Дистанция

За окном небо Нью-Йорка медленно темнеет, окрашиваясь в густые синие оттенки, почти индиго. Огни небоскребов зажигаются один за другим, отражаясь в огромных окнах просторных апартаментов, оплаченных щедростью Джоэла Голдсмита. Сая это заслужила. Она заслужила намного больше. Тепло, тихо, пахнет хвоей от огромной рождественской ели в углу гостиной. Соломон просто хочет, чтобы Сая улыбнулась. Прямо сейчас, глядя на него своими темными, немного грустными глазами. Вначале было тяжело. Невыносимо. Сая держала его на расстоянии вытянутой руки — точная, выверенная дистанция. Он читал в ее взгляде настороженность, почти страх, и был готов исчезнуть, раствориться в городской мгле по одному ее слову, по малейшему намеку. Но слово это так и не прозвучало. Вместо него снова и снова звучало приглашение. Сегодня она сидит за кухонным островом из полированного гранита, подперев подбородок ладонями. Свет теплой лампы над столешницей золотит ее черные волосы. — Куда мы идем сегодня? — ее голос звенит легким, почти детским любопытством. Пальцы медленно, с легким нетерпением барабанят по столешнице. Соломону нравится эта непринужденность. На миг он позволяет себе поверить, что расслаблена она именно из-за него. Из-за их странной, хрупкой близости. — Никуда, — он ставит перед ней чашку с дымящимся глёггом, аромат корицы и гвоздики тут же наполняет воздух. — Остаемся дома. Разве тебе хочется куда-то идти? Он сам присаживается напротив, наблюдая, как пар от напитка касается ее ресниц. — Рождество же, — Сая моргает, слегка удивленная. Она делает маленький глоток, и губы ее розовеют. — Ты же обещал что-то грандиозное! — Именно, — кивает Соломон и с легкой неохотой отрывается от разглядывания ее. Он поворачивается к кухонным шкафчикам и сканирует их взглядом. Где-то здесь, он видел в прошлый раз, точно была мука. — Остаемся дома. Будем печь Пандоро и допивать глёгг. Рождество же. — Пандоро? — она наклоняет голову, наблюдая, как он выуживает пачку муки, запрятанную в самый далекий угол шкафа еще в незапамятные времена. — Пан де Оро, — поясняет он, рассыпая муку на столешницу, создавая маленькое белое облако. — Золотой пирог. На столах венецианской и веронской аристократии в тринадцатом веке только его и ели. Он начинает замешивать тесто, движения уверенные, отточенные годами. Когда у тебя есть все время мира, просто грешно не научиться готовить. Соломон любил готовить, но когда к нему неотрывно прикован любопытный взгляд Саи, даже он уже не чувствует себя уверенным достаточно. — Ты ведь не такой старый, чтобы это помнить, правда? — она хихикает, подтягивая колени к груди. Ее босые ноги оказываютсяна высоком барном стуле. Соломон лишь усмехается в ответ. Сегодня этот кекс, выпеченный по оригинальному средневековому веронскому рецепту, люди называют Надалин. Но ему приятно называть его старым именем. Для нее. Глёгг теплой волной разливается по телу, слегка кружит голову. Сая допивает свою чашку, и ее глаза, когда она поднимает их на Соломона, манят, искрят странной смесью нежности и чего-то еще, более глубокого. Влюбленности? Нет, он боится произнести это слово даже мысленно. — Давай, я помогу, — неожиданно предлагает Сая, соскальзывая со стула. Не очень похоже на нее, но Соломон не возражает. Насмешливо следит, как она вертит руках пачку дрожжей, вопросительно поглядывая на него. — Я должна это высыпать в муку? — невинно предлагает она, давая понять, что год в семье Миягуску она провела явно не на кухне. — Знаешь, ты вообще уверен, что эту муку можно использовать? Она была здесь еще до нашего приезда. Соломон не сдерживает смешок: бессмертная королева рукокрылов боится просроченной муки. Сая осторожно заглядывает в пакет с мукой, резко отворачивается и неожиданно чихает. Белое облачко муки поднимается в воздух. — Прости. Я, наверное, могу заняться подготовительной частью, — деловито сообщает она, но щеки ее розовеют. Она тянется к рулону пергамента для выпечки, и Соломон лишь замечает, как тонкий лист бумаги, похожий на лезвие, скользит по подушечке ее указательного пальца. Она слегка вздрагивает, отдергивая руку: