No way out now (you’ve got me in your claws)

Классическая музыка звучит чуждо. Она разливается по комнате, гармония фортепиано и скрипок заполняет пространство, будто живет здесь — и только здесь. Чунмо задается вопросом, живет ли Гичоль таким, какой он сейчас, здесь и только здесь? Может быть, этот человек, довольный тем, что сидит в роскошном, но безвкусном кресле, изящно скрестивший ноги, длинными пальцами переворачивающий страницы книги, о которой Чунмо даже не слышал — и, скорее всего, не понял бы, — существует только в пределах этих четырех стен? Возможно, именно это — его истинное лицо, а за дверью он надевает броню, прячется за жестким фасадом. Чунмо предпочел бы думать иначе. Ему легче верить, что вот это — это спокойствие, эта удовлетворенность простым существованием без крови и жадности — ложь. Иначе... Чунмо слегка качается, сцепленные перед собой ладони вдруг становятся липкими от пота. Конечно, не каждому в банде удается увидеть Гичоля таким. Конечно, его миссия идет по плану. Но и эта мысль, и ее противоположность одинаково встают в горле комом. — Ты долго будешь просто стоять и молчать? Холодный голос вырывает из задумчивости. — Босс? — Можешь сесть, если хочешь. Не обязательно все время стоять по стойке смирно. Чунмо сам не понимает, почему его это задевает — но задевает. Отвечает сухо: — Это моя обязанность, босс. — Почему? — спрашивает Гичоль непринужденно и раздражающе, даже не отрывая взгляда от книги. — Это Хисон сказал тебе стоять как деревянный шест и пялиться на меня как маньяк? Если такое вообще возможно, Чунмо напрягается еще сильнее. Пальцы сжимаются в кулак, спина напоминает стержень. Волосы Гичоля элегантно падают на глаза, будто именно так и задумано. Это не должно отвлекать так сильно — но отвлекает. — Я всего лишь выполняю приказ. Наконец, черные как обсидиан глаза впиваются в его собственные. Желтый свет лампы, падающий на книгу, заставляет темноту в них мерцать и переливаться, как пятно нефти. По спине Чунмо пробегает холодок. — Тогда я отдаю тебе другой приказ. Сядь. Чунмо привык получать приказы. Он же работает в полиции, черт возьми, там только этим и занимаются. Старшие годами гоняли его за кофе, начальство считало пустым местом, а о повышении не могло быть и речи из-за отца-наркомана. Даже семья жены смотрит на него свысока. Но приказы Гичоля звучат иначе. В них нет ни капли снисходительности. Напротив, они словно говорят: тебя видят, тебя оценили и признали достойным. Тебе доверяют, и ты послушаешься, выполнишь приказ без колебаний. И Чунмо слушается. Всегда. С меньшей грацией, чем хотелось бы, он подходит ближе и опускается в кресло напротив Гичоля. Книга, зажатая в чужих изящных пальцах, наконец забыта. Теперь все внимание — только для Чунмо, и тот искренне не был готов. Единственный человек, кто смотрит на него так долго, так пристально, так беззастенчиво — жена. И с ней это просто. Комфортно. Привычно. Гичоль же — неизведанная территория, каждый шаг по которой может обнажить новый кошмар, готовый поглотить путника целиком. После долгого молчания, когда необъяснимое напряжение в комнате сгущается — по крайней мере, для Чунмо — голос Гичоля мягко разливается: — Выпей. Чунмо едва не спотыкается в спешке выполнить приказ, тянется в сторону к слишком вычурному шкафчику, где стоит хрустальный графин с виски, который, кажется, никогда не пустеет, сколько бы Гичоль ни пил. Он хватает слишком изысканный стакан слишком грубым движением, не подходящим для его хрупкости, и наполняет почти до краев. Затем оборачивается, ставит стакан на маленький круглый столик между ними и молча предлагает долить напиток Гичолю. Лишь после легкого