Пока за окном метёт

Шарлоттаунская Академия. Конец октября. Холод был не просто погодой – он был состоянием души. Свинцовое небо низко нависло над кирпичными стенами Академии, словно придавливая ее к промерзшей земле. Воздух в школьном дворе был насыщен ледяной пылью – мельчайшей изморосью, которая не падала, а висела, проникая под воротники форменных пальто, делая волосы жесткими от инея, а лица – сизыми от холода. Ветер, пробирающий до костей, вырывал из рук последние пожухлые листья, гнал их по обледенелым дорожкам и выл в водосточных трубах старого здания жалобно и тоскливо. Запах мокрой шерсти, мела, тушеной капусты из столовой и вечной сырости подвалов витал в коридорах. Гилберт Блайт ,шестнадцати лет, вышел после последнего урока латыни. Он потянулся, чувствуя, как затекли мышцы спины от долгого сидения за неудобной партой. Мысли были заняты сложной геометрической теоремой и предстоящим сочинением по истории. Энн Ширли? Он знал о ее чувствах – они читались в каждом взгляде, брошенном через классную комнату, в каждом письме, полном восторженных описаний их "соперничества". Он отвечал вежливо, дружелюбно, но без того трепета, которого она, казалось, ждала. Ее пыл оставлял его спокойным, иногда лишь слегка раздражал своей настойчивостью. Она была частью прошлого, как знакомый пейзаж, но не волновала его сердце. Его сердце и ум сейчас принадлежали знаниям, мечте о университете и тяжелому, но захватывающему пути к нему. Письмо от Энн, пришедшее утром и нераспечатанное в кармане, было лишь еще одним заданием – ответить позже, с обычной сдержанностью. Ему нужно было в библиотеку. Требовался редкий справочник по тригонометрии, который мисс Кэди держала под замком и выдавала только в читальный зал. Он зашагал по длинному, полутемному коридору, мимо шумных групп учеников, спешащих домой. Осенняя хандра висела в воздухе Академии плотнее, чем изморось на улице. Школьная библиотека была небольшим, но уютным убежищем. Здесь пахло старыми книгами, пылью и воском, которым натирали дубовый пол. Тепло от чугунной печки в углу едва боролось с всепроникающим холодом. Гилберт направился к дальнему столу у высокого стрельчатого окна, за которым бушевала серая мокрая муть. И там он снова увидел её. Элоиза Грей. Она сидела, склонившись над толстой тетрадью, исписывая страницы быстрым, угловатым почерком. Темные волосы, собранные в строгий, но слегка небрежный узел, оттеняли бледность ее лица. На ней была темно-синяя школьная форма, поверх – грубый вязаный кардиган, который казался слишком тонким для такого холода. Свет из окна падал на ее высокий лоб, прямой нос, плотно сжатые в сосредоточенности губы. Она выглядела... погруженной. Отстраненной от шума за дверью и от самого пространства библиотеки. Рядом лежал раскрытый учебник высшей математики – явно не по их программе. Гилберт нашел нужный справочник на полке и выбрал место за соседним столом. Он открыл книгу, но краем глаза следил за ней. Она периодически потирала виски, глубже укутывалась в кардиган, и легкий озноб пробегал по ее плечам. Он вспомнил ее – новенькую, приехавшую из какого-то южного рыбацкого поселка в начале семестра. Умную, но замкнутую. Говорили, что учится блестяще, но держится особняком. Они ни разу не разговаривали, лишь иногда пересекались взглядами в классе или коридоре, и каждый раз он отмечал глубину ее темно-карих глаз. Работа поглотила его. Формулы, доказательства... Внезапно его отвлек сдавленный звук – она чихнула. Негромко, сдержанно, но потом закашлялась – сухо, надрывно. Гилберт поднял голову. Она сидела, сгорбившись, прикрыв рот рукой, плечи слегка вздрагивали. На щеках горел