людское

лучше не задумываться о том, ползал ли таракан по твоей зубной щётке. есть ли у тараканьего семейства жилплощадь под твоим матрасом. настолько ли чисты твои уши, как ты считаешь. с кем ты ешь из одной посуды. быть брезгливым сложнее, чем кажется. и жить мешает несколько больше, чем необходимо. уже не так весело становится находиться во вшивом хостеле. санеми не разбирает вещи. они всегда лежат в двух спортивных сумках, даже если он не планирует съезжать ближайшие года полтора. так что ему не нужны шкафы, тумбочки, антрисоли. ему вообще мало что нужно. постельное бельё так-то тоже излишняя роскошь, но соседи по комнате будут косо смотреть на твоё койко-место, если не нарядить его в ивановскую бязь. однако если стирать постель слишком редко, тоже нарвёшься на осуждение. поэтому санеми соглашается на выходной раз в неделю. это не значит, что он не считает деньги, которые мог бы заработать за этот день, но выбрал не пахнуть дохлой лошадью на смене, чтобы не отпугивать покупателей. каждый месяц, когда начальник скидывает график, санеми остаётся только скрипеть и без того немногочисленными зубами и жевать и без того тонкие губы. — я не представляю, как ты переживешь аж пять выходных за месяц, — обанай зевает, лениво перекладывая чирики из одного отсека кассы в другой, — я опять из-за тебя сбился, сгинь ненадолго. — не пять, а четыре. но это всё равно слишком много выходных. — наверное, теперь придётся тебе пойти по миру, — обанай оставляет всякие надежды правильно посчитать кассу, поэтому просто записывает в отчёт ту сумму, которую выдала система, — а давай ты вообще в подсобку жить переедешь? а что, удобно. за жильё платить не надо будет. — сука ехидная, ты думаешь, я не увидел, что ты кассу не посчитал? —отстань, — обанай кривится и всплёскивает своими короткими кривыми пальцами, — ты на смене десять минут, а я уже устал от тебя больше, чем за всю ночь. — и ценники ты конечно же не переклеил. — время видел? у меня автобус через четыре минуты, я домой, — рабочая жилетка улетает в подсобку, — до вечера, — в руки санеми приземляются три идентичные связки, каждая из двух идентичных ключей, — удачной смены, — дверь захлопывается с характерным для расхлябанного пластика звуком. — ну и сволочь же ты. некоторые люди принимают доброту за слабость. как прекрасно, что обанай к ним не относился, просто он был, пожалуй, единственным живым созданием, которое не лопало своим видом и голосом капилляры в глазных яблоках санеми. он просто не раздражал, этим и пробуждал в санеми чувства, которые с небольшой натяжкой можно было считать товарищескими. в принципе у них сложились адекватные для коллег взаимоотношения, те, что работодатели толкают как молодой и дружный коллектив. должность продавца-консультанта в табачке с вероятностью меньше пятидесяти процентов можно назвать вакансией мечты, но многие туда идут просто забавы ради. работает там действительно молодняк, разбалованный графиком 2/2, а стоит ли говорить, что с такой занятостью в такой сфере деятельности вряд ли удалось бы разбогатеть? если у санеми и был какой талант, то это переворачивать всё с ног на голову. даже, скорее, бросать на прогиб. из развлечений помимо ходьбы наперегонки с каждым встреченным, ничего об этом соревновании не подозревающим, бедолагой, у него была игра с самим собой, суть которой заключалась в доказательстве возможности накопить большие деньги, имея низкооплачиваемую работу. осуществлялся этот план через систему из двух составляющих: большое количество смен и тотальную экономию. кому-то — гедонизм, кому-то — ангедония. кому-то — деньги, и этот кто-то — санеми, у него нет неподъёмных долгов и кредитов, нет семьи, нет мечты купить машину или светлую уютную однушку для комфортной счастливой жизни, нет желания перестать одеваться с помойки и начать есть что-то кроме хлеба и круп. он дрочит на циферки, наяривает в общественном заплесневелом душе, любуясь личным кабинетом приложения банка, поскальзывается на грязной разбитой плитке, но не останавливается; он растекается в по-идиотски самодовольной улыбке, когда закидывает