Pinturas de la vida

Ночь опустилась на поместье Басу, как бархатное покрывало, впитавшее жар полуденного солнца и растворившее звуки природы в своём густом молчании. Лишь редкие порывы ветра трепали ветви сандаловых деревьев и приносили с собой аромат жасмина, лотоса и горячей пыли с дороги. Вдоль длинной, извилистой аллеи, подсвеченной фонарями на масле, вырисовывались тени колонн, увитых плющом. У самого входа, возле каменной лестницы, стояла повозка рода Шарма, богато украшенная цветами кариса и золотой вышивкой по балдахину. Ожидание повисло в воздухе, как напряжение перед началом затмения. Тонкая, но уверенная ладонь приоткрыла дверцу, и изнутри показалась Дивия Шарма — женщина, в чьём взгляде теперь читалась не только гордость древнего рода, но и печать личной войны. Темно-синее сари, цвета ночного неба над Бенаресом, струилось вдоль её фигуры, обвивая стан так, будто ткань была живой. Сотканное вручную, оно было расшито нитями серебра и тончайшего жемчуга. Длинная коса с серебристой прядью — символ утрат и силы — лежала на плече, как древнее напоминание о кровных клятвах. Как только её ноги коснулись брусчатки, горячая ладонь встретилась с ладонью Архата, её верного помощника. Его глаза, обычно спокойные, сегодня были полны тревоги. — Госпожа… — прошептал он, наклонив голову. — Видия в гневе. Дивия замерла на секунду. Даже пение цикад, казалось, стихло. — Причина? — голос её был мягким, но твёрдым, как шаг женщины, что слишком много потеряла, чтобы бояться ещё. — Не знаю, госпожа. Она кивнула, сжала его пальцы в знак благодарности и шагнула внутрь. Темные коридоры дома Басу встретили её молчанием. Ни одного слуги, ни одной свечи — только далекие крики, срывающиеся на резкие всхлипы. Ладан, витающий в воздухе, был слишком густым, с примесью горького масла ним и приторного сандала, словно сама Махишасура, затаившаяся в дыму. Дивия невольно нахмурилась, провела пальцами по виску, и на секунду ей показалось, что стены шепчут. Девушка остановилась у сада Лилий, где в центре возвышалась статуя Махакали — грозной матери времени, той, что однажды выпьет кровь каждого, кто нарушит дхарму. Мраморное лицо богини было искажено яростью, на лбу — капля, символ третьего глаза, а изо рта — клыки, готовые вонзиться в ложь. Дивия замерла. — Что ты хочешь от меня теперь, Мать?— пронеслось в голове. Два года… За два года она пережила то, что иной женщине не снилось бы и в жизни целой. Смерть любимого брата на её руках. Власть, свалившаяся внезапно, как кара, а не как дар. Брак с Кристианом, заключённый на пороге революции — союз ради выживания, ради крови Шарма, ради сохранения хоть какой-то безопасности в мире, что рушился под ногами. Но ни любовь, ни ласка не касались этих отношений. В их доме не было жарких взглядов, не было прикосновений — только обязанности, только ровный холод сдержанности. И всё же… был он. Камал. Как ночь, в которой можно спрятаться. Как стена, за которой можно дышать. Он — её опора. Он — её медведь, её тень, её огонь. Она закрыла глаза, когда рядом послышались шаги. Глубокие, спокойные, тяжёлые — будто кто-то шёл не по земле, а по сердцу. — Дивия. Она обернулась. Перед ней стоял Рэйтан — мужчина с глазами цвета крон деревьев под небосводом ночи, в которых отражались горы и тишина. Аватар Шивы, облечённый в человеческое тело, но в нём всегда было нечто большее: в его походке был ритм танца Тандава, в голосе — звук дхамару, а в присутствии — покой медитирующего йогина. — Они ждут тебя в зале. Видия кипит, как пруд в Варанаси в жару. — Пусть кипит, — прошептала Дивия, убирая с плеча прядь волос. — Вода не обожжёт того, кто уже сгорел. Рэйтан усмехнулся уголком губ. — Значит, ты всё-таки огонь, а не лотос. — А ты всё ещё любишь говорить загадками, Шива? Он наклонил голову. — Не загадками, Дивия. Истиной. Все думают, что ты женщина, чей род держится на шёлке. Но ты — та, кто танцует с мечом в сердце и улыбается. — Я давно не улыбаюсь. — Вот именно. Поэтому ты и страшна. Она взглянула в его глаза — и впервые за долгое время ощутила, как колени подгибаются. Не от страха, не от любви. От усталости. От боли, не находящей выхода. — Ты видишь сквозь меня. — Я вижу в тебе Каму и Кали одновременно. — Рэйтан произнёс это, будто молился. — Но будь осторожна. Даже Кали срывает с себя ожерелье черепов, когда страдает слишком сильно. Она может разорвать всё. Даже то, что любит. В груди кольнуло. Она знала, о чём он. О Камале. О той части своей души, что она скрывает за стенами, тканями, словами, взглядами. О запретной любви, о ночах, которые она не имеет права помнить, и поцелуях, которые всё равно оставляют пепел на губах. Рэйтан коснулся её плеча. — Иди. Иначе они решат за тебя. А ты — не та, чьи решения должен принимать кто-то другой. Она кивнула, задержала дыхание, будто ныряя, и шагнула в сторону зала.