на коже выступает алая полоса. Соломон замирает. Его движение вперед, чтобы помочь, обрывается на полпути: Сая отшатывается и тут же прижимает палец к губам, отводя взгляд. — Все в порядке, — говорит она чуть тише, видя его напряженную позу. Она отворачивается к раковине, включает воду, смывает кровь. Звук бегущей воды громкий во внезапной тишине. — Пустяк. Она возвращается к столу, вытирая палец о полотенце. Следов пореза уже нет, но хрупкость момента разрушена. — Давай я посмотрю. — В этом нет нужды, Соломон… — мягко качает головой Сая, когда его пальцы, вытирая муку с ее щеки, чуть задерживаются на коже. Но не отстраняется, лишь следит за ним из-под полуопущенных ресниц. — Царапина, — старается улыбнуться она. — Маленькая царапина. — Если ты сильная, — его голос звучит тихо, но твердо, — это не значит, что о тебе не нужно заботиться. Он убирает руку, сжимая кулак, чтобы скрыть легкую дрожь. Столько лет контроля — и вот он дрожит от прикосновения к ее щеке. Он глотает настойчиво рвущиеся вопросы. Можно ли ее поцеловать? Он знает ответ. Отрицательный. Всегда отрицательный. Но когда его рука сама находит ее талию, а губы накрывают ее губы — теплые, сладкие от глёгга — у Саи не хватает воли противиться. Сначала это легкое прикосновение, вопрос. Потом ответ: она целует его так, будто хотела это сделать уже давно. Со стола падает ложка, звонко звякнув по кафельному полу. Старый деревянный стол, привезенный не то из Японии, не то из Франции — приглушенно скрипит, когда Соломон, приподняв, пересаживает ее на столешницу. Но никакие звуки уже не имеют значения. Потому что руки Саи вдруг обвивают его шею, притягивая ближе, крепко, почти отчаянно. Ее тело доверчиво прижимается к нему, и в этом объятии — целый мир. — Нам не следует… — выдыхает она, страдальчески сводя брови к переносице. Ее дыхание прерывисто, губы алые, горячие. — Это приказ? — уточняет Соломон, чувствуя знакомый холодный укол тоски где-то глубоко внутри. Одно ее слово. Одно слово — и он остановится. Он разомкнет объятия, выпустит ее, и как бы ему не хотелось остаться — уйдет. Но Сая мотает головой, отчаянно, почти яростно. Нет. Не приказ. — Уже поздно, — сухой, невыразительный голос режет воздух за спиной Соломона, как лезвие. Сая моментально разрывает объятие. Глаза ее распахиваются широко, в них — растерянность и будто легкое недоумение. — Хадзи! — брови Саи взлетают наверх. Соломон с горечью чувствует, как ее тело напрягается, как растворяется ленивая нежность их близости. Она выпрямляется, слегка отодвигается. И Соломон с досадой понимает, что Сая не хочет, чтобы Хадзи их видел. Что он для нее по-прежнему важен. — Что… Который час? — Почти одиннадцать, — Хадзи стоит в дверном проеме кухни, силуэт его неподвижен, лицо — каменная маска. Только глаза, холодные и оценивающие, скользят от Саи к Соломону и обратно. — Соломону уже пора. Я провожу. Соломон переводит вопросительный взгляд на Саю. До последнего в его сердце теплится слабая надежда: скажи ему уйти. Скажи мне остаться. Но Сая лишь на секунду замирает, потом потупляет глаза и кидает короткий, едва заметный кивок. Согласие. С манерным театральным вздохом, в котором куда больше искренности, чем хочется признавать, Соломон отходит в сторону. Его пальцы скользят по столешнице, на прощанье задевая ее руку. Он касается лишь кончиков ее пальцев — быстро, незаметно, но для него этого касания хватает, чтобы сердце сжалось от нежности. — Думаю, я мог бы и сам найти дверь, — напевает Соломон, стараясь вернуть легкомысленность в голос. Секундное раздражение на Хадзи сходит на нет, когда он замечает порозовевшие щеки Саи и тот лихорадочный, виновато-счастливый блеск в ее глазах, который она пытается скрыть. — Уже запомнил дорогу. До завтра, Сая. Он поворачивается и идет к прихожей, чувствуя на спине тяжелый, неодобрительный взгляд Хадзи. Дверь в роскошную квартиру тяжелая, дубовая. Соломон накидывает пальто, поправляя воротник. Щелчок замка за его спиной должен означать конец вечера, но он чувствует, что в коридоре не один. Руки Хадзи впиваются ему в плечи, с силой вжимая в холодную дверь. Соломон