Sola res plus quam amor est odium

***

«Самое важное, что есть у нас — это наша семья. Мы будем рядом всегда, и каждый из нас будет её частью, пока мы помним об этом», — голос отца набатом звучал в голове Феликса, пока босые ступни касались нежных лепестков анемона. «Ты прекрасен, сынок. Не позволяй другим сломать и очернить тебя. Ты — солнечный свет, что освещает нашу жизнь», — ласковый и нежный голос матери, словно пуховое одеяло, укрывал его, пока тугие верёвки впивались в тонкие запястья, а спина была крепко прижата к деревянному столбу. «Даже если мы окажемся по разные стороны пролива, будь уверен, что я всегда с тобой. Я буду защищать тебя», — холодный тон брата вторил словам родителей, но в его глубине Феликс точно слышал ту необъятную теплоту и любовь, которую его брат дарил ему, пока голос главного шамана читал молитву во благо урожайных лет. «Я пойду с тобой на край света, за него или прямиком в преисподнюю, только скажи. И мы сбежим. Сейчас…» — умоляющий, почти рыдающий голос возлюбленного звучал громче всего, заглушая ропот толпы вокруг него и тех, кого в их родном селении сравнивали с богами. Если бы они только сбежали тогда…

***

Когда совет старейшин во главе с шаманом впервые появился на их пороге, Феликсу было около пяти лет отроду. Его мать — Лия — отличалась необычайной красотой: длинные светлые, почти белоснежные волосы, глаза, меняющие оттенок на солнце, и светлая фарфоровая кожа. Она несомненно выделялась среди людей своего народа, и такой же необычной внешностью и красотой наделила своего младшего сына. Совет о чём-то долго разговаривал с родителями Феликса и Минхо, а после того как они ушли, мальчики впервые услышали, как плачет их отец. Для них с братом он всегда был примером того самого защитника семьи: сильный и смелый, он знал всё и вся. Он был их кумиром, на которого оба мальчика хотели равняться. Он всегда был твёрд в своих решениях и идеалах. Но сейчас перед ними был другой он. Стоящий на коленях перед их матерью и умоляющий их сбежать. Он держал её руки, плакал и обнимал её. Они не могли разобрать и половины его слов, но ясно было одно — то, что сказали старейшины, почти сломало их отца. Чуть пошатнувшись, Феликс навалился на дверь слишком сильно, и она распахнулась. Мама обнимала их отца и, как могла, прятала его слёзы в своём плече. Она тепло улыбалась и что-то шептала отцу на ухо. Затем жестом позвала мальчишек к себе и обняла их всех. Феликс не помнил, что именно она говорила им тогда, но её слова их успокоили. Через неделю дорога от их дома до площади впервые была устлана цветами анемона. В тот день они стояли почти у самого края площади. Отец запретил им приближаться к центру, и Минхо, как ответственный старший брат, почти насильно держал Феликса рядом с собой. Отец вернулся только после заката. Бледный и обессиленный, он упал на кровать и зарыдал. Это был последний раз, когда сыновья видели его слабость или слёзы. Наверное, на их месте другой бы сдался и забылся в своём горе, но отец продолжал ходить на охоту с остальными, работал в полях на благо деревни и был покорным своей судьбе. Возможно, это была последняя воля их матери, но этого они так и не смогли узнать. В год, когда Феликсу исполнилось бы пятнадцать лет, их отец бесследно исчез. По словам охотников из его отряда, он вышел ночью на разведку один и больше не вернулся, а неподалёку от их стоянки они нашли волчье логово. И хоть Минхо на тот момент едва исполнилось девятнадцать, он точно знал, что отец прекрасно понимал: приближаться к логову в такое время опасно — волчицы по весне выхаживают своих щенков и становятся намного агрессивнее остальной стаи. Ведь они защищают своих детей. Их отец любил жизнь и точно бы не пошёл на столь безрассудный поступок. Минхо тогда не поверил ни единому слову старейшин и поссорился почти со всеми. Он даже пытался уговорить старосту начать поиски, но то ли его доводы были не слишком весомы, то