***

Комната, в которую ступила Дивия Шарма, казалась скорее святилищем, чем залом для собраний. Тени плясали на резных деревянных стенах, и аромат гвоздики и сандала, впитавшийся в старые колонны, стоял здесь, как дух предков. Свет от лампад и свечей дрожал, отражаясь в золочёных краях чаш, в браслетах на руках, в изогнутых клинках оружия, висящих под арками. Воздух был напряжён, как перед бурей. Но когда вошла она, всё стихло. Темно-синее сари с серебряной вышивкой, ложившееся по телу, как водопад ночи, тяжёлая коса, украшенная тонкими нитями жемчуга, и серебристая прядь в волосах — как отметина избранной. Её шаги были неторопливыми, но от них будто шелестела ткань времени. В её осанке была богиня — не вечно улыбающаяся Лакшми, а Махакали, чья тишина способна вызвать землетрясение. Камал увидел её сразу. Он сидел ближе к дальней стене, почти в тени, руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Плечи напряжены, губы сжаты в тонкую, болезненную линию. Его густые, темные волосы были чуть растрепаны, как после долгого дня в седле. Песочно-золотистая курта с плотной вышивкой подчёркивала его мощную грудь и руки — руки, которые хотели бы обнять её, закрыть от всех. Он наблюдал за ней взглядом, полным боли и желания, будто сам взгляд был прикосновением. Если бы она была его. Он бы подошёл. Провёл ладонью по бархатной коже плеча, склонился бы к её виску, вдохнул бы её запах — дым лотоса и пряностей. Прошептал бы ей на ухо комплимент, заставив её губы дрогнуть. Он бы поцеловал её. Он бы унёс её отсюда. Но она — не его. Она — жена губернатора. А он — любовник, тайна, нельзя. И всё же, девушка посмотрела на него. Не улыбнулась, нет — её лицо оставалось ледяным, как вода с Гималаев, но взгляд… он сказал всё. Она думала о нём. О прикосновениях, что прятались в темноте. О шепоте и песнях тел. Но вместо этого Деви села на противоположной стороне зала, спина прямая, лицо спокойное. Взяла чашу с напитком, сделала глоток. Всё — как будто здесь ничего не произошло. — Как ты можешь оставаться такой спокойной, Шарма?! — взревела Видия, резко вскакивая с места. Женщина лет тридцати пяти, с глазами, как у кобры — янтарные, всегда напряжённые. Её чёрные волосы были рассыпаны кудрями бури. На ней было алое сари с чёрной окантовкой — цвета войны и крови. На пальцах — кольца с символами богинь, на щиколотках — тонкие цепочки, звенящие с каждым шагом. Она была гневна, как сам Агни. — Всё, что совершено, уже сделано. Мы не можем это изменить. Остаётся только принять. — Дивия говорила тихо, но в её голосе звучала сталь. — Наша власть увядает! — продолжила Видия, бросив на неё взгляд, будто остриё ножа. — Кто-то плетёт сети за моей спиной, а я даже не знаю, кто! Мне приходится отдать Сарасвати за человека, который посмел меня шантажировать! Махакали молчит! Женщина повернулась к окну, где стоял Рам Дубей — высокий, худощавый мужчина, облачённый в длинный чёрный плащ, с тёмно-коричневой кожей, глазами, вечно смотрящими в небо, и волосами, развевающимися на ветру, словно он сам был между мирами. Он не произнёс ни слова. Только молча смотрел на пламя лампы, как на знак судьбы. — Ей нужна кровь, — спокойно произнесла Дивия, опустив чашу. — Пролейте кровь — и она ответит. — Ты предлагаешь Сарасвати убить её супруга?! — зарычала Видия, в глазах которой блеснули слёзы и ярость. — А ты хочешь возложить это на мои плечи? — голос Дивии стал чуть холоднее. — Ты знаешь, что это должна сделать не я. Махакали жаждет его смерти — но она хочет её от руки той, чьё имя она шептала в снах. От руки твоей дочери. Это твой род, Видия. Не будь глупа. Слова повисли в воздухе, как клинок. И тогда из тени, возле колонны, вышел Доран