Красный коридор, ржавая пила

На второй час вечеринки половина студентов едва-едва может вспомнить собственное имя. Непьющие здесь стачивают косяк за косяком, а некурящие — пьют. Как правило, сторонники здорового образа жизни ночь воскресенья посвящают сну, а не веселью. Брэдли это на руку. В последнее время его в принципе мало куда приглашают, и в толпе невозможно заметить без желания. Можно призраком пройтись мимо парочек и толкаться, пока локти не онемеют. Можно безнаказанно наступить кому-то на ногу. Можно подслушать что-то сокровенное. Можно выпить столько, сколько влезет. В него, правда, уже не влезает. И отнюдь не алкоголя. Не только алкоголя. Всего на свете: громкой музыки, полутемноты, танцев. И того, что он не может свалить куда подальше как можно скорее. Потому что к фигуре Макса прикованы взгляды всех, кто в состоянии уйти отсюда самостоятельно, и это — их общая проблема. Гуф двигается расслабленно, красная футболка задирается вверх. Полоску кожи видно из любого угла зала. В прошлом месяце он сделал новый пирсинг прямо на пояснице, и никому не понятно, на какой части тела он захочет остановиться однажды. Никто и не останавливает. За вечер к нему подошли как минимум дважды. Брэдли уверен, что в кармане джинс у него лежат как минимум три новых телефонных номера. Этот Макс, весёлый и раскованный, всем нравится. Безразмерной одеждой, за которой нельзя разобрать тип фигуры (чертова загадочность). Тяжелым металлом. Бывалой славой. Или, может, чем-то ещё. Черт знает, какие мысли к ним приходят в пустые головы при взгляде на Макса. Вот Брэдли — знает. Мало четких линий. Как скетч, намалеванный карандашом и сто раз стертый. Как пятнадцать кадров, прокрученных со скоростью света, лишь бы не было заметно при просмотре тех штрихов, на которых строилась основа. Чисто в сравнении. Никакого нарциссизма. Сам Брэдли — острые скулы и выглаженные воротники. Ровная линия зубов и кожа без погрешностей. Но если подумать (насколько можно, будучи под градусом). На вкус Брэдли… На вкус Брэдли, остро заточенный нож в перспективе более гуманен. Нет сомнений в том, что удар будет корректен. Внутреннее кровотечение. Быстрый исход при правильно поставленном замахе. Чисто в сравнении. Макс — заржавевшая пила с погнутыми зубчиками. Буквально. С двумя выступающими зубами и небольшой расщелиной между ними. Если такой пилить каждую конечность, смерть будет долгой и кровавой. Но если повезет, можно умереть от болевого шока раньше. Это «если повезет». Только удача Брэдли при столкновении с Гуфом ему, как правило, изменяет. Как и он себе. * Музыка заглушается плотно запертой дверью. Брэдли отталкивают прямо к ней и за бедро тянут ногу вверх. Он сдерживается от облегченного «наконец-то», чтобы сохранить толику высокомерия. Как ни странно, это Гуфу нравится. Вытянуть его из круга фанатов удалось лишь в туалете. Брэдли не уверен, успел ли Макс сделать то, что планировал, потому что схватил его за руку быстрее, чем очередь успела образоваться у самой крайней из кабинок. В целом, не важно. Теплый язык проходится по расщелине. Макс протаскивает его по двери и прижимает к стене. Воображая… Если вообразить — такие эксперименты могут поделить его язык надвое. Под стать змее, которую так гордо вырисовывали на его семейном гербе веками. Стоит признать, тебе бы понравилось, думает Брэдли, когда челюсти Гуфа размыкаются, и зрительный контакт становится прежним. Прямым. Без морганий. Расплавленный карий. Заиндевелый голубой. Ему бы понравилось, если бы Брэдли занялся модификацией тела. Крашеные волосы, пирсинг, татуировки. В его случае — сплит, делящий язык строго надвое. Сохраняя черту, присущую лишь Брэдли, эту брэдливость: идеальная картинка и эффект зловещей долины из-за четких аналогий с Барби. Коридор в «Сиянии» Кубрика. Красный коридор. Этот цвет — единственный, что Брэдли отличает. Красная футболка