мог бы легко уклониться, выскользнуть из хватки, недостаточно крепкой, чтобы удержать шевалье его силы. Но глёгг, сладкий вкус Саи на губах, ее запах — все это до сих пор кружит голову, делает тело ватным. Даже Хадзи сейчас не вызывает привычной острой ненависти, лишь усталое раздражение. Соломон поднимает голову, встречаясь взглядом с Хадзи. Глаза шевалье Саи потемнели от сдержанной ярости, и Соломон чувствует не злость, а почти… сочувствие? За столько веков служения Диве он привык делить ее внимание, ее прихоти, просто — ее. Хадзи с этим не знаком. Страшнее признаться даже себе: теперь Соломон и сам вряд ли нашел бы в себе силы на такую щедрость. Он жаден до каждой секунды, до каждого взгляда Саи. — Ты воображаешь себя ее шевалье, — хриплый шепот Хадзи полон клокочущей ненависти. Пальцы впиваются в лацканы дорогого пальто Соломона. — Но ты забываешь, что одна капля ее крови может убить тебя. — Только не говори, что будешь скучать, — Соломон пытается улыбнуться, но выходит криво. Он почти получает удовольствие от того, как бесится Хадзи, от этой беспомощной злобы. Почти. — Я — нет, — глухо, сквозь зубы цедит Хадзи. Его лицо приближается. — Но это ранит Саю. И вот оно. Слова Хадзи, как нож, вонзаются в самое больное, единственное уязвимое место. В груди Соломона просыпается то, о чем он пытался забыть за этим вечером за ее поцелуями. Как и Хадзи, он скорее предпочел бы тысячу смертей, чем причинить Сае боль. Только в его случае эти две крайности: жизнь рядом с ней и смерть от нее лежат невероятно близко - за одним неосторожным движением. — Я все помню, Хадзи, — голос Соломона звучит тихо, но с неожиданной твердостью. Он мягко, но неотвратимо касается ледяных рук на своих плечах и аккуратно, почти бережно снимает их. Без видимых усилий. — Каждую секунду. — И все равно продолжаешь играть с ней? — в голосе Хадзи звучит холодная ненависть, презрение. — Тебе не о чем переживать, — Соломон отводит глаза, глядя в темную щель между лифтами в конце коридора. Голос его становится глуше. — Если что-то случится… Сая никогда не увидит. Я не допущу. Никогда. Обещание, которого Хадзи достаточно. Соломон больше не смотрит на него, поворачивается и идет к лифту.

****

Когда дверь ему открывает Сая, Соломону кажется, что весь шумный, яркий Нью-Йорк за окнами вдруг тускнеет, теряет краски. Она стоит в обрамлении мягкого света из гостиной, в простом свитере и джинсах, недопустимо красивая. Невыносимо красивая. — Нравится? — робко опускает глаза она, слегка сминая край свитера. Соломон кажется сейчас, что спрашивает она не про одежду. — Нравится, — он не видит смысла лгать или приукрашивать. Очевидное остается очевидным. Он коротко кивает, сбрасывая пальто на вешалку. — Куда хочешь пойти сегодня? Послушаем джаз в Ритце? Прогуляемся в ту новую галерею на Пятой? Он делает шаг внутрь, пространство между ними сокращается до полуметра — их безопасная дистанция. — Нет, — на ее губах появляется загадочная, едва уловимая улыбка, которая тут же исчезает, когда она отворачивается, проходя вглубь квартиры. — Останемся дома? Если… если ты хочешь. Голос чуть дрожит на последних словах. Соломон останавливается, прислушиваясь. Тишина. Слишком тихо. — А где же вездесущий Хадзи? — приподнимает брови он, стараясь говорить легко. Сая останавливается у огромного окна, глядя на огни города. Ее профиль четко вырисовывается на фоне ночного неба. — Я… отпустила его. До утра. — Она поворачивается к нему. Ее глаза большие, темные, невероятно серьезные. — Подумала… что ты останешься. Если у тебя нет других планов. — Она делает паузу. — Со мной. Сердце Соломона делает резкий скачок. Он подходит ближе. До шага. До полушага. Ему кажется, что он изучил каждый сантиметр ее тела, каждую тень под глазами, задолго до того, как они встретились. — Ты хочешь меня? — зачем-то уточняет она, ее голос звучит хрипловато, будто в нем теплится не страх, а надежда. Надежда, что он не передумает. И это парадокс. Ведь он знает — Сае он не нужен так, как она нужна ему. Это он цепляется за нее, как утопающий за спасательный круг, а она только позволяет ему снова