ли шаман и старейшины успели наговорить ему своих историй. В тот вечер Минхо был зол как никогда раньше. Они остались одни. Совсем одни. Им казалось, что те первые недели жизни без отца были сущим кошмаром. Минхо ненавидел старейшин, ненавидел шамана и злился на слишком ведомого старосту, которому давно перевалило за сорок, а он до сих пор верил каждому слову шамана вопреки здравому смыслу. Минхо пытался искать отца сам, но оставлять брата одного в деревне не хотел. Хоть он и знал — Феликс себя в обиду не даст. С виду хрупкий цветок, а на деле — самый настоящий ураган, сметающий всё на своём пути. За это он его и любил. За это его полюбил и Кристофер. Старший сын старосты их деревни, он был лучшим другом Минхо ещё с раннего детства. Он знал их родителей и был одним из немногих, кто искренне сочувствовал их утрате десять лет назад. Он вместе с Минхо отвлекал маленького Феликса, когда его мама проходила свой последний путь по нежно-белым лепесткам. Он был первым, кто вызвался помогать Минхо в поисках отца. Но как бы они ни старались, найти отца им так и не удалось. Ни следов, ни тела. В том месте, где, по словам охотников, он пропал, ни на одном дереве не было засечек, по которым отец ориентировался в лесу. Словно он сам шёл на верную смерть. Минхо уходил всё дальше, пока не обнаружил спрятанные под деревом ножны отца и амулет, когда-то подаренный ему женой. Отец ни за что не расстался бы с оружием и тем более с подарком от единственной, кого искренне любил всю свою жизнь. Его вещи были небрежно брошены и слегка завалены листвой. Но что было действительно странно — место, где они их нашли, было намного севернее той части леса, где «отец пропал». Но слово сына простого, хоть и хорошего охотника, ничего не значило против слова старейшин. Даже голос Кристофера не смог убедить старосту начать достойные поиски. Смотря в глаза шамана, всё обретало смысл. Всё было неслучайно. Братья Ли были бельмом на глазу у шамана. И их ненависть друг к другу только росла, с каждым годом приближая неизбежное. Минхо ненавидел это место. Какое-то время он даже винил мать в том, что она не сбежала тогда с отцом, а выбрала смиренное подчинение. Но эта злость скорее была детской обидой. Шло время. Незаметно для себя и для братьев Кристофер стал неотъемлемой частью их семьи. В доме всё чаще появлялось свежее мясо и рыба, запасы продовольствия пополнялись с завидной частотой, а на столе всегда была готовая и вкусная еда. Взявший на себя все обязанности по дому Феликс всё чаще начал улыбаться, замечая приближающегося к ним Криса, снова что-то несущего им. Поначалу он и правда приходил только из-за дружбы с Минхо, но к исходу второго года всё стало предельно ясно. Феликс знал, что его внешность — большой дар и ещё большее проклятие. Он знал, что его любят и ненавидят многие. Он словно чувствовал, что однажды повторит судьбу матери. Общество не любит и боится тех, кто не похож на них. Но, глядя в глаза Криса, он видел только всеобъемлющую нежность и любовь. Преданную и чуткую. И каждый раз дарил ему такую же любовь в ответ. Минхо тоже это видел. Видел, как расцветает рядом с Кристофером его брат и на что готов его друг ради одной лишь улыбки младшего. Они сбегали рано утром и весь день проводили у старого утёса или на берегу, откуда открывался прекрасный вид на залив. Они любили друг друга. Любили так нежно и искренне, что всё вокруг казалось сущим пустяком. Их любовь была запретной и практически безнадёжной. Но они продолжали любить. Всем прекрасно было известно, что первый сын старосты станет его преемником и должен будет жениться на дочери шамана или главы совета старейшин во имя продолжения рода и процветания селения. Кристофер тоже об этом знал и совершенно не хотел принимать на себя такое бремя. Он, хоть и был старшим, но, в отличие от своего отца, не был рад своему титулу наследника. Он избегал любых застолий с отцом, прикрываясь охотой или