нездоровый румянец. —Простите,– ее голос был хрипловатым от кашля, но удивительно мелодичным. Она не смотрела на него, уткнувшись взглядом в тетрадь. – Этот холод вездесущ. —Не беспокойтесь, – отозвался Гилберт, его голос звучал естественно, спокойно. Он отложил карандаш. – Вы правы. В Академии сегодня особенно промозгло. Вы нездоровы? Она наконец подняла на него глаза. Каштановые глубины. С золотистыми искорками. В них читалась усталость, смущение и... все тот же острый ум. —Похоже, да,– призналась она с легкой, усталой улыбкой. – Вчера засиделась допоздна у открытого окна. Конспектировала. —Осенний воздух – плохой союзник для ночных бдений, – заметил Гилберт. Он помнил, как видел свет в окне комнаты наверху (где жили немногие приезжие ученицы) далеко за полночь. – Вам бы горячего чаю и отдых. Элоиза улыбнулась чуть шире, и в уголках ее глаз собрались те самые лучики. —Отдых – несбыточная мечта перед контрольной по физике, мистер Блайт. А чай...– она махнула рукой в сторону пустой столешницы. – До ужина в столовой еще час. Гилберт встал. —Подождите минутку. Он вышел в коридор и вернулся через пять минут с двумя дымящимися кружками. —Уговорил кухарку. Малиновый чай. Должен согреть. Удивление в глазах Элоизы сменилось искренней, теплой благодарностью.— Вы... Это очень мило. Спасибо. Она взяла кружку, обхватив ее холодными пальцами, вдыхая ароматный пар. Их пальцы едва не коснулись. —Всегда пожалуйста, мисс Грей,– ответил Гилберт, садясь напротив. Он взял свою кружку. – Готовитесь к физике? Законы Ньютона? Она взглянула на раскрытый учебник. —Да. Динамика. Третий закон. Действие и противодействие,– Она вздохнула. –Иногда кажется, что все силы в этом мире направлены против. —Попробуйте представить их не как врагов, а как партнеров в танце, – предложил Гилберт неожиданно для себя. – Одно движение порождает ответное, без него нет равновесия. Как на катке. Элоиза задумалась, ее взгляд скользнул по формулам. –Танцующие силы... Интересная аналогия, –она посмотрела на него. –Вы часто так находите образы для сложных вещей? —Стараюсь. Иногда сухая теория оживает через метафору, – пожал плечами Гилберт. Разговор о науке, о трудностях учебы – это была его стихия. И с ней это получалось... удивительно легко. Без напряжения, без попыток произвести впечатление. Ее вопросы были точными, ум – острым и пытливым, а не просто любопытствующим. Они говорили. Сначала о законах физики, потом о несправедливо сложной латыни, о строгом мистере Филлипсе, о том, как трудно сконцентрироваться в холодном классе. Элоиза говорила сдержанно, но увлеченно, ее карие глаза оживали, теряя следы усталости и болезни. Гилберт ловил себя на том, что улыбается чаще, чем обычно, что его привлекает не только ее ум, но и манера поправлять выбившуюся прядь волос, как она чуть морщит лоб, размышляя, как звучит ее тихий смех. Он узнал, что она живет в маленькой комнатке под крышей у вдовы директорской кухарки, что у нее нет близких на острове (это она сказала как-то вскользь, глядя в окно), что она мечтает изучать астрономию, несмотря на то, что это "не для девушек". Время летело. Библиотека пустела. За окном окончательно стемнело, дождь сменился ледяной крупой, стучащей по стеклам. Элоиза снова закашлялась, сильнее прежнего, и Гилберт увидел, как она бледнеет, а на лбу выступает испарина. —Вам пора,– сказал он решительно. – В вашу комнату. С таким кашлем нельзя шутить. Я провожу вас. —Нет, нет, не надо...