Басу. Мужчина, в облике которого было нечто хищное. Гладкая смуглая кожа, тонкие черты лица, губы — вечно изогнуты в насмешке, как у Чеширского кота, а глаза — золотисто-жёлтые, почти нечеловеческие. Он выглядел так, будто родился в полумраке — красивый, опасный, полный яда и обаяния. — А что, если это сделаю я? — его голос был мягким, как бархат, но в нём слышался яд. — Что скажет на это наша Госпожа? Он посмотрел на Рама. Дубей не сразу ответил. Его губы пошевелились почти беззвучно: — Она молчит. — Значит, решение — за нами, — тихо сказал он. — За мной. Дивия нахмурилась. — Нет. Это не игра для мужчин. Это танец крови между матерью и дочерью. Только Сарасвати может это сделать. Только она свяжет жизнь с жизнью и очистит род. Иначе кровь будет бесцельной. А ты, Доран, хочешь только войны. А Махакали требует жертвы, не мести. Доран ухмыльнулся, провёл пальцем по своему кольцу с чёрным сапфиром. — А разве не одно и то же, дорогая Шарма? Жертва и месть? — Нет, — ответила она, не отводя взгляда. — Одна освобождает. Другая — проклинает.

***

Когда напряжение в зале достигло пика, тяжёлые двери отворились без стука. На пороге появилась Сарасвати — молодая девушка с чертами лица, словно вырезанными из белого нефрита. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, как у кошки. На ней было простое бледно-розовое сари с вышивкой в виде цветков лотоса, волосы заплетены в венок с жасмином, а в глазах — неестественная пустота. Она не смотрела по сторонам — взгляд её был направлен прямо на Видию, как будто между ними натянулась невидимая струна. Следом за ней вошла Радха — статная, грациозная, с пронзительно-тёмными глазами, вишнёвым сари и кольцом на пальце с символом рода Басу. На её лице была тревога, смешанная с тем, что может быть только у старших сестёр: гнев, тревога и любовь, выраженная в молчаливом, безжалостном наблюдении. — Ты звала? — холодно бросила Сарасвати, не делая ни поклона, ни жеста уважения. Видия дернулась, как от пощёчины. — Сядь. — её голос был резким. Сарасвати не ответила, но подчинилась. Села рядом с Радхой, сложив руки в молчаливом вызове. В этот момент Доран снова подался вперёд, лениво облокотившись на спинку кресла, позволив свету свечей скользить по его лицу. Он снова взглянул на Дивию, и в его глазах засверкала та самая, смертоносная усмешка. — Ах, Деви… — начал он, нарочито растягивая слова. — Ты всегда говоришь о жертвах и богинях, как будто сама не была жертвой. Или, может быть, ты — сама Кали в теле женщины, желающая крови, но прячущая это за красивыми словами? Мужчина поднялся и подошёл ближе, наклонившись к ней почти неприлично близко. Его дыхание коснулось её щеки. — Скажи честно, ты бы и сейчас предпочла танец Тандава… или всё же поцелуй? Камал поднялся на ноги так резко, что табурет за ним качнулся и с грохотом упал. Его взгляд метнул в сторону Дорана молнию, пальцы сжались в кулаки, челюсть сжата до скрежета. Он шагнул вперёд, встав между Дивией и Дораном, словно щит. — Держи язык за зубами, Басу. — голос его был низким, хриплым, полным ярости, едва сдерживаемой. Доран лишь рассмеялся, отступая на полшага. — Так это правда? — прошептал он. — Ты всё ещё охраняешь её? Даже теперь, когда она жена другого мужчины? Даже сейчас, когда вы оба по сути — призраки прошлого? — Уйди. — прорычал Камал. — Пока я не выбил из тебя всё дерьмо, что ты накопил за годы своего шёпота. Дивия молча поднялась с места. