Я не отпущу тебя, даже если ты развалишься

Чуя плюхнулся в потрёпанное кресло, стоящее у дальней стены подвала. Оно скрипнуло в ответ — громко, будто жалуясь на судьбу, но всё равно приняло его тело, словно было создано только для него. Он откинулся назад, закинул ногу на ногу и медленно выдохнул — как будто только сейчас позволил себе дышать свободно. В клетке напротив, под мутным светом лампы, сидел Дазай. На нём не было ничего, кроме бинта, небрежно намотанного на запястье и предплечье, и трусов. Всё остальное тело — открытое, беззащитное, казалось мёртвым от холода. Кожа — словно иллюстрация из учебника по патологии. Серо-бледная, с синеватым отливом, натянутая, почти прозрачная, а в некоторых местах — странно глянцевая. Безжизненная. Чуя смотрел на него долго, молча, не отрывая взгляда. Ни капли вожделения. Ни отвращения. Только тяжёлое, полное понимания молчание. Его взгляд скользнул по ключицам, по плечам, по грудине, где старые шрамы пересекались с новыми, будто кто-то пытался написать историю, но так и не дописал. Шрамы не были просто следами — они стали второй кожей, говорящей громче любых слов. Без одежды всё становилось слишком явным: каждый рубец, каждая неровность, каждое напоминание о боли. На шее — длинный опоясывающий шрам, будто от верёвки. На руках — ровные, глубокие рубцы вдоль вен, от запястий до локтей. Они были старыми, но кожа здесь оставалась тусклой, сероватой. Одни — широкие, другие — узкие, как от лезвия. Словно он резал себя с разной целью: где-то — чтобы что-то почувствовать, где-то — чтобы не чувствовать вовсе. И всё это не делало Дазая уродливым. Делало — настоящим. Как будто он не человек, а летопись боли. Живая карта всех падений, поражений и внутренних штормов. — А ты чего голый-то? — спросил Чуя после долгой паузы. Его голос прозвучал хрипло, сдержанно, но в тишине подвала это прозвучало почти как выстрел. Дазай не пошевелился. Только лукаво ухмыльнулся: — Я знал, что ко мне заглянет такой красавчик. Вот и подготовился. Чуя фыркнул. — Подготовился? По-моему, твоё представление о дресс-коде застряло где-то между психушкой и моргом. Дазай лениво развёл руками — насколько позволяла клетка, — и с ухмылкой ответил: — А чего ты хотел? Рубашку с галстуком? Поверь, они бы испачкались, когда твои эти дружки тащили меня сюда волоком через весь район. Чуя покачал головой, то ли устало, то ли раздражённо. — Тащили тебя потому, что ты вцепился в кого-то зубами. И, вероятнее всего, заразил. — Я был не в себе. — Ты, по-моему, в остальные дни тоже не слишком стабилен. — произнёс Накахара, намекая на шрамы. Дазай откинул голову к стенке и на миг закрыл глаза. Свет лампы лёг на его лицо, подчёркивая впалые щёки и бледную кожу. В этой позе он казался почти спокойным. Почти. — Не поверишь, лапуля, но я сам в шоке. Очнулся — уже полуголый, в подвале. А до этого — провал. Только жар в теле и какое-то.. шептание внутри. Хотя помню, как дома сходил в душ и лёг спать. И, клянусь, отдал бы всё, чтобы снова оказаться в своей кроватке. По лестнице раздались тяжёлые шаги. Чуя напрягся, взгляд мгновенно метнулся к проходу. В проёме появилась фигура — высокий, угрюмый мужчина в выцветшей форме. Капитан Араи. Холодный, прямой, будто высеченный из гранита. Чуя вскочил, вытянулся, вскинул руку в приветствии. — Здравия желаю. Араи кивнул. — Накахара, тебе уже сообщили задачу, — сказал он сухо. — Да, — подтвердил Чуя, сдерживая раздражение. — Но почему я должен торчать тут, когда остальные сражаются? Араи вздохнул, пожал плечами. — Приказ сверху. Думаю, ненадолго. Как только найдут тебе замену, тебя вернут в бой. Ты нам там нужнее. Он подошёл к клетке. Глянул на Дазая — с отвращением, холодно, как на что-то инородное. — Отродье. Только попробуй херню выкинуть. — До этого не собирался.. — лениво протянул Дазай, — но теперь.. появилось желание. Араи со злостью ударил по металлическим прутьям. Клетка дрогнула, и вместе с ней — тело Дазая. Он чуть не ударился головой о стену. — Эй, полегче, громила! — огрызнулся он, потирая плечо. — Капитан, сдержаннее, — вмешался Чуя. — Он, конечно, бесит, но нужен нам живым. Араи только фыркнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл вверх по лестнице. Чуя вновь устремился к креслу, собираясь сесть, но не успел. Послышались лёгкие, но быстрые шаги. Он инстинктивно потянулся к пистолету.. Но в дверном проёме появилась до боли знакомая чёрная макушка. Сердце пропустило удар. Фигура в военной форме ступила вниз. Высокий, худощавый. Плотно застёгнутая форма, повязка на рукаве, аккуратно уложенные волосы. Черты лица — знакомые. До мурашек. Живые. — …Акутагава? — голос сорвался с губ Чуи. Акутагава кивнул. Без слов. Просто стоял, будто не был уверен, что имеет право войти. Чуя вскочил. Кресло заскрипело. Он в несколько шагов оказался рядом, не раздумывая обнял его — крепко, резко, почти судорожно, вцепившись руками, как будто боялся, что это мираж. — Ты жив.. Чёрт. Ты правда жив.. Я думал, что потерял тебя, когда эти твари пробились в город.. Акутагава сначала не ответил. Его руки повисли вдоль тела, как у манекена. Но спустя несколько секунд он осторожно поднял их и обнял в ответ — неуверенно, жёстко, но по-настоящему. — Ну не мог же я оставить твою задницу в одиночку, — произнёс он слабо, с хрипловатым смешком. — Пф-ф.. Я тоже жив, между прочим! Где мои обнимашки? — лениво бросил Дазай из клетки. — Заткнись, — даже не обернувшись, ответил Чуя и уткнулся лбом в плечо Акутагавы. Его дыхание сбивалось, пальцы дрожали, но он не отпускал. — Не подвал, а проходной двор, — пробурчал Дазай.