одобрительного кивка он осмеливается сделать это. Через мгновение книга оказывается заброшенной на стол, уступив место только что наполненному стакану, и Чунмо уже не может уклониться от взгляда, который пронзает его насквозь, когда они чокаются. Виски холодом касается губ и языка, но обжигает, попадая внутрь — и глупая мысль всплывает сама собой: совсем как человек, сидящий напротив. — Насчет твоего отца, — неожиданно начинает Гичоль, и Чунмо едва удерживается от того, чтобы не поперхнуться. — Ты хочешь его вытащить? — Вытащить? — Его снова арестовали. За наркотики. Я могу его вытащить, если хочешь. Хотя это наглядно показывает, насколько силен контроль Гичоля над полицией и насколько продажны бывают офицеры, Чунмо не может разозлиться — он слишком растерян от самого предложения. Бандит предлагает помощь просто так, от чистого сердца. Чунмо почти жаль, что придется отказаться. — Зачем мне хотеть его освобождения? Губы Гичоля дергаются в саркастической полуулыбке, когда он опускает взгляд на стакан и делает глоток. Чунмо повторяет. — Ты хорошо дерешься, — говорит Гичоль просто, констатируя факт. Чунмо никогда не умел принимать похвалу. Особенно такую. Он одновременно и любит, и терпеть не может, когда его хвалят за то, что он и так умеет. — Ты тоже. — Не так хорошо, — сразу парирует Гичоль, откидываясь в кресле. — Где ты учился? — Выбора особо не было, — говорит Чунмо, чувствуя, как челюсть сжимается от слов и всплывших воспоминаний. — В какой-то момент приходится просто постоять за себя. Среди всей паутины лжи ему неожиданно легко быть честным. Признание сопровождает короткая пауза, Чунмо делает глоток и тщетно пытается не смотреть перед собой. — За нас постояла мама, — наконец отвечает Гичоль так тихо, что слова почти тонут в мягкой музыке. — За это ее и посадили. Отвергли. Гичоль поднимает взгляд. В уголках его губ — тень улыбки, потяжелевшей от груза прошлого настолько, что она цепляет струны в душе Чунмо, которые, он думал, давно оборваны. — Мы одинаковые. У нас одна история, — говорит просто, будто эти слова не выбивают Чунмо из равновесия. Потому что правда в том, что они и правда похожи. Как бы он ни ненавидел это сходство, как бы ни пытался убедить себя в обратном — один неверный шаг, и он бы стал таким же, как Гичоль. Эта мысль настолько тревожная — настолько опасная, — что Чунмо поневоле вскакивает и отступает к окну. В тишине руки просят движения, но стакан остался на столе, а он не может заставить себя подойти так близко к Гичолю, ко всему, что тот заставляет чувствовать и вспоминать. Вместо этого Чунмо лишь впивается пальцами в ткань брюк; костюм вдруг кажется душным, слишком плотным. Он смотрит в окно — в отчаянной попытке отвлечься, а может, дать понять, что ему нужно пространство. Но разве Гичоль хоть раз не делал то, чего хотел? И он подходит. Негромкое бессмысленное мычание срывается с губ, когда он останавливается рядом. Отточенным движением, которое Чунмо наблюдал уже сотни раз, Гичоль достает пачку сигарет из кармана, вынимает одну и, не глядя, швыряет пачку на стол. С небрежной ловкостью обхватывает фильтр губами. Руки исчезают во внутреннем кармане пиджака в поисках зажигалки, сигарета опасно балансирует на губах, а брови сосредоточенно нахмурены. Чунмо ловит себя на том, что не может отвести взгляд. И, конечно, единственная причина, по которой он тянется за своей зажигалкой, — просто занять руки. Чтобы не сделать чего-то другого. Он сам не уверен, чего именно. На лице Гичоля вспыхивает удивление, когда пламя выхватывает из полумрака его черты. Он чуть склоняет голову, давая огню коснуться кончика сигареты, а потом, как будто это само собой