на счёт хрустящие или больше похожие на носовой платок купюры. нельзя сказать, что санеми женился на своих деньгах, потому что брак — вещь не такая уж и постоянная. санеми с деньгами обвенчался, хоть и без ведома церкви, хоть алчность и смертный грех. существование денег доказано точно так же, как и то, что иисус христос — реальная историческая личность. просто в них уверовать проще. — ты фригидный меркантильный жлоб, — как-то подытожил обанай, красноречиво хлюпая кофе, — и души у тебя нет. и с обанаем трудно было поспорить, но всё равно санеми на всякий случай накинул ему на голову непросушенную половую тряпку с характерным запахом. потому что, во-первых, не каждый день услышишь в свой адрес такие обвинения от почти что друга, во-вторых, вызваны эти обвинения были просьбой вернуть долг. хоть обанай габаритами и напоминал двенадцатилетнего ребенка, носить его на собственной шее не очень хотелось. в конце концов, к нему отношение и без того было на голову лояльнее, чем к остальным работникам. остальных работников было двое. тенген, первый из них, рассматривался санеми, как классовый враг. он родился в обеспеченной семье, не копался в помойках, обедал в кофейнях, иногда выбрасывал недоеденную пищу, работал редко и лениво, и всё равно не бедствовал. не стоит думать, что санеми ему завидовал. он бы не хотел оказаться на его месте, потому что таких людей совершенно не уважал. и это вполне ожидаемо, выходцы из глухой провинции склонны свысока посматривать на жителей больших городов, это нищенская пролетарская гордость, личностноопределяющее качество для тех, чьё происхождение угадывается по торопкому резковатому выговору с неправильными ударениями и необычными ругательствами. тенгену со времени трудоустройства санеми в эту табачку с рук не сходил ни один косяк по работе, так он познал, что человек человеку приходится волком. только вот он не был дураком, поэтому подстроился и по итогу начал выполнять всё идеально, так, чтобы докопаться было не до чего. игра закончилась ничьей. есть совершенно другой тип людей, тех, что напрочь лишены пластики, — и дело тут не в железных принципах или неумении садиться на шпагат. в школе их называют рассеянными, в компании друзей — мечтателями, а на работе они долго не задерживаются. такой была мицури, милая приветливая девчонка, которая опаздывала и перманентно забывала про какие-то поручения. она была бестолковой и совсем ничего не могла с этим поделать. она старалась приходить вовремя, честно-честно, но уже перед самым выходом вдруг обнаруживала, что потеряла проездной или что испачкала кофту на самом видном месте. она подбешивала своей вопиющей непунктуальностью весь коллектив, но санеми её даже в какой-то степени любил, так, как репититор любит своего самого неспособного ученика, понимая, что тот будет платить ему из разу в раз, пытаясь что-то понять. дело в том, что по правилам, установленным начальством табачки, за опоздание штрафовали виноватого и этими деньгами — не много не мало, а шестой частью зарплаты за день — премировали пострадавшего. обычно работяги относятся к коллегам с пониманием, поэтому все втихаря посыпали мицури трехэтажной бранью, но всё же не докладывали о её косяках, чем она пользовалась, миловидно хлопая веками и ладонями. но санеми поступал, как самая настоящая сука, поэтому начальство было в курсе каждого зафиксированного им косяка. мицури плакала и шмыгала носом, но прекрасно понимала, что ничего не сможет поделать со своей непунктуальностью, поэтому однажды предприняла попытку вышибить клин клином. — ого, ты снова опоздала, спасибо тебе за надбавку, — ехидно хрипит санеми, сложив руки на груди. — ты ответственно относишься к работе, я уверена, что ты прочёл требования к сотрудникам и знаешь их наизусть, — мицури начинает самодовольно улыбаться, поднимает голову, отбрасывает со лба непослушную челку и готовится нанести решающий удар — думаю, ты в курсе требований к внешнему виду? — а ну а ну? —санеми лениво выходит из угла своего ринга и вяло наматывает бинт на кулак. — там написано, что одежда должна быть чистой и