рыбалкой. Избегал встреч с будущей женой, которой на тот момент едва исполнилось семнадцать. После одной-единственной встречи Кристоферу стало понятно, что девушка, так же как и он сам, — безвольная игрушка в руках своего отца, верховного шамана. Между ними не могло быть любви. Да и дружбой их общение было назвать сложно. Взаимное терпение и надежда на лучшее будущее — с другими. Когда Феликсу исполнилось девятнадцать, совет старейшин во главе с шаманом вновь постучался в их дом. Минхо вышел к ним с гордо поднятой головой. Он говорил громко и, судя по всему, сумел добиться своего. Но, кажется, это была не свобода для его семьи. Феликс кричал, кидал деревянные тарелки об пол и молил брата одуматься. Но тот лишь улыбался, аккуратно обнимал его за плечи и нежно гладил по волосам — совсем как мама в тот день. История повторялась. Минхо понимал, на что он идёт, и прекрасно знал, что старейшины не держат своего слова. Но хотя бы на несколько лет он отведёт от любимого брата его участь. Все две недели, что шла подготовка, Феликс ни с кем не разговаривал. Тихо плакал в подушку и ходил в поле на работы. Даже присутствие Кристофера рядом едва ли могло заставить его улыбнуться. Он провожал своего брата в последний путь и ненавидел эти белые цветы, которыми каждый раз выстилали дорогу идущего к богам. Ему казалось, будто это не нежные лепестки, а острые лезвия, пронзающие ступни с каждым шагом. Минхо улыбался. Даже стоя на краю обрыва, он продолжал улыбаться ему. В один миг небо затянуло чёрными тучами, над морем, окружавшем их, сверкнула первая молния, а крик Феликса заглушил раскат грома. Если бы не крепкая хватка Кристофера, он точно отправился бы вслед за братом в морскую пучину. Поднявшийся ветер уносил лепестки к морю, принявшему поднесённую ему жертву. Крупные капли воды падали с неба, знаменуя надвигающийся шторм. Погода рыдала вместе с Феликсом, упавшим на колени возле обрыва. Он не чувствовал холода, но дрожал всем телом, и даже то тепло, что дарили объятия Кристофера, не могло справиться с разрастающейся пустотой в его душе. Сквозь слёзы он видел, как шаман и старейшины смотрят на него. Их лица кривились, едва они пересекались взглядом с Феликсом, а сам он чувствовал лишь зарождающуюся в душе ненависть. Кристофер видел, как гаснет свет в любимых глазах, но ничего не мог поделать. Упиваясь слезами, утраченное не вернуть, а уж тем более не воскресить умерших. Стоя на краю обрыва рядом с Феликсом, он не мог не заметить презрительный взгляд, что бросали на него старейшины. Когда староста объявил, что грядущую большую охоту поведёт его старший сын, Крис оторопел. Он искал глазами среди толпы Феликса, а когда наконец нашёл, земля ушла у него из-под ног. Его лучезарное солнце погасло в один миг, оставив после себя лишь холодный взгляд. В ту ночь они были словно чужие друг другу. Кристофер умолял Феликса сбежать прямо сейчас. Он был готов отречься от всего, лишь бы не оставлять его одного. Но в Феликсе будто что-то сломалось. Он, словно безжизненная кукла, сидел напротив Криса и смотрел в пустоту. Стоя на коленях, Кристофер положил голову на колени Феликса и больше не мог сдерживать слёз. Аккуратными движениями Ли гладил своего любимого по отросшим волосам, шепча что-то себе под нос. Слёзы оставляли на его щеках солёные дорожки и капали на плечи Криса. История повторялась… Кристофер ушёл из его дома с рассветом, когда большинство людей уже шли в поля. Феликс долго не хотел отпускать его руку. На груди Криса теперь виднелся тот самый амулет, который Лия дарила их отцу. — Если станет тревожно, ты можешь воззвать к богам. А этот амулет — как символ нашей любви. Мы будем связаны с тобой, — шептал Феликс на прощание, проводя рукой по тонкому металлу, обрамляющему небольшой кусочек янтаря. — Я обязательно вернусь… И мы сбежим. Только вдвоём, — Крис накрыл его ладонь своей. — Дождись меня… Феликс ничего не ответил, лишь коротко кивнул.

