Правда,высказанная в пьяном бреду

Вечер выдался шумным и душным, словно сама атмосфера сгустилась вокруг них, пропитанная запахом сочу и горячими голосами. Воздух был влажным, тяжёлым, обволакивающим кожу липкой плёнкой, словно предчувствие чего-то неминуемого. Обещание грозы висело где-то на краю горизонта, но так и не прорывалось, оставляя город в напряжённом ожидании. Фонари на улицах мерцали, окружённые ореолами влажного тумана, а под ногами асфальт блестел от недавнего дождя, отражая размытые силуэты прохожих, будто город превратился в мутное зеркало, в котором всё двоилось и расплывалось. Се ми, обычно такая собранная и холодная, теперь едва держалась на ногах. Её тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные в строгий пучок или собранные в элегантный хвост, растрепались, отдельные пряди прилипли к её раскрасневшимся щекам, будто пытаясь скрыть её состояние. Глаза, всегда ясные и пронзительные, словно скальпель, теперь блестели неестественно, будто подёрнутые плёнкой алкоголя, делая взгляд мутным и расфокусированным. Она смеялась громче обычного, жестикулировала резче, но в её движениях была неуверенность — словно её тело не слушалось, а сознание цеплялось за последние остатки контроля, пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства. Всё началось с обычного предложения встретиться и всем вместе выпить после работы — невинная идея, которая казалась такой безобидной в начале вечера. Компания с удовольствием поддержала это, и первые бокалы прошли под шутки и лёгкие разговоры. Но с каждой новой рюмкой границы размывались, время теряло чёткость, и только они сами не заметили, как перевалило за полночь, а трезвыми уже не был никто. — Ладно, пора расходиться, — потянулся Су бон, окидывая взглядом компанию. Его голос звучал устало, но в нём ещё чувствовалась твёрдость — он, кажется, был единственным, кто сохранял хотя бы подобие ясности мысли. Ген су и Мин су уже клевали носами, явно не в состоянии даже внятно попрощаться. Мин су сидел, облокотившись на стол, его веки тяжело опускались, а Ген су безуспешно пытался сосредоточиться на чём-то вдали, но его взгляд блуждал, не находя точки опоры. Су бон хлопнул Нам гю по плечу, и тот недовольно поморщился. — Ты проводишь Се ми. Ей явно не дойти одной. В ответ на его слова Нам гю скривился, словно ему предложили нечто отвратительное. — Почему я? Пусть Мин су… — Мин су сам еле идёт, — отрезал Су бон, и в его голосе прозвучало раздражение. — Да и вообще, хватит ныть. Ты же мужчина, или нет? Се ми, услышав это, фыркнула и неуверенно поднялась со стула, тут же пошатнувшись, будто пол под ней внезапно накренился. Её пальцы вцепились в край стола, но это не помогло — равновесие было потеряно. Нам гю с раздражением вздохнул, но, не желая дальше спорить, резко схватил её за руку, словно боясь, что если будет действовать медленнее, передумает. — Пошли, пьянь. Когда они вышли на улицу, лёгкий ветерок коснулся её кожи, и она вздрогнула. Её тонкий шёлковый блуз промок от случайных капель дождя, и теперь ткань неприятно липла к плечам, обнажая очертания тела. Се ми попыталась поправить одежду, но пальцы не слушались, движения были неловкими, и она только раздражённо вздыхала, будто злясь на собственную беспомощность. Улицы были пустынны, лишь редкие фонари освещали их путь, отбрасывая длинные тени, которые казались живыми в этом пьяном полумраке. Се ми шла, то и дело спотыкаясь, и Нам гю приходилось крепко держать её, чтобы брюнетка не рухнула лицом в асфальт. Её шаги были неровными, будто она то шла, то падала вперёд, и только его хватка не давала ей окончательно потерять равновесие. — Ненавижу тебя, — прошипела она, но слова вышли скорее жалобными, чем злыми. Её голос дрожал, а дыхание сбивалось — от алкоголя, от эмоций, от чего-то ещё, что клокотало внутри, будто пытаясь вырваться наружу. Нам гю, стиснув зубы, крепче сжал её руку. Её ладонь была горячей, почти липкой от пота, но он не отпускал, будто боясь, что если ослабит хватку, она рассыплется на части. — Взаимно, — бросил он, но даже сам услышал, как фальшиво это прозвучало. Она резко остановилась, вырвалась и повернулась к нему. Её глаза, несмотря на алкогольный туман, горели — не пьяным блеском, а чем-то глубже, будто в этот момент она видела его насквозь, сквозь все маски и защитные слои. — Ты…ты пустота, — прошептала она, и голос её внезапно стал хриплым, словно её душили невидимые руки. — Вся твоя холодность, вся эта маска…она же фальшивая. Ты просто боишься, что кто-то разглядит, что внутри ничего нет. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от её слов — от того, как она это сказала. Будто видела его насквозь, будто знала его лучше, чем он сам себя. — Заткнись, — прошипел брюнет, но она уже шагнула ближе. Её дыхание, тёплое и спиртовое, обожгло его кожу. — Почему? Потому что правда? — Она засмеялась, но смех её был резким, почти истеричным, будто в нём смешались и злость, и отчаяние. И тогда он не выдержал. Его руки сами схватили её, пальцы впились в её плечи, а губы грубо прижались к её губам. Всё было неправильно — слишком резко, слишком зло, без намёка на нежность. Он чувствовал, как она напряглась, как её ногти впились ему в предплечья, но она не оттолкнула. Наоборот — её губы ответили с той же яростью, зубы едва не царапали его, а её тело прижалось к нему, будто хотело и оттолкнуть, и притянуть одновременно. Дождь начал накрапывать сильнее. Холодные капли стекали по её шее, смешиваясь с запахом её духов — что-то цветочное, почти удушающе сладкое, как будто напоминание о том, что под этой пьяной агрессией скрывается что-то ещё. Она первая оторвалась. Дышала прерывисто, губы слегка дрожали. — Ты идиот, — прошептала она, но в её голосе не было прежней злости. Он не ответил. Просто смотрел, как капли дождя скользят по её лицу, будто стирая следы её пьяной ярости, оставляя только бледность кожи и тёмные, почти чёрные глаза, в которых теперь читалась усталость. — Забудь, что это было, — бросила она, разворачиваясь. — И если расскажешь кому-нибудь — убью. Но когда она пошатнулась, он снова поймал её за руку. Се ми не оглянулась. Просто вырвалась и исчезла за дверью, оставив его стоять под дождём с губами, всё ещё горящими от её прикосновения. А он так и не понял — то ли ненавидел её, то ли это было что-то другое. Что-то гораздо опаснее. Что-то, что могло сжечь его изнутри, если он позволит этому разгореться.