и снова оставаться рядом с собой. — Соломон? — тихо зовет его Сая, когда он молчит слишком долго, завороженный ее близостью, ее смелостью. Уголки его губ непроизвольно ползут вверх, смягчая резкие черты лица. — Как я могу тебя не хотеть, Сая? — шепотом отвечает он. Даже не вопрос. Просто пустая, ненужная констатация факта. Когда она сбрасывает с себя легкий свитер, а потом и тонкую футболку под ним, Соломон по-прежнему думает, что все это уже с ним было. Его взгляд замечает тонкий, почти незаметный шрам под ребрами, у солнечного сплетения. Дива, — острый укол вины под сердцем заставляет сбиться размеренное дыхание. Но затем взгляд цепляется за россыпь крошечных родинок на левом плече, образующих странное созвездие. Он замечает, как ее ребра чуть выпирают под кожей, как напрягаются мышцы живота, когда она делает вдох. Сая совсем другая. Настоящая. Живая. — Только… — запинается Сая, прикусывая нижнюю губу. Ее руки дрожат, когда она тянется к нему и обвивает руками шею. — Мы должны быть… осторожны. Пожалуйста. — Сая, — сдавленно выдыхает Соломон, подавляя нервный смешок, который рвется наружу от абсурдности ситуации. Его пальцы осторожно касаются ее запястий, успокаивая ее дрожащие руки. Потом скользят вверх, к ее плечам, ощущая под ладонями тепло кожи, легкую дрожь во всем теле. — Если ты почувствуешь, что что-то не так… - настойчиво повторяет Сая и отстраняется, напряженно сводя брови к переносице. — Сая. Я… понял. Он снова тянет ее к себе, медленно, давая ей время привыкнуть. Он ждал этого слишком долго, но готов подождать еще. Для нее. — Иди ко мне. Пожалуйста.

****

Тяжелое, тягучее, как мартовская грязь под колесами такси за окном, проходит время. Зима отступает, оставляя небо в серых заплатках и воздух, пропитанный сыростью и запахом мокрого асфальта. Сая меняется. Соломон замечает это в редкой искренней улыбке, когда она думает, что ее никто не видит. В смягчившемся взгляде, когда она смотрит в окно на просыпающийся город. В тихом свете, исходящем от нее, когда она сидит с книгой, не перелистывая страниц. Она счастлива: тайно, глубоко. И без него. И это ранит его острее любой отстраненности. После той ночи все изменилось, они будто вернулись в прошлое, когда Соломон уже не был врагом, но и другом не стал. Долгие прогулки с Хадзи, бесконечные дела, визиты к Карен. Соломон продолжает приходить в их просторные апартаменты, где она рядом, но за невидимой стеной в неизменные полтора метра. Почти всегда он теперь наблюдает исподтишка, заглушая темное, глубокое чувство в груди, как тысячу раз глушил все свои желания рядом с Дивой. Он будет оставаться рядом, пока Сая позволит. Даже если больно. Даже если невыносимо. Он стоит у огромного окна, смотрит, как вечерний дождь размывает огни Пятой авеню. В отражении стекла видит, как она входит в гостиную. Он застывает, но не оборачивается. Пусть решит сама. Но она не уходит. Слышит ее шаги — тихие, неуверенные они останавливаются позади. Молчание. Только шум дождя по стеклу и гул города внизу. Он чувствует ее присутствие, этот ее новый, тихий свет, который теперь везде сопровождает ее. — Нам нужно поговорить, — ее голос чуть выше обычного, натянут. — Сая, — он растягивает губы в слабой усмешке и отводит глаза от городского пейзажа за окном. Сердце протестующе сжимается, но на лице он не оставляет ни тени эмоций. Он медленно поворачивается. Она стоит, руки опущены, но пальцы слегка сцеплены. В ее темных глазах мелькает решительность и глубокая, затаенная тревога, как у ребенка, признающегося в проступке. — Соломон… — ее голос чуть выше обычного, натянут. — Я давно должна была поговорить с тобой, объяснить, но… Она быстро отводит глаза. По ее замешательству Соломон понимает: ей страшно. — Может быть… ты заметил, что я часто встречаюсь с Карен в последнее время? Соломон застывает, липкий холодок ползет по его позвоночнику. Вся его сдержанность, все мысли о ее отстраненности мгновенно отступают: Карен ведь врач. — Ты… больна? — голос его, всегда такой ровный, предательски срывается на полтона выше. Он делает почти незаметный шаг вперед, забыв о дистанции, о