда она затянется. Чтобы потом рассказать, за что я погибла! Он резко развернулся к двери, рука вцепилась в ручку. Но не толкнул её. На мгновение он обернулся — злость в глазах смешалась с чем-то другим, будто слабостью. — Ты понятия не имеешь, как безумно это выглядит... — тихо, но жёстко. — Но, чёрт возьми, Грейнджер... я не хочу, чтобы ты умерла. На секунду мне не хватило воздуха. Эти слова звучали слишком... настоящими. Я могла бы поверить. Но вместо этого отравила пространство ядом: — Правда? Беспокоишься обо мне? А может, думаешь, как всё это скажется на твоей жене? И на маленьком наследнике, которого тебе так мечтается завести? Словно удар по лицу. Драко застыл, пальцы на ручке побелели, глаза сверкнули почти бешено. — Не смей! — прорычал он, и голос его дрогнул от боли. — Даже не вздумай говорить об этом. — Почему нет? — я сделала ещё шаг, почти касаясь его плеча. — Это твой выбор, твоя клетка, твоя «верность». Признайся хотя бы себе — тебе нравится цепь на шее. На миг он выглядел так, будто сдастся или крикнет что-то другое, но лицо каменное снова захлопнулось. Разворот, рывок — и дверь с грохотом ударила о косяк, дрожь разлетелась по комнате. Я опустилась на стул, но сразу вскочила, прошлась вдоль стены, снова села. Казалось, энергия нашей ссоры всё ещё кружила в воздухе, не давая отдышаться. Пламя в камине трещало размеренно, ровно — будто мир пытался убедить меня, что всё в порядке. Но я знала: ничего не в порядке. И всё же позволила себе несколько долгих вдохов, несколько минут тишины, чтобы заглушить внутренний шум. Я закрыла глаза и прислушалась к звукам комнаты. Скрип дерева, равномерное потрескивание огня и редкий шум ветра за окном снова придали этому месту почти бытовое дыхание. Камень под ладонью вдруг показался не колючим, а просто прохладным; я позволила себе провести пальцами по шероховатым линиям, словно проверяя реальность. Всё вокруг потеряло резкость, как если бы мир на миг позволил выбрать — думать о завтрашнем бое или просто смотреть на танец огня в камине, на то, как в языках пламени складываются и распадаются причудливые узоры. Лицо горит, нужно освежиться. Я вхожу в ванную, и воздух сразу становится чужим — тяжелым, колючим, тягучим до тошноты. Он липнет к коже, затягивает в себя, как вязкая болотная вода. Я больше не иду — я тащу себя сквозь это густое дыхание стен, будто сквозь невидимую слизь, которая присасывается и жрёт остатки сил. Кажется, я не двигаюсь вовсе, а просто тону, медленно и беззвучно, в чём-то липком, мерзком. Я смотрю в зеркало — и оно возвращает мне не взгляд, а пустоту. Два мёртвых угла, там нечему светиться. Когда это произошло? Когда я перестала быть собой? Лицо — не моё, и не чужое, а просто обломок. Скулы торчат, как острые кости. Губы мёртвые, тело серое. В отражении нет живого — одна оболочка, в которой давно ничего не обитает. Я тянусь к поверхности, и мне кажется — она дышит быстрее, чем я. Стекло послушно копирует все движения, но в этом нет утешения — наоборот, я чувствую, что оно сильнее меня, что оно реальнее. И мне страшно, потому что зеркало должно быть мёртвым. А я всё чаще думаю: если из нас двоих кто-то пустышка, то это я. Из груди начинает подниматься шум. Не звук — расползающееся бешеное дрожание, уродливый вой без слов, без смысла, как будто сама пустота рвётся наружу. Он расширяет виски изнутри, ломает дыхание, делает шаги невозможными. Я хочу закричать, но уже не умею. Я хочу плакать, но глаза выжжены пустотой. Всё, что у меня остаётся — это давящий гул, и рука, которая поднимается сама. Резкий звон разрывает воздух. Зеркало брызжет на плитку острыми кусками, как звёздная пыль, но слишком холодная, слишком мёртвая, чтобы быть светом. И в каждом осколке — моё лицо. Только они все переломаны, перекошены, мертвеют еще быстрее, чем я. Их сотни, и каждое смеётся надо мной отсутствием настоящего. Если они — не я, то существую ли ещё вообще? Я опускаюсь вниз. Осколки входят в кожу колен, но боли нет — только странное ощущение. Пальцы находят острый кусок — гладкий, блестящий, прекрасный в своей жестокости. Его соблазн слишком прост. Я подношу его к ладони, и когда он вскрывает кожу, кровь выступает тонкой, ленивой дорожкой, и только тогда я вижу, что могу оставить хоть какой-то след. Красный, тёплый, живой. След, который доказывает: я ещё не совсем призрак. Свободной рукой я подняла край футболки. Стекло вновь касается меня, и красные полосы рождаются одна за другой, кривые, нерешительные, а потом более смелые. Я смотрю, как на коже расцветает безмолвный сад, и вдруг понимаю — это всё, что у меня осталось. Эти разрезы холоднее слов, честнее слёз, отчётливее дыхания. Я сползаю к стене. Воздуха всё меньше, вдохи рвутся, превращаются в короткие толчки. Мир вокруг дробится, исчезает цельность. Зеркало разбилось — и я вместе с ним. Целого больше не существует. Ни здесь. Ни во мне. Усталость прилипла к телу, тяжёлая, но какая-то добрая — как после долгого пути, когда наконец можно присесть. Когда я вернулась в комнату, книга оставалась на столе, но её страницы теперь не давили на грудь невидимым грузом. Я решила ненадолго закрыть её и положить ладонь поверх переплёта: пусть и она замолчит на время. Я перенесла взгляд к окну, где за стеклом медленно менялся день на вечер. Далекие звёзды тускло мерцали, будто забыв про свои сверкающие обязанности в этом мире. Мне вспомнились другие времена — тихие вечера в Хогвартсе, когда всё казалось проще, и ещё можно было смеяться без страха, думать о друзьях и не ощущать постоянной тяжести на сердце и с этим умиротворением на сердце я наконец-то уснула.