***

Когда повязка наконец спала с его глаз, Феликс не был удивлён. Гомон толпы нарастал, превращаясь в непрерывный гул, давящий на запертое на несколько долгих дней сознание. То, что сейчас шаман пытался выдать за подношение богам, было простым убийством. Феликс отличался от них, и это пугало. Когда старейшины оказались на его пороге, Феликс не был удивлён. Возможно, он ждал их немногим раньше, но, получив приятные новости от ушедших охотников, шаман и совет решили больше не медлить. Полная луна светила на небосводе, усыпанном миллиардами звёзд. Со всех сторон полыхали факелы, а босые ступни теперь касались множества маленьких веток, сожжённых вокруг него. Сердце заходилось в бешеном темпе, чувствуя приближающуюся мучительную смерть. Голос шамана сливался в единое целое с гласом толпы, ликующей в ожидании щедрого дара. Верёвки впивались в нежную кожу, оставляя на ней заметные следы, а сам он был крепко привязан к опорному столбу. Смотря прямо в глаза Феликса, шаман проговаривал последние слова молитвы и подошёл к нему ближе. — Отродья вроде вас не должны появляться на свет… — прошипел он сквозь зубы, зажигая свой факел о стоящий неподалёку. — Вы оскверняете наши земли одним своим существованием. Феликс молчал, демонстративно отвернувшись от ненавистного шамана. Все его мысли были где-то далеко — там, в лесах, где осталась последняя частичка его души. — Да примут боги нашу жертву. Да будут они благосклонны к нашим братьям и сыновьям на охоте. Да даруют они нам щедрые дары свои, — голос шамана раздавался над площадью. — Во имя общего блага, примите наше подношение. По обычаю, прежде чем предать жертву священному огню, ей перерезали горло. Феликс не видел, кто был его палачом, но отчётливо чувствовал тяжёлую руку на своём плече. Смотреть в глаза толпе, собравшейся на подношение, было невыносимо. Едва ли среди этих боготворящих шамана людей найдётся тот, кто будет оплакивать его. Факел, что держал в руках шаман, потрескивал, а сложенные у ног тонкие и крупные ветви, казалось, искололи нежную кожу в кровь. Шаман повернулся к Феликсу. Его лицо озарила блаженная улыбка. Он смотрел прямо, не отводя взгляд, и, кажется, наслаждался этими мгновениями. — На этот раз Кристофер не спасёт тебя, а я поведаю ему, что ты нашёл себе богатого торговца и уехал с ним, совсем не думая о нём… — шипел шаман, подходя немного ближе и поджигая дальние ветки. — Ты отвратителен. Он даже не вспомнит о тебе, нужно только время… Глаза Феликса округлились. Шаман точно знал, о чём говорит, и это значило только одно — он знал об их любви с Кристофером. — Ты не посмеешь, — он дёрнулся, но крепкие верёвки лишь сильнее впились в запястья, а стоящий позади человек словно пригвоздил его к столбу. — А как ты меня остановишь, отродье? — усмехнулся шаман и кивнул человеку позади Феликса. Холодное лезвие коснулось его шеи, оставляя лишь неглубокий порез на коже, но достаточный, чтобы кровь окрасила его белоснежное одеяние, знаменуя начало ритуала. В тот момент Феликс понял — его смерть будет мучительной. Запах дыма — едкий и слишком резкий — бил в нос, не оставляя и малейшего шанса сделать глоток свежего воздуха. Он поднимался вокруг, всё плотнее сжимая кольцо вокруг Феликса. Глаза слезились — то ли от дыма, то ли от осознания, что ему уготовили такую судьбу. Тепло от огня медленно сменялось невыносимым жаром. Это конец. Пламя уже дошло до его босых ступней. Он взвыл от пронзительной боли, когда первые языки пламени коснулись кожи. Это была не просто короткая боль, как бывает при готовке или закалке металла. Кожа покрывалась волдырями, которые лопались через несколько долгих секунд, ткань тлела, прилипая к коже, а после плавилась вместе с ней. Из последних сил он дёргал руками, но верёвки лишь сильнее впивались в запястья, прорезая уже стёртую кожу. Сознание отказывалось воспринимать происходящее. Стиснутые зубы разомкнулись в беззвучном крике. Дым заполнял его лёгкие, а огонь стремительно покрывал всё тело. Он давился, кашлял, в последний раз чувствуя, как на языке оседает отвратительный привкус горящей плоти. Собственной горящей плоти. Из последних сил он попытался открыть глаза. Сквозь пелену дыма и слёз силуэт шамана по-прежнему стоял перед ним. «Проклинаю… Всех вас проклинаю…» — последние ясные мысли отражали ту чистую ненависть к этим людям. Тело и сознание содрогались в предсмертной агонии. Казалось, что он больше не чувствовал боли. Нервные окончания по всему телу уже сгорели, а сознание отказывалось воспринимать реальность такой. Сознание медленно покидало его уже почти безжизненное тело, пока в слабом сердце всё сильнее разгоралась ненависть. Чистая, неприкрытая ничем ненависть. Он желал им мучений. Желал, чтобы однажды их всех постигла такая же участь, как и его семью, а тому, чьё лицо до сих пор стояло перед глазами, он желал испытать всю эту боль на себе. Последний удар сердца. Последний короткий вдох. И наступила тьма.