правилах. Его взгляд теперь изучающе вглядывается в ее лицо. Он чувствует себя идиотом, что за слепым обожанием и раненой гордостью не заметил, не сложил два и два. Сая действительно выглядит усталой, но ничего больше. Она замечает его тревогу, и на миг что-то теплое, смеющееся мелькает в ее глазах. Она быстро прикусывает губу, подавляя невольную улыбку, и серьезно качает головой. — Нет, Соломон. Все в порядке. Совсем. — Она делает маленький вдох, ее голос становится мягче, но не менее напряженным. — Я здорова. Просто… Она осторожно обходит его и присаживается на подоконник, лихорадочно подбирая слова, но по-прежнему избегая его прямого вопросительного взгляда. — Моя кровь… — Сая слегка морщится и тихо выдыхает. Соломон не сразу понимает, смотрит на нее, не скрывая растерянности. Тревога медленно отступает, уступая место настороженному недоумению. — Объясни, — просит он спокойнее. — Она… утратила свою силу, — Сая говорит быстро, будто боится, что он снова подумает о худшем. — Ту, что была опасна для тебя. Так что… ты свободен от своего обещания. По-настоящему. Соломон молчит секунду. Тень пробегает по его лицу — быстрая, как мысль о том, что будет, если Сая захочет, чтобы он ушел. Зачем ему свобода, если без нее его мир пуст? — Ты хочешь, чтобы я ушел? — бесцветно уточняет он. Вопрос звучит равнодушно, как просьба уточнить задание, но внутри у него разверзается ледяная пустота. Что ему делать с вечностью без нее и без возможности уйти самому? Она вздрагивает, глаза ее темнеют, в них мелькает боль — острая, искренняя, но она быстро прячет ее в улыбке. — Ты хочешь уйти? — Она смотрит прямо на него. Ей нужно знать. В его глазах вновь просыпается та самая бездонная преданность, обожание, которое он никогда не скрывал. — Я хочу того, чего хочешь ты, Сая, — повторяет он то, что она слышала уже множество раз, но в первый раз — когда она может поверить. — Потому что люблю тебя. Что-то в ее взгляде ломается, не думая больше ни секунды, она делает быстрый шаг вперед — и бросается к нему. Соломон замирает на долю секунды, ошеломленный порывом, нарушающим все их негласные правила. Потом его руки осторожно, почти нерешительно, обнимают ее в ответ, прижимают к себе. Ее руки обвивают его шею, лицо утыкается в плечо, в теплую кожу у ключицы. Дрожь пробегает по ее плечам. Люблю, — проносится в его мыслях с новой, оглушительной ясностью. – Обещай, что позаботишься о них, – ее голос, приглушенный, звучит странно сдавленно. В нем – знакомая Соломону горечь неизбежного. – Когда я снова усну. Он успокаивающе проводит кончиками пальцев по ее позвоночнику, но его собственное сердце сжимается от неизбежности: Сая скоро уснет, и цикл начнется заново. – О Кае? О Карен? – осторожно уточняет он, его губы касаются ее волос. Он знает, как сильно в этом цикле Сая привязалась к людям, и если они так важны для нее, они станут самым важным для Соломона, пока Сая не проснется снова. Но она не отвечает, лишь сильнее прижимается к нему. Ее молчание – тяжелое, полное недосказанности. Соломон чувствует, как она сжимает пальцы на его шее и выдыхает. Она не хочет этого сна. Никогда еще не хотела так сильно. Он чувствует тонкий запах ее волос, тепло ее тела. Соломон отключает шум дождя, гул города, стук собственного сердца. Ничего больше не имеет значение, он обращается в слух. К ней. И слышит. Сквозь знакомый, выученный наизусть ритм ее сердца… пробивается другой. Крошечный, неистово быстрый. Как трепет крыльев. И… еще один. Рядом. Такой же хрупкий, такой же живой. Воздух застревает в легких. Он открывает глаза. Поверх головы Саи он смотрит на промозглый серый город, на вереницу желтых машин, застрявших намертво в пробке у дома. Он не верит. Не может поверить. Сая, чувствуя его замешательство, поднимает голову и внимательно смотрит на него. Для него все переворачивается в одно мгновение. Сая почти незаметно кивает, и неуверенная улыбка касается ее губ. Дождь стучит по стеклу. В тишине роскошной гостиной бьются четыре сердца. Соломон осторожно целует ее в висок. Его мир больше никогда не будет пуст. Его свобода обрела смысл. Ее имя — Сая.