стягивается через голову Гуфа, растрепывая его челку. Красные кеды с помощью ловкости пальцев ног теряются около входной двери с подвешенной на ней с той стороны галстуком и попадаются под ноги Брэдли. Макс ловит его за талию, когда он спотыкается. Сраный принц и зло в одном лице. И он тоже — красный. Толстый румянец видно даже при плохом освещении. Свет едва-едва пробивается через окна, точно пытаясь скрыть их личности друг от друга. Тошнота от осознания лишний раз об этом напоминает. Холод металла на коже Брэдли при следующем поцелуе — или, скорее, в схватке — подливает масла в огонь. Как бы он ни старался, он никогда не сможет забыть, что здесь с Максом. (он никогда не старается). Потому что Макс и без своих максовых деталей любит напомнить о себе. Как правило, он исключительно болтлив в постели. Так было в первый раз, так было сейчас, спустя такое количество раз, которое Брэдли никогда не считает, сохраняя толику уважения к их публичной вражде. Чужие руки толкают его на кровать. Брэдли поддается. Падает. В тусклом свете разворот напряженных плеч и удивительно подтянутые пластины грудей Макса привлекают его внимание, и он решает, что это лучшая цель, чтобы задержать взгляд. Отвлекает от болтовни. Сильно отвлекает: Брэдли как сквозь толщу воды слышит следующий комментарий: — Этот чертов галстук от Гуччи, правда, Брэд? — нахально. — Мог бы уже написать на двери «здесь трахают Брэдли Апперкраста». Третьего. Нам давно пора обсудить, насколько это палевно. Громкий голос — один гвоздь в крышку гроба. Это уверенное «давно» — второй. Толща воды не помогает. Брэдли мог бы оказаться на другом конце земли, и все равно при любом открытии рта Макса испытывать микроинфаркт и поразительно сильное желание свернуть владельцу рта шею, обвешанную цепями. Старое доброе безумие в его компании возвращается. Как год назад при попытке убить несколько человек из-за соревнований. Как в далеком детстве, когда об рояль ломались стулья из Швейцарии. С Максом старое безумие грозит привести мысли в действия, и Брэдли испытывает кайф от одного только желания, ничем не скрытого. Подавленная агрессия немного выходит за край клетки из таблеток. Он сам — тонко выгибает спину, чтобы прижаться пахом к подтянутому животу Макса. Стонет, закатывая глаза. Такая картина. Брэдли Апперкраст Третий, выгибающийся как шлюха. Можно без «как». — Ничего себе, — шипит Макс, поддерживая его за поясницу. Возбуждение, наверное, бьет ему в голову от одного только зрелища. Брэдли сильнее зажмуривается, чтобы не видеть. — Ты что-то употреблял? Выдоха уже достаточно. Одного короткого восхищенного выдоха. — Просто представил, как сворачиваю тебе шею, — честно отвечает Брэдли. Веки все еще плотно замкнуты. Это лучше, чем надутые губы и глаза, широко распахнутые. Лучше, потому что иначе Брэдли увидит в нем себя и точную глубину колодца с дерьмом, в который они упали. Макс фыркает. Недоверчиво. Но он не настолько глуп, чтобы совсем отметать этот вариант. Дальше — как в тумане. Ржавая пила начинает работать на последнем издыхании. Красный коридор кажется бесконечным. Руки Гуфа — теплыми и приземляющими. Он вталкивается внутрь Брэдли, и этот секс лучше всех, потому что Макс никогда не знает, какой раз для них последний. Он — резкие движения. Сбивившееся дыхание. Всегда во время секса с ним такой нервный. Когда он нервничает, он либо грызет карандаш, либо болтает (Брэдли вовсе не смотрел достаточно, чтобы запомнить). Карандаша нет, хотя Брэдли показал бы, если бы на пошлые шутки хватало времени. Но… — Спорим, я кончу за три толчка? — словно бросая вызов, говорит Макс, замедляясь и полностью останавливаясь, назло Брэдли. Это бы звучало смешно, если бы он уже не доказывал, что не из тех, кто кончает, только вставив, и если бы уже не прошло долгих десяти минут с момента начала. — Ты такой тесный, Брэд. Как девственница, которую