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах плясал шторм. — Довольно. — Голос её был как удар меди — чистый, резкий, неоспоримый. — Вы оба забываетесь. Это зал решения, не место для мужских игр. Моё тело не сцена для ваших сражений, и моё имя — не трофей. Камал опустил глаза, дыхание его было тяжёлым. Доран, всё ещё улыбаясь, сделал театральный жест рукой и вновь вернулся на своё место, шепча: — Как же ты прекрасна, когда злишься, драгоценная госпожа. От твоей руки даже не жалко умереть. Камал шагнул снова, но Дивия положила руку ему на грудь — тихо, мягко, и всё же это остановило его. Их глаза встретились — и в этом взгляде было всё: запрет, боль, влечение, вина. Она слегка качнула головой. Не здесь. Не так. Мужчина отвернулся, стиснув зубы. — Ты не знаешь, каково это — каждый день любить женщину, которая носит имя другого. — прошептал он одними губами. А Доран, опершись локтем о спинку кресла, наблюдал за этой сценой с интересом, как змей, ждущий падения птицы. — Продолжим? — произнесла наконец Радха, жестом призывая к спокойствию. — Сарасвати здесь. Мы ждали этого. И теперь пора решить, чья кровь очистит наши руки — и не станет ли эта кровь последней каплей для всех нас.

***

Когда собрание подошло к концу, один за другим члены Дюжины начали покидать зал — кто молча, кто бросив последнее слово, кто с каменными лицами, не оборачиваясь. Сарасвати шла, будто поднимая с каждым шагом всё больше стен, Радха что-то шептала Видии, а Доран вальяжно проскользнул мимо, как змея, оставляющая после себя только запах ладана и опасности. Дивия осталась на мгновение на месте. Струи дыма от ламп всё ещё вились в воздухе, точно след от разговора, который оставит следы в будущем. И тогда их взгляды пересеклись. Камал стоял у колонны, будто его туда пригвоздили. Его взгляд — такой, каким мужчина смотрит на то, что когда-то называл домом. Глубокий, тёмный, печальный. Он не подошёл. Он знал — нельзя. Но в его глазах было всё: сожаление, желание, немой вопрос — «Останешься?» Она не осталась. Сердце её дрогнуло, пальцы сжались в сари. Хотелось пойти к нему, коснуться его руки, сказать, что всё будет хорошо. Что он важнее любых титулов, кровных союзов и божественных знаков. Что он — её. Но она не пошла. Девушка медленно вышла из зала, поднялась в повозку, села внутрь и позволила занавеске опуститься между ней и тем, что осталось в зале. Колёса тронулись. И только в этот момент, когда стены Басу остались позади, Дивия позволила себе дышать. А внутри всё сжималось. — Эта связь неправильна. Она не принадлежит мне, и я — не ему. Я замужем. У нас нет будущего. Только тени, только украденные ночи. Камал заслуживает большего, чем быть грехом на моих губах. И всё же… он часть меня. Как дыхание. Как огонь под кожей. Путь до поместья Шарма занял немного времени, но каждой минутой становился всё тяжелее. Прибыв на место, она вышла из повозки, и вечерняя прохлада коснулась её щёк. Мраморные колонны поместья отражали лунный свет, в саду слышался щебет ночных птиц, а у входа, на ступеньках, сидел Кристиан. В одной руке он держал старую, плотно исписанную книгу с закладками, на носу — очки с тонкой золотой оправой, волосы аккуратно зачесаны назад, а на лице — спокойствие, почти печальное. Супруг поднял взгляд, закрыл книгу. — Ты вернулась. — Да. — Дивия кивнула. — Поздно… прости. Он встал, подошёл, убрав очки в карман. — Как прошло? — Беспокойно. Видия рвёт на себе кожу. Доран, как всегда, провоцирует. Сарасвати молчит. А Махакали, как и прежде, отвечает молчанием. Кристиан только кивнул. Было видно, что он слышал больше, чем сказано. — Пойдём в сад? — предложил он, указывая на дорожку, выложенную гладким камнем, ведущую к скамье под древним деревом ним. Они сели рядом, не касаясь, но сидя близко. Перед ними, растянувшись у ног, лежал огромный тигр, белый, как молния в облаках. Он спал, дыша глубоко, но приоткрыв один глаз, слегка повёл ухом, почувствовав прикосновение