разумеющееся, ладонями накрывает чужие, прикрывая огонь. Но в этом нет нужды — за последние месяцы Чунмо получил достаточно практики. Что бы ни произошло, руки у него не дрожат, а пламя спокойно. Гичоль замирает так на мгновение, глядя прямо в глаза напротив, и щеки Чунмо вспыхивают жаром. Они горят, даже когда тот отступает на безопасное расстояние — насколько вообще "безопасным" может быть расстояние до Гичоля. Потому что тот всегда стоит слишком близко для здравого рассудка Чунмо. — Как голова? — внезапно прерывает тишину Гичоль. По привычке Чунмо тянется к швам под волосами. Пальцы нащупывают неровности, и он морщится от легкой неприятной боли. — Нормально. Просто царапина. — Из-за меня. За меня. Странное ощущение — получать похвалу за то, чего ты не делал. Ведь защищать-то, по сути, было не от чего. А уж похвала от Гичоля — редкость, такую Чунмо еще ни разу не слышал. А теперь вот он, стоит рядом, с сигаретой в зубах, не отводя глаз, несмотря на все старания Чунмо не смотреть в ответ. Будто ему правда не все равно. Будто у него нет целой банды, десятков людей, готовых отдать за него жизнь. Но нет. Именно то, что его защитил новичок, что его защитил Чунмо, цепляет сильнее всего. Разве в этом есть хоть какой-то смысл? — Это моя работа, — наконец выдавливает. И сразу понимает, что ошибся. Хотя он по-прежнему не смотрит в его сторону, он слышит, как Гичоль делает шаг. Еще один. Пока не оказывается совсем рядом, в нескольких сантиметрах. За то короткое время, что длится миссия, Чунмо успел изучить личность главы банды. И больше всего его выбивает из колеи то, насколько тот чертовски… интенсивный. Его глаза всегда прикованы к Чунмо, и каждый раз, когда их взгляды встречаются, дрожь пробегает по телу до самых кончиков пальцев. Может, это стремление стереть дистанцию между ними — просто привычка давить на людей. Но сейчас? Сейчас ведь он не давит на него. Почему каждый раз, когда он приближается, это ощущается как откровение? Почему это похоже не на силу, а на уязвимость — будто грешник доверяет ему настолько, чтобы исповедаться? И как бы ни ненавидел Чунмо это признавать, равнодушным он оставаться не может. Что может быть хуже? Когда внимание Гичоля сосредоточено только на нем, Чунмо расправляет спину. Надеется, что волосы уложены. Ему хочется, черт побери, нравиться. Он сваливает это на стресс от работы под прикрытием. — Я никогда не попрошу умереть за меня. — А разве ты не этим занимаешься каждый день? — срывается прежде, чем Чунмо успевает подумать. Он тут же скользит взглядом к Гичолю, пытаясь разглядеть чужую реакцию, — и это оказывается его второй ошибкой за вечер. Да, можно почувствовать, насколько близко кто-то стоит. Но видеть Гичоля — опасного, сосредоточенного, с приоткрытыми губами и сигаретой между пальцев — это совсем другое. Пряди волос все еще спадают ему на глаза, лениво свисают, будто само их существование уже не отвлекает Чунмо до отчаяния. — Я имею в виду… — ему тяжело продолжать, слова безжалостно ускользают. — То есть… это же и значит быть лидером, да? Люди рискуют ради тебя. Ты — во главе банды, а мы — мы… Фраза повисает в воздухе, потому что взгляд Гичоля пронзает насквозь. Лицо открыто, эмоции на нем — как на ладони, чего никогда не было. Чунмо вдруг понимает: это не тот момент, когда можно промолчать. — Ну… — все-таки выдавливает он, сглотнув. — Мы — расходный материал. — Только не для меня. Почему, черт возьми, от этих слов у него все сжимается в груди? Почему это тут же ставит полицию в один ряд с врагами? Ту самую полицию, которая швырнула его в эту мясорубку без поддержки, которая годами не давала ему повышения, которая сейчас делает из него пешку