***

Всё время, что они находились на охоте, Кристофер ощущал необъяснимую тревогу. И чем дальше они отходили от селения — тем сильнее его подсознание кричало: «Вернись». Остановки на ночлег превращались в пытку. Он совершенно не помнил, что конкретно ему снилось, но с каждым разом ему становилось всё страшнее. Но, словно назло, остальные охотники тянули время, не спеша перебираясь от одного места к другому. Им оставалось ещё три дня пути обратно, когда Кристофер в очередной раз проснулся в холодном поту. Сердце бешено колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Кошмар. Но в этот раз куда отчётливее. Кристофер чувствовал себя загнанным зверем, которого отрезали от его стаи и всё больше зажимали в кольцо. Он чувствовал, как силки затягиваются на его руках. А потом пришла боль. Невыносимая. Разрушающая боль. Сжав зубы, он поднялся с жёсткого ложа и направился к ручью — туда, где они брали воду. Этот страх не отпускал его даже после умывания ледяной родниковой водой. Инстинктивно коснувшись спрятанного под рубахой амулета, Кристофер замер. Ему показалось, будто камень раскалился и вот-вот расплавится. Сняв амулет с шеи, он осмотрел его. Теперь он не казался ему раскалённым, но чувство тревоги лишь усилилось. Отбросив лишние мысли, Кристофер вернулся в лагерь и долго лежал, уставившись в чёрное, бездонное небо. Он мечтал, что однажды они с Феликсом будут вот так же лежать рядом, плечом к плечу, под этими же звёздами. Он клялся себе: «Я подарю ему весь мир». На следующий день всё повторилось. Снова страх… Липкий, тягучий, словно расплавленная смола. Он пронизывал каждую клеточку его тела, а потом вновь пришла боль. Она медленно поднималась от ног до самой головы. Но после всё смолкло. Боль отступила, а на смену страху пришла ненависть. Кристофер чувствовал, как его переполняет ярость. Он стоял совершенно один в этой темноте, и только под ногами что-то мешало. Присмотревшись, он понял, что это маленькие лепестки, выстраивающиеся в ровную дорожку. Он следовал по ним, пока не заметил вдалеке словно светящуюся фигуру человека, сидящего посреди поля этих лепестков. Кристофер не видел его лица, скрытого плотной вуалью, словно большой капюшон накинутой на его голову. Человек перебирал в пальцах лепестки, словно играясь с ними. Чем ближе Кристофер подходил к нему, тем отчётливее было ощущение, что это был Феликс. Он почти приблизился к нему, как вдруг запах гари ударил в ноздри. Цветы в руках любимого рассыпались пеплом при малейшем прикосновении. Его белоснежные одежды струились по земле, будто разлившееся на пол молоко. Сколько бы лепестков он ни поднимал, все они превращались в пепел. Он словно не замечал Кристофера, увлечённый своим «делом». — Ликси… — голос охотника дрожал. Он боялся, что Феликс рассыплется, как те лепестки. — Я скоро вернусь… И мы сбежим. Помнишь? — Я не сбегу… — ответ пришёл откуда-то из глубины под вуалью, будто сквозь толщу времени. — Уже нет… Кристофер опустился на колени и потянулся остановить руку Феликса, вновь поднимающего лепесток, как неожиданно замер, узнавая эти цветы. Анемоны… — мелькнуло в голове Криса. — Меня там уже нет… — Резкий ветер взметнул пепел, вуаль колыхнулась, и на миг Кристоферу показалось, что под ней — пустота. Он закашлялся, захлёбываясь гарью, и резко открыл глаза. Интуиция редко его подводила, и даже отец считал это даром богов, но сейчас всё нутро Кристофера молилось, чтобы она ошибалась. Он провёл целый день в тяжёлых раздумьях и даже не заметил, как оторвался от своей группы, шагая далеко впереди. Начинало смеркаться, и, дождавшись остальных, он сам не заметил, как уснул. Он снова лежал на песке, на их любимом месте у моря. Феликс сидел рядом, спокойный, почти умиротворённый, глядя в бескрайнюю синеву. Крис протянул руку, но Феликс отдернулся, будто от огня. — Прости, луна моя… — его голос был тих, как шелест листьев перед бурей. На губах играла улыбка, но в глазах — только скорбь. — Я не смог тебя дождаться. — О чём ты?! — Кристофер схватил его за запястье, но пальцы сомкнулись вокруг пустоты. — Ты же здесь! — Я теперь всегда здесь, любимый. Просто знай… я любил тебя и буду любить. Я бы никогда не предал. Никогда… — Феликс! Яркая