опрятной, — она замахивается, — а у тебя вытянутые на коленках штаны и вдрызг разорванные кеды в неотстирываемых пятнах. её кулак стремительно приближается к носу санеми, но он равнодушно осматривает её с ног до головы и успешно уклоняется от удара: — там не так написано. там сказано, что внешний вид должен быть приемлемым. а у тебя юбки из-под футболки не видать. он заряжает коленом мицури под дых, потому что на самом деле это не бокс, а бои без правил. она понуро плетётся на своё рабочее место и смиряется с поражением и вечными штрафами. следовало отдать должное и мицури, и тенгену. они не уволились после прихода санеми. да, брали минимум смен, но иногда всё ещё мелькали на рабочем месте. это заслуживало уважения. правда санеми считал их третьим и четвертым колесами в мотоцикле, по его мнению, в магазине с головой хватало двоих: его и обаная. последний, в свою очередь, этого стахановства не разделял и хотел отдыхать как нормальный человек, иметь несколько больше выходных в месяц, чем десять. праздник на его улице наступать никак не хотел. всех новичков, будучи самым ответственным сотрудником, стажировал санеми, поэтому половина особо нежных кандидатов на вакансию сама по себе отсеивалась уже на этом этапе. а более стойких санеми тюкал за малейшие косяки уже после трудоустройтва, и результат был ровно тот же: они крестились и уходили. и их можно понять, вряд ли они ожидали, что простая работёнка продавцом в табачке может требовать какой-то отдачи, вряд ли ожидали, что с ней можно не справиться. — признай, что ты просто ревнуешь, — обанай пытается заглянуть санеми в душу, но вспоминает, что сам же констатировал её отсутствие, — ты не хочешь отдавать свои смены кому-то другому, поэтому для тебя никогда не найдется того, кто нормально работает. — нет, они действительно ничего не умеют, — санеми зачёрпывает воду из ведра и плещет себе на лицо, собирая скопившуюся за день пыль и пот в серые катышки, — я не нахожу ни одного логичного объяснения тому, что они дожили до своих лет. и возможно даже ни разу не были избиты. — ты забраковал последнего кандидата, потому что он постоянно улыбался. санеми, это плюс, мы работаем с людьми, нам нужно улыбаться. что с тобой не так? — так пусть покупателям и улыбается, на меня-то зачем скалиться? повод для радости, что ли, есть? во имя бесконечных мытарств, чёрной тоски и безнадёжности существования, аминь. загаси и похорони. — говорят, к тебе опять человек на стажировку придёт. хотя бы попробуй не возненавидеть его сразу, как только он переступит порог, — наверное, это слишком неправдоподобная, пожалуй, даже наглая просьба, обанай это понимает, — ладно, чёрт с ним. просто не умывайся при нём из ведра, в котором мы обычно тряпки в белизне отмачиваем. не стоит. хотя бы в первый день. а ведь санеми даже прислушался к совету. наполовину. умываться из ведра он действительно не стал, но попытка не возненавидеть с первого взгляда провалилась. с треском, мертворождённая, как идея обучаться на чужом опыте вместо собственных ошибок. и всё пошло криво и неправильно даже в элементарных вещах. только по прошествии половины смены, после ликбеза и муштры, санеми вспомнил, что они с новичком не познакомились. но странно делать это в середине дня, легче просто проигнорировать этот факт и продолжить обращаться словами "слушай" и "смотри". ещё стажёр сразу же после оглашения всех требований к нему как к работнику задал самый кретинский вопрос, какой можно было произнести в предлагаемых обстоятельствах: — скажи честно, у компании действительно такие требования, или ты просто выдумал весь этот мартышкин труд, чтобы сделать свою жизнь ещё невыносимее? — слушай, проваливай-ка ты отсюда с такими вопросами. я почти уверен в том, что ты половину нужного просто не запомнил. — разумеется, — стажёр глядит селедкиными глазами и медленно зевает. так лениво и беззаботно, что хочется выставить его за порог, — ты рассказал один раз. думаешь, кто-то вообще сможет запомнить это всё с первого повторения? — если у тебя нет проблем с памятью, то да, ты должен запомнить всё за один раз. а если