хозяйки. Дивия мягко провела рукой по его шерсти, пальцами прочертив по загривку. Тот замурлыкал, по-своему. — Я знаю, Деви. — внезапно сказал Кристиан. Его голос был ровным. — О чём? — О нём. О вас с Камалом. Дивия замерла. Слова застряли в горле. Но он не ждал оправданий. — Ты призналась мне. И я благодарен за это. Я сказал, что не осуждаю — и не осуждаю до сих пор. Ты — не пленница. Ты — огонь. Я знал, на что иду, когда предложил союз. Она посмотрела на него. В его лице не было гнева. Только печальное принятие. — Я желаю тебе только лучшего, Дивия. Даже если это не я. — А я желаю того же тебе. — прошептала она. Молчание повисло над ними. Она снова погладила тигра. Его тело было тёплым, могучим, как страж между мирами. Кристиан усмехнулся, и тоже наклонился, проведя рукой по его боку. — Он нас сожрёт, если мы начнём спорить, — заметил он. — Он мудрее многих в Дюжине. — улыбнулась Дивия. И они сидели так, под звёздным небом, не муж и жена, но союзники. Партнёры. Люди, связанные долгом и выбором, но не страстью. А в глубине её сердца, где-то за шелестом листьев, всё ещё жил Камал. И всё ещё ждал. — Кстати, — начал он, будто между делом, — послезавтра у вас же будет… этот праздник. Цветной. Как он… называется? Дивия изогнула бровь, усмехнувшись краешком губ. — Холи. Праздник весны, цвета и безумия. Почти всё, чего ты стараешься избегать. — Вот именно, — с легкой гримасой подтвердил он. — Цветной хаос, в который с радостью прыгают все, кроме здравомыслящих британцев с проблемами чистоты и пространства. — И настроения, — добавила она. — И печени, — усмехнулся он. — Последний раз, когда твой кузен предложил мне «традиционный напиток», я потерял ощущение реальности на полдня и случайно читал Бхагавад-гиту своему зонту. Дивия рассмеялась, покачав головой. — Значит, ты не пойдёшь? — Нет, спасибо. Моё белое лицо и твоя репутация пострадают одинаково, если я появлюсь в толпе, разрисованный фиолетовым порошком, как жертвенный козёл в балетной пачке. — Вот бы я на это посмотрела… — мечтательно произнесла она. — Кристиан Басу-Шарма в пурпурной тильке, с гирляндой и румом на языке. Это мог бы быть самый яркий момент года. Он фыркнул. — Слишком много «ярких моментов» приводит к диаре… к дипломатическим инцидентам, дорогая. Я предпочту остаться здесь. С тигром. Он хотя бы не бросается в меня кукурузной пудрой. — Это не кукурузная пудра, — поправила она строго. — Это гулаб-гулал. С добавлением куркумы, лепестков роз и благословений от всех старушек деревни. — Ты сейчас как-то особенно меня пугаешь. Она рассмеялась, и на секунду между ними повисло лёгкое, почти домашнее тепло. — Ты правда не хочешь пойти? — спросила она мягче. — Я правда хочу, чтобы ты отдохнула. — серьёзно ответил он. — Ты заслужила немного света и счастья. С кем бы ты его ни разделила. И… без меня ты там не будешь чувствовать себя обязанной. Просто будь собой. Просто улыбнись, хоть один день. — Это разрешение? — Это пожелание. — он кивнул. — И напутствие от твоего скучного, но в меру саркастичного британского мужа. — Ты не скучный. — Я читаю книги про южноиндийские ритуалы для сна. Я скучный по определению. Она улыбнулась и склонилась, снова поглаживая тигра, который лениво зевнул и положил морду на её босые ступни. Кристиан, опустив ладонь на спину животного, добавил: — Но если ты всё же решишь обсыпать кого-то гулаб-гулалом… — Да? — Убедись, что это не Доран. Ты знаешь, как он потом всё «истолкует». Она прыснула со смехом. — Учту. Лучше уж Камал. Он хотя бы не будет хихикать, как мальчишка. Кристиан склонил голову. — Вот и хорошо. Значит, ты знаешь, к кому идти с цветами. А я — к своему зонту. У нас, кажется, остался незаконченный стих.