вспышка света — и Кристофер снова очнулся в лесу. Сердце бешено стучало, в висках пульсировала кровь. Сон казался таким реальным… Там было спокойно. Там был Феликс. Но реальность была всё такой же пугающей. Он словно приходил попрощаться с ним. Отойдя от лагеря, Кристофер осмотрелся и, опустившись на колени, снял с шеи подаренный амулет. Зажав его в ладонях, он пробормотал молитву, обращённую к богам-покровителям. Казалось, что с каждым словом камень в его руках начинал нагреваться, и вот уже через пару минут молитвы держать его стало невыносимо. Кристофер расцепил пальцы, позволяя подарку упасть на траву. Он наклонился, чтобы поднять его, но едва рука коснулась металла, янтарь треснул и раскололся. — Нет… чёрт… — испуганно проговорил Кристофер, поднимая расколовшийся подарок. — Не ругайся. Камень просто исполнил своё предназначение, — мягкий и до боли в сердце знакомый голос раздался позади, заставляя Кристофера замереть. — Хотя я не думал, что такое произойдёт… Кристофер медленно повернулся к стоящему позади него. Он не верил своим глазам, но ещё больше не хотел верить в то, что подсказывало ему сердце. Это был его Феликс. Стоящий позади него в длинных белоснежных одеяниях, совсем как в том сне. Он смотрел прямо на него и улыбался так тепло и нежно. Он казался таким реальным. Сердце тянулось к нему, но мозг подсказывал, что это невозможно. — Ты правильно думаешь, луна моя… — Но как же? Вот ты здесь. Ты рядом… — не веря своим же словам, Кристофер попытался приблизиться к нему, но Феликс, словно тень, сместился дальше. — Прости, любимый. Все знали о том, что совет уже выбрал меня для подношения богам. И ваша охота была частью их плана. — Я вернусь уже завтра и отговорю их… Видение чуть приблизилось к Кристоферу, продолжая нежно улыбаться. Запах гари и дыма вновь ударил в нос. Он смотрел прямо в глаза своего любимого, не желая верить в то, что он опоздал. — Мёртвые не воскресают, луна моя. Мой пепел уже развеян ветрами. Но я буду жить в твоём сердце, пока ты будешь помнить меня, — Кристоферу показалось, что он почувствовал аккуратное прикосновение к своей груди. «Опоздал. Он опоздал. Не смог сдержать обещания и не уберёг свою единственную любовь. Не защитил того, кто был ему дороже жизни». Кристофер сжал виски так сильно, что в ушах зазвенело. Мысли вопили, разрывая его изнутри, сплетаясь в мерзкий, липкий клубок. Отчаяние. Скорбь. Ненависть. Каждое чувство било по нервам, выжигая из него всё, кроме одного — он жаждал мести. — Они все знали… Его собственный голос прозвучал чужим, сливаясь с эхом слов Феликса. Кристофер медленно поднял голову. Вдали, за чёрной паутиной ветвей, мерцал огонь их костра. — Они знали, что его поведут на костёр. Знали… и молчали. В груди что-то зашевелилось. Глухое, горячее, живое. Оно ползло вверх по горлу, обжигая изнутри, заполняя рот вкусом пепла и крови. Их ненависть — общая, неделимая ненависть к этим людям. Она больше не горела — она тлела, медленно, методично, превращая его в сосуд для одной-единственной цели. Кристофер уже не видел ничего перед собой. Расколотый амулет буквально пылал, зажатый в одной руке, а вторая сжимала рукоять его ножа. Отец никогда не скупился на хорошее оружие для сына. Кристофер подходил всё ближе к сидящим у костра людям. Они обсуждали грядущее возвращение в селение, будущую свадьбу Кристофера и то, какая богатая добыча им досталась. Не говоря ни слова, Кристофер остановился неподалёку, прислушиваясь к их разговору. Он медлил, позволяя себе усомниться. Но после до него донесся смех. Они смеялись и шутили, что шаман вовремя решил преподнести богам жертву, и даже на обратном пути их не покидало изобилие добычи. Они все знали… Кристофер сделал шаг вперёд. Нож вошёл легко.