не получается, то ты тормоз, и на кой чёрт ты здесь нужен? — потому что мне нужно жить. если здесь не получится работать, придется искать другое дело, иначе я останусь ни с чем, — стажёр говорит с интонацией доброго мудреца, с каким-то сожалением и даже заботой, — хотя ты вряд ли поймёшь. какая же сволочная уловка. просто взять и сказать "да ты не поймёшь". ну так растолкуй по-человечески, зачем собеседника принимать за идиота? за такое обычно в лицо плюют, но санеми пытается вести себя прилично, поэтому просто спрашивает: — ты местный небось? — нет. но мне здесь нравится жить. не выживать. чувствуешь разницу? это большой город, тут весело и не тяжело. конечно же я хочу здесь остаться. — всё с тобой ясно. это тоже очень мерзкий способ закончить диалог, но санеми имеет моральное право так поступить. если стажёр не совсем круглый дурак, он должен понять, что эта фраза означает "ты слишком любишь жить счастливо, поэтому не заслуживаешь моего уважения и понимания, мы с тобой находимся в параллельных ценностных плоскостях". и стажёр, кажется, думает об этом до самого конца смены, но всё-таки понимает. вечером он виновато улыбается и протягивает руку: — спасибо за обучение. мы, кстати, не познакомились. меня гию зовут. санеми сухо пожимает руку, выдавливает свое имя и после некоторой паузы произносит: — ты, кстати, принят. и плевать с высокой колокольни, что такие решения принимает начальство. словечко-то замолвить никто не запрещал. только вот зачем? зачем? в комнате настолько темно, что пялиться в потолок становится бессмысленнее вдвойне, поэтому санеми вслушивается в шорохи тараканов и соседских одеял и всё равно не понимает, с какой целью отметил гию галочкой, а не крестиком. можно, конечно, сколько угодно себе врать, что он тихий спокойный человек, нормально справившийся с поставленными задачами, и его всё-таки не обязательно ненавидеть, но аргумент трескался от одной фразы "жить, а не выживать". слова вопиюще пошлые, но санеми они озадачили больше положенного. ему везло, он довольно долго не сталкивался с такой жизнелюбивой философией, его иммунитет к счастью изрядно ослаб. санеми прибегает к методу, который доселе не раз выручал его в минуты душевных терзаний. то есть не совсем душевных, души-то у него, как заявляли некоторые, не было, но какие-то чёрные мыслишки после этой медитации зарывались в грунт, как дождевые черви в пекло. санеми открывает приложение банка и порывается полюбоваться своими накоплениями, но цифры уже не кажутся такими прелестными, какими были раньше. скорее всего именно так в жизни человека появляется бог. наверное, так себя ощущал ной, блаженно раздумывая, где бы ему больше пригодилась новорождённая телушка. но ни с того ни с сего появляется бог, и телушка уже не может пригодиться совершенно нигде, её пришлось бросить на верную погибель, потому что в ковчеге место нашлось только для её рогатых предков. возможно, вавилонский прораб коротал свободные вечера за обсуждением со своим товарищем содержания предстоящего интервью с богом, но тот, не будь дурак, возьми да и развали их башню до основания, как детскую пирамидку из радужных колец. и это только полбеды, что с другом теперь поговорить было не о чем, с ним теперь вовсе не представлялось возможным побеседовать ни устно, ни письменно. так и санеми вдруг к своему ужасу понимает, что заинтересован был ровно в том же, за чем гнался гию. да, гию, скорее всего, тратил бы все заработанные деньги на какие-то полезные или не очень, но совершенно точно приносящие счастье или по крайней мере удовлетворение вещи. санеми не было доподлинно известно, на что копил он сам, может, на лошадь и телегу, может, на походный рюкзак на тридцать литров и спальный мешок, может, на рваную соломенную шляпу, дорожный посох и узелок за спиной. скорее всего всё-таки ни на что, он просто коллекционировал деньги, но это увлечение тоже вдруг представилось чем-то одиозным. в конце концов у него было что-то номинально свое. койка в хостеле, работа, маршрут от одного до другого, знакомые, друзья. и все это в свою очередь располагалось в большом