в игре, правил которой он не знает. Неожиданно глава банды усмехается, и звук быстро наполняет пространство между ними. Чунмо застывает пораженный, наблюдая, как парень чуть запрокидывает голову, а сигарету небрежно тушит о край стола. Когда он поворачивается обратно, лицо Гичоля становится таким, каким Чунмо его еще никогда не видел — открытым, полным какой-то пугающей надежды, отчего телохранитель резко вдыхает, не в силах сдержаться. Язык на миг выглядывает из-под чужих губ, будто собирается их увлажнить, но так и остается там, вызывающе, невыносимо притягательно. Чунмо чувствует, что должен что-то сказать, должен, наверное, спросить — Бог свидетель, его рот не закрывается с тех пор, как он оказался в банде, и это уже никого не удивляет, — но горло не слушается. А Гичоль все так же просто смотрит, и смотрит, и остается чертовски близко. — Ты жутко отвлекаешь, — наконец усмехается он, низко и хрипло. — У меня есть дела поважнее. Но… — Но? — переспрашивает Чунмо, едва слышно, хотя нет никакой причины дышать так тяжело. В крошечном пространстве между ними становится невыносимо жарко. На лице Гичоля появляется кривая, безрадостная ухмылка, прежде чем он признается: — Мое внимание все время ускользает к тебе. Будто слов недостаточно, его взгляд опускается на губы Чунмо. А затем и он сам тянется вслед. Вкус сигаретного дыма знаком. Эта зависимость толкает Чунмо ближе, он тянется к привычному аромату — пока не осознает происходящее и не отшатывается. Гичоль смотрит широко распахнутыми глазами — слишком широко для того, кто сделал первый шаг, дышит тяжелее обычного, и в целом выглядит так, будто он под сильным впечатлением от... Чунмо пытается выровнять дыхание и совладать с собственными мыслями, слизывает дым с губ, все еще ощущая на них тяжесть поцелуя, и… Он не может… Он не может все испортить, да? Отказ — значит потерять близость, потерять свое привилегированное место рядом с боссом и в целом лишиться шансов вернуться домой до конца года. Так что, ради миссии, Чунмо отвечает взаимностью. Он рвется вперед, обвивают шею Гичоля и без всякой нежности сталкивает их губы в поцелуе. Несправедливо, что человек вроде Гичоля — глава банды и полный ублюдок — в принципе способен проявлять нежность. Когда Чунмо наваливается на него, заставляя нависнуть над столом — что, скорее всего, чертовски неудобно, — Гичоль лишь размыкает губы в молчаливом согласии. Язык Чунмо стремительно продвигается вперед, как по захваченной территории, скользит по острым зубам и вскоре вовлекает чужой язык в головокружительный танец. Пока руки босса невинно лежат на шее Чунмо — хотя и не совсем невинно, учитывая, как он сжимает ее, большим пальцем прижимаясь к артерии, пуская по спине волны возбуждения — сам Чунмо себя не сдерживает. Он хватается за уродливую рубашку, сминает ее и выдергивает из брюк, не утруждаясь снимать полностью, лишь бы быстрее добраться до теплого живота Гичоля. Мышцы напряжены из-за неестественной позы, и Чунмо впивается в них ногтями. Разве не иронично, что именно Чунмо жестче, голоднее, чем бандит? Что именно он требует большего, хватает грубо и вгрызается в губы? Что, поймав язык Гичоля между зубами, плевать хотел на чужое сдавленное шипение? Он никогда не вел себя так с Ыйчон, ни разу. Может, именно поэтому сейчас чувствует такой волчий голод — хочется брать и брать, не боясь разрушить иллюзию хорошего человека. Он хочет держать Гичоля в своих руках до тех пор, пока тот не сломается, хочет целовать его до удушья, хочет иметь его под своим контролем — телом и волей. "Черт", — думает он, когда рубашки расползаются по швам, а на коже остаются следы. Все это кончится очень плохо.