Слишком легко. Будто плоть сама расступалась перед лезвием, будто тело ждало этого. Тёплая кровь хлынула на руку Кристофера, а мужчина захрипел, широко раскрыв глаза — не от боли, а от непонимания. — Крис… что ты… Второй удар. В шею. Хрип превратился в бульканье. Тогда они поняли. — Ты с ума сошёл?! — кто-то вскочил, опрокидывая вещи, лежащие на коленях. Но было уже поздно. Кристофер двигался слишком быстро — неестественно быстро. Второй. Удар под рёбра, скручивание лезвия. Человек рухнул, захлёбываясь собственной кровью. Третий. Глубокий разрез от ключицы до живота. Кишки, тёплые и скользкие, вывалились на землю. Амулет в его левой руке пылал. Четвёртый. Удар в спину. Бегущий упал, захрипел. Кристофер наступил ему на затылок, пригвоздив к земле, и медленно вонзил нож в основание черепа. Тишина. Только треск костра да тяжёлое дыхание Кристофера. Он стоял неподвижно, кровь стекала с его рук и лица. Её металлический привкус оседал во рту. Он не верил в то, что только что совершил, но и простить их не мог. — Они все заплатят за то, что сделали… — прошипел голос в его голове. Сам же он, будто ведомый невидимой силой, двинулся в сторону своего некогда родного дома. Когда он подошёл к селению, солнце уже давно скрылось за горизонтом. Дома стояли, укутанные в чёрную пелену ночи. Кристофер остановился на мгновение, прислушиваясь к тишине, повисшей над ними. Совсем скоро это место заполнится криками и болью. Он прекрасно знал дома, где живут старейшины из совета. Ведь именно они виновны в смерти Феликса. Именно они лишили его самого дорогого. Первый дом. Соломенный настил на крыше загорелся с жадным шепотом, поглощая всё больше и больше. Дерево трещало, воздух наполнился сладковатым запахом горящей плоти — или это уже мерещилось? Следующий дом. Затем ещё. И ещё. Огонь пожирал всё на своём пути, а люди, выбегающие в ночь, казались тенями, мечущимися в агонии. Их крики сливались в один протяжный стон, но Кристофер лишь стоял на площади. Их страх и паника словно наполняли и опьяняли его. — Каждый из них виновен… — прошептал он, и слова замерли в воздухе. В отдалении, не тронутые огнём, стояли дома старосты и шамана. Пока. Кристофер наблюдал, как пламя пожирало дом за домом, а селение превращалось в ад на земле. Люди бежали. Их крики заполняли всё вокруг, создавая ещё больший хаос. Кристофер не собирался лишать жизни тех, кто ничего не мог сделать, но если они сами погибнут в пожаре — такова их судьба. Кристофер лишь смотрел. Он видел, как шаман выскочил из своего ещё нетронутого жилища, замер на пороге, глядя на пылающую деревню. Его лицо исказилось в немом ужасе. Он медленно шагнул вперёд. Тьма шла следом за ним, оставляя горящую деревню позади. Шаман смотрел на приближающегося охотника, словно сама смерть в его обличии приближалась к его дому. Бежать было некуда, но шаман решил рискнуть и побежал. Словно зверь, Кристофер кинулся ему наперерез, догоняя и опрокидывая на землю. Шаман смотрел в полные ненависти и злобы глаза напротив. — Что подумает твой отец… — шаман попытался отвлечь Кристофера, но тот даже не дёрнулся. — Тебе не стоило трогать его… — нож, сверкнувший в свете огня, оставил глубокий порез на шее, лишая шамана возможности говорить. — Твоя смерть будет мучительной. Он поднялся с земли и, держа за ворот рубахи шамана, потащил его к его дому. Жена и дочь шамана уже проснулись, разбуженные криками людей, и выбежали на улицу, замечая, как в их сторону движется Кристофер, волоча их мужа и отца. В его глазах застыла ненависть. Схватив за руку дочь, женщина побежала прочь от дома. Проводив их уставшим взглядом, охотник затащил шамана в дом. Истекающий кровью, он едва мог дышать, когда Кристофер оставил его в большой комнате на полу. Он пытался что-то сказать, но выходил лишь хрип, и ещё больше крови стекало по его шее. Не проронив ни единого слова больше, Кристофер начал поджигать его дом изнутри. Он хотел, чтобы шаман страдал. Страдал так же сильно, как и Феликс. Первые языки пламени жадно пожирали старые доски, пропитанные годами жирного дыма и смолы. Дым, густой и удушливый, клубился под потолком, заполняя комнату едкой пеленой. Огонь быстро распространялся по деревянному дому, перекидываясь на занавески, мебель, трещащие стены — всё быстрее подбираясь к своей жертве. Шаман пытался встать, когда жар ударил ему в лицо. Его глаза, мутные от боли, расширились от ужаса, когда он осознал, что происходит. Огонь уже подобрался к нему вплотную, обвивая его босые ноги. Кожа покрывалась волдырями, воздух наполнился запахом гари и палёной плоти. Он попытался крикнуть, но лишь сильнее начал захлёбываться собственной кровью и дымом, кашляя и