не трогали ни членом, ни пальцем. Это будет легко. — Завязать бы тебе твой рот. Заткнуть бы членом, — шипит Брэдли, предчувствуя разрядку. — Двигайся, черт возьми. Оно начинается. Опять. — Между строк, — не реагируя на оскорбления, отвечает Макс. Он удерживает его ноги в сильном захвате, чтобы сократить трение, и Брэдли готов на что угодно, лишь бы закончить начатое. — Считай. Один толчок. — Яблоко. Глазное яблоко. С тонким ободком льдисто-голубого цвета, затянутого черным зрачком. Без шмали. И это — самое отвратительное. Второй. — Ликер. В желудке. Непереваренный и плескающийся, грозящийся выйти наружу при каждом движении. Чувство тошноты лишь от него, от переизбытка алкоголя, а должно быть — от ситуации. И это — самое отвратительное. Третий. — Ты. В венах. В мыслях. В каждом прохожем. — Хватит, — всегда отвечает Брэдли. Головная боль усиливается. Тошнота подступает. Он отталкивает Макса, пихая его в грудь со всей силы как раз в тот момент, когда чужая сперма брызгает на его задницу. Пара капель попадает на бедра. Широко раздвинутые. Еще пара — на живот. Сам Брэдли, стоит освободиться, перебрасывает туловище через кровать и блюет. Рвота в темноте кажется ему черно-красной. Внутреннее кровотечение? Откусанный язык Гуфа? Признак верной смерти? Подавленная влюбленность в первокурсника, от которой наконец удалось избавиться? Если бы. Эти варианты более гуманны, чем руки, успокаивающе поглаживающие его по спине даже после того, как его вывернуло на пол, и крепко держащие, чтобы он не упал прямиком в лужу собственных отходов (гипотетически он уже там). Прямо на дне. * В понедельник, на следующее утро Брэдли отсиживает лекцию и рисует на полях тетради человека с петлей на шее, мучаясь от боли в пояснице после того, как Макс всю ночь втрахивал его в кровать. Как назло, он это помнит. В комнате воняло грязными носками и травой, которую толкает его друг по дешевке понравившимся девчонкам. Макс не переставал болтать. Брэдли продолжал глухо стонать ему на ухо, сбавляя обороты, чтобы по голосу из коридора никто не подтвердил наличие того факта, что Брэдли действительно кто-то там трахает. Воскресенье — традицинный день тусовок среди Гаммы. Обычно он напивается как тварь, чтобы на утро о бурной ночи только физически что-то напоминало. Макс всегда быстро его находит и стреляет глазами. Они расходятся, чтобы первый, кто нашел комнату, повесил этот чертов дорогой галстук на ручку и спрятался там. Брэдли сдерживает стоны и тошноту. В его желудке абсент смешивает с ликером посредством взбалтывания при толчках Макса. Макс всегда шепчет глупости, и Брэдли недостаточно не в себе, чтобы на утро об этом не вспоминать. Блядская рутина. И Брэдли — блядь. Потому что каждый раз вспоминает. Так прозрачно. «Яблоко». «Яма». Бездонная яма их отношений, в которую падать можно вечность и все равно не достигнуть дна, потому что, камон, куда дальше? «Ядро». Теплое и притягивающее, точно магнит. Эпицентр трагедии. «Яд». На кончиках ровных зубов Брэдли. В его раздвоенном языке. «Я». Простое местоимение. «Ликер». «Луна». Такая красивая сегодня? Самая красивая на свете. «Лес». Дремучий и темный, как их связь, о которой нельзя рассказывать даже при исповеди священнику. «Лабиринт». Как мысли Брэдли. «Любить». Чего он бы ни хотел делать никогда на свете. «Тоска». Чуть ли не единственное чувство, которое можно испытывать, находясь от него вдалеке. «Тупик». Сама ситуация. «Ты». Кончик языка касается верхних зубов с расщелиной между ними и нежно отпускает. Макс не особенно силен в сравнениях, думает Брэдли с легкой улыбкой. И метафорах. Что уж говорить о нем — ржавой пиле и красном коридоре. Даже ему не по силам найти в этих лабиринтах собственные любовные признания. — Любовные? Блять, — тут же одергивает он себя и захлопывает тетрадь. Мысли — уже как диагноз. И о Максе у него в целом слишком много таковых.