***

Подвал, несмотря на тусклый свет и пронизывающую сырость, будто бы стал немного теплее. Сквозняк всё ещё свистел в щелях, лампа потрескивала, бросая пляшущие тени на стены, но напряжение, повисшее в воздухе, наконец рассеялось — оставив за собой спокойную, почти домашнюю тишину. Старый деревянный ящик служил столом. На него легла потрёпанная колода карт с замятыми краями. Акутагава устроился на сложенном брезенте, Чуя — напротив, привычно закинув ногу на ногу. Они сидели близко, но между ними оставалось почти церемониальное расстояние — уважительное, ровное. На лице Чуи — усталость, сдержанная, но живая. Уголки губ выдавали лёгкую улыбку. Акутагава, как всегда, сдержан, но в движениях пальцев, ловко тасующих карты, читалась уверенность, которой не было в его голосе. — Ты всё так же тасуешь, как старик, — заметил Чуя, лениво наблюдая за его действиями. — Лучше, чем ты, — спокойно отозвался Акутагава, выкладывая первую карту. — Если бы я играл по правилам и в полную силу, ты бы уже в первой игре остался без штанов, — усмехнулся Чуя. — Это угроза? — Это предупреждение, — сказал он с легким прищуром. Партия началась. Медленно, неторопливо, почти ритуально. Попутно они завели разговор. — На прошлой неделе мы зачищали западный район, — начал Чуя, делая первый ход. — Почти все были заражены. Пришлось выжигать подчистую. Пятьдесят с лишним многоэтажек. Без шуток. Акутагава чуть поднял бровь. — Много. Потери? — Почти никаких. Только вначале, пока не поняли, как они двигаются. Один, клянусь, был вылитый Куроки-сэнсей. Помнишь его? Политология. Только теперь вместо лекций — дикий визг и жажда крови. Как будто стал собой наконец. Акутагава хмыкнул. — В этом есть логика. Он и при жизни был похож на зомби. Чуя усмехнулся, теребя в руках свою часть карт. — А ещё одну пристрелил лично. Была вылитая Ямасита-сэнсей. Помнишь эту модницу с кучей браслетов? Сейчас — никакого лоска. Только полураспавшееся лицо и челюсть на одном суставе. Почти стиль. Угол губ Акутагавы дёрнулся — реакция, редкая, почти неуловимая. — Легко говоришь об этом, — сказал он. Не осуждающе. Просто факт. — А что остаётся? — пожал плечами Чуя. — Если не смеяться, тронешься умом совсем. А ты как? — Северный блок. Нас было шестеро. Сейчас трое. Двое в медблоке, а я вот тут с тобой отсиживаюсь.. На мгновение в подвале повисла тишина. Без слов. Чуя просто кивнул, приняв это как данность. Из клетки, в стороне, доносилось неровное дыхание — если это можно было назвать так. Скорее хрипение и бульканье будто лёгкие Дазая были наполнены водой. Он сидел, скрестив ноги, прислонившись спиной к холодным прутьям. Не вмешивался. Только наблюдал. Его взгляд — тусклый, в тени — метался между Чуей и Акутагавой. Что-то в нём постепенно угасало, словно уголь, в котором не осталось жара. Это не была зависть. Не ревность. Скорее, тоска. Ущемляющее ощущение утраты. Смутное. Когда-то и у него был друг. Единственный. Они вместе курили за универом, спорили о бессмысленном, бродили по ночному городу и делали вид, что у них есть будущее. А теперь — только провалы в памяти. Лоскуты образов, обрывки голоса. Чужая рука в воспоминаниях, которую он не мог удержать. Он прикрыл глаза. Сделал вид, что устал. Что хочет тишины. Но слух всё равно цеплялся за каждое слово, каждый смех, каждый щелчок карт, перекладываемых у старого ящика. А внутри что-то тонко, почти незаметно, продолжало трескаться по швам.