извиваясь в бессилии. Кристофер стоял у выхода, наблюдая, как огонь пробирается к телу шамана, всё больше поглощая его. Отблески пламени плясали в его глазах, холодных и пустых. Ему было мало просто убить — он хотел слышать, как трещит кожа, видеть, как тело корчится в агонии. «Он должен заплатить за его боль сполна» — крутилось в голове Кристофера, пока шаман медленно умирал в огне, а его дом полностью не загорелся. Отец стоял у порога, охваченный ужасом. Пламя пожирало их селение, дом за домом, оставляя после себя лишь пепелище. Когда огонь вспыхнул в жилище шамана, он понял — смерть скоро постучится в его дверь. Кристофер медленно шагал по выжженной земле, сжимая в руке окровавленный нож. Лезвие блестело в отсветах пожара. — Сынок… — голос старосты дрогнул, когда он увидел приближающуюся фигуру. — Ты был там? — Кристофер произнёс это тихо, но в его словах звенела сталь. — Когда Феликса вели на костёр? — Его… выбрали. Его жертва была во имя нашего спасения и общего блага… Кристофер неестественно склонил голову, как сломанная кукла. Староста замер, и вдруг ему почудилось, что за спиной юноши шевелится белая тень, обволакивая его, словно саван. — Теперь ты видишь, к чему привела ваша слепая вера в слова шамана, — прошептал Кристофер. — Беги. Или сгоришь вместе с этим проклятым местом. Подчинившись, староста не раздумывая бросился прочь, оставляя это место на волю богов и чёрной мести собственного ребёнка. Все, кто успели спастись, бежали на рыбацких лодках, как можно дальше уезжая от родных земель. Их дома сгорели дотла, оставляя после себя лишь огромное пепелище. Дар богам обратился их гневом, как потом передали из уст в уста эту историю их потомки. Не всякая жертва священна.

***

Постепенно боль и ненависть в сердце Кристофера сменились тихой тоской и скорбью по ушедшему любимому. Каждый день он приходил на их место на пляже, смотрел вдаль на бескрайнее море и думал о том, что делать дальше. Феликс больше не являлся ему во снах, и от этого становилось только тяжелее. Он прожил с этим грузом ещё несколько лет, пока однажды утром не заметил на берегу странные всплески воды. Кристофер заворожённо смотрел на водную гладь, не в силах поверить в происходящее. Когда вода снова колыхнулась, он резко поднялся. — Стой! Я видел тебя… — крикнул он в сторону моря, но в ответ была лишь тишина.Он прождал до самой ночи, но никто больше не появился. На следующий день всё повторилось. И снова, и снова. С каждым разом Кристофер подбирался всё ближе к небольшой скале, за которой прятался его неуловимый гость. И наконец удача улыбнулась ему. Очередной всплеск — и из-под воды появился парень, высматривающий кого-то на берегу. Кристофер осторожно выглянул из-за укрытия и замер. — Минхо?! — он уже не пытался скрываться, с изумлением разглядывая проглядывающий сквозь воду иссиня-чёрный хвост. Сирена в ужасе обернулся на знакомый голос и хотел было нырнуть в глубину, но что-то остановило его. — Где Феликс? — взволнованно спросил Минхо, но, даже не дожидаясь ответа, всё понял. Небо над ними внезапно потемнело, будто вот-вот начнётся шторм. Минхо бросил полный ненависти взгляд в сторону поселения. — Прости… — чувство вины за то, что случилось с любимым, не исчезло даже спустя столько лет. — Там никого нет. Большинство мертвы, а кто не умер — бежали и не вернутся. Минхо молча смотрел на друга. Он чувствовал его печаль — огромную, всепоглощающую скорбь по ушедшему. Месть свершилась. Его брат отомщён, а значит, и ему больше нечего здесь делать. Они просидели в молчании до самого заката. А когда на небе зажглись первые звёзды, разошлись навсегда. Стоя на пороге собственного дома, Кристофер смотрел на него, понимая, что и его здесь больше ничего не держит. Сложив у входа хворост, он поджёг его и отошёл, наблюдая, как пламя медленно пожирает его прошлое и настоящее. Чья-то холодная, почти неосязаемая рука коснулась его ладони, пальцы переплелись. Кристофер не смотрел в ту сторону, но чувствовал его присутствие — как всегда. — Луна моя… — шёпот был тихим, вкрадчивым и таким родным. — Пойдём со мной. Нас уже ждут… — Да… Идём. Дом старосты пылал, словно огромный костёр, а две тени медленно растворялись в глубине леса.