нарядном городе. вот, что оказалось самым страшным: санеми пустил корни, как картошка во влажном подвале. он находился в месте, с которым его что-то связывало. в месте, где ему жилось слишком легко. и, наверное, счастливо. с этой мыслью пришлось переспать, чтобы на следующее утро снова выйти на смену в неприличном спокойствии и снова увидеть гию, который даже не воспринимался как враг. — доброе утро, дойчер зольдат. ты какой-то загнанный, будешь кофе? и санеми так уже намучился, что рискнул ответить: — буду. — вот это да, — из подсобки сначала высовывается кассовая книга, а следом за ней, шаркая, выплывает обанай, — а ты, новичок, не промах. мы с ним больше года вместе работали, и хоть бы раз он со мной кофе попил. а твоё лицо в этих стенах появляется только второй день. я не то чтобы ревную, но вы, ребята, меня озадачили. санеми готов начать молиться, чтобы обанай поскорее сгинул, но вовремя вспоминает, что тот вряд ли проведёт на работе лишнюю минутку, когда есть возможность уйти домой. так и получается, как только за обанаем закрывается дверь, санеми начинает судорожно рассыпать сублимированный кофейный порошок по кружкам. а потом выдаёт фразу, которую от него услышать не ожидал гию, не ожидал никто, не ожидал он сам: — будешь сухари? и гию осознает всю трогательность момента, с некоей досадой вспоминает про лежащий в рюкзаке сэндвич со слабосолёным лососем, но понимает, что в такой ситуации отказываться нельзя и принимает угощение. и сначала они вдвоём молча сидят, размачивая сухари с изюмом в кофе. а потом санеми делает вид, что кашляет, и тихо говорит: — я, наверное, уеду отсюда... не нравится мне этот город. не моё место. — жить слишком легко стало? — да. гию чувствует, что надо что-то на это ответить, желательно не язвительное и колющее, а людское, но решает сказать честно: — ты стремишься туда, откуда я бегу. я не понимаю твоей страсти к безнадёге, но это, видать, твоя комфортная среда обитания. санеми полоскает рот кофейным раствором и собой очень напоминает лошадь по весне, когда она жуёт пресное сено и переступает полупарализованными ногами, тоскуя по пахоте. такие выражения лиц особо не встречаются у тех, кто только разменял третий десяток, так глядят поутру в окна старики, желая свернуть горы, до которых даже дойти уже не смогут. санеми догрызает сухарь и оставляет гию в подсобке, потому что в последний рабочий день отлынивать уж точно нельзя. слава богу, что дело не дошло до официального трудоустройства и никаких двух недель отрабатывать при увольнении не придётся. из города санеми старается исчезнуть незамеченным, ни с кем не прощается, вещи собирает быстро, хотя долго там и собирать нечего. он открывает одну из стоящих под кроватью спортивных сумок, ласково смотрит на уложенное на её дне ровным слоем битое стекло вперемешку с птичьими перьями и докладывает туда пахнущее сыростью полотенце, непростиранное постельное белье в выцветший жёлтый ромбик и зубную щётку. затем немного думает, решается на смелый шаг, и выкладывает щётку обратно. пусть, он купит новую, обязательно купит, но уже в другом месте, а эта пусть остаётся в огромной братской могиле, в которую превратился этот безобразно огромный город. во вторую сумку, забитую ветошью, летит неначатая пачка сигарет. вот и все вещи, вот и всё накопленное за двадцать с лишним лет. санеми уходит в обед, не романтичное и ничего не символизирующее время. и самым сложным оказывается выбрать пункт назначения. он стоит посреди вокзала напротив маршрутного табло, полчаса вглядывается в названия городов, пока не понимает, что ему в общем-то никуда и не нужно. а нужно ему куда-то уходить до тех пор, пока не кончатся силы на дорогу и не придётся снова где-то осесть. и всё-таки обстоятельства вынуждают забрать что-то с собой из этого места. за три месяца кончился газ в зажигалке, санеми чертыхается и покупает в привокзальном ларьке точно такую же, как была, поджигает очередную сигарету и вслепую бредёт по дороге, понятия не имея, в какую сторону, не представляя, насколько долго продлится этот путь. не до победного, но до талого.