– запротестовала она слабо, но новый приступ кашля скрутил ее. Она сдалась, смущение окрасило ее щеки. – Это... неловко. —Глупости,– отрезал Гилберт мягко, но твердо. Он помог ей собрать книги. – Где ваша комната? Наверху. Чердак... над кухней,– прошептала она. Путь по темным, скрипучим лестницам Академии был недолог, но для Элоизы – мучителен. Она еле передвигала ноги, опираясь на его руку, дыхание хриплое и частое. Гилберт чувствовал, как она дрожит всем телом, то от холода, то от жара. Его собственная усталость куда-то исчезла, осталась только одна мысль – довести ее, уложить, помочь. Комната под крышей оказалась крошечной, как скворечник. Узкая железная койка, маленький стол, заваленный книгами и бумагами, тумбочка, крошечное окошко, запотевшее от холода. Воздух был ледяным. Гилберт усадил ее на кровать, снял с нее промокший от снежной крупы кардиган. Под ним – школьное платье, тоже влажное от пота. Она не сопротивлялась, лишь смотрела на него огромными, лихорадочно блестящими глазами, полными стыда и немой благодарности. —Лежите, – приказал он мягко, но так, что не было смысла спорить. Он нашел в углу старенький, но чистый плед, укутал ее. В комнате был маленький камин, но он был холодным и пустым. –У вас есть дрова? Чайник?" —Дрова... в корзинке у камина. Чайник... под столом, – прошептала она. – Но... вам не нужно... Гилберт проигнорировал. Он быстро растопил камин, почувствовав первые жалкие, но такие важные язычки тепла. Поставил чайник на решетку. Нашел в ее запасах баночку меда. Помог ей приподняться, поднес кружку с горячим чаем и медом к ее губам. Она пила маленькими глотками, ее пальцы слабо обхватили его руку, державшую кружку. Прикосновение ее горячей кожи к его запястью снова было как удар током. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, как учащается пульс. Она была так близко, так беззащитна, так... непохожа на всех, кого он знал. Ее запах – смесь мела, бумаги, лекарственных трав (он заметил засушенные пучки на столе) и чего-то неуловимо чистого, женственного – ударил ему в голову сильнее дыма камина. Она допила, откинулась на подушку, закрыв глаза. "Спасибо... Вы слишком добры..." – пробормотала она уже почти во сне. Гилберт сел на единственный стул у кровати. Он должен был уйти. Но мысль оставить ее одну в этой ледяной каморке, больную, была невыносима. Печка потрескивала, отбрасывая причудливые тени на низкие наклонные стены. Тишина комнаты, нарушаемая только ее дыханием и завыванием ветра в печной трубе, была оглушительной. Он смотрел на ее лицо – резкие черты смягчились во сне, длинные темные ресницы лежали на лихорадочно розовых щеках. Он вдруг с острой ясностью осознал, что никогда раньше не испытывал ничего подобного. Ни к Энн, ни к кому. Это было ново, пугающе и... невероятно важно. Как будто все его прежние дни были лишь подготовкой к этой холодной осенней ночи в комнате под крышей с этой странной, умной, такой уязвимой девушкой. Он не мог уйти. Не в таком состоянии. Он снял свой школьный пиджак, повесил его сушиться у камина. В комнате стало чуть теплее. Он пододвинул стул ближе к кровати, накрывшись своим жилетом. Спать было неудобно, но он знал – он не уйдет. Его разбудил тихий стон. Элоиза металась в постели, бормоча что-то бессвязное. Лоб ее пылал. Гилберт вскочил, намочил тряпицу в остывшей воде из кувшина, положил ей на лоб. Она схватила его руку, прижала к своей щеке, горячей и влажной. "Не уходи..." – простонала она сквозь бред. – "Темно... и холодно..." Сердце Гилберта сжалось. Разум кричал о правилах, о приличиях, о том, что будет, если их найдут здесь вместе. Но что значили правила перед этой хрупкой жизнью, доверчиво прижавшейся к его руке? Перед той волной нежности и желания защитить, которая захлестнула его с головой? —Я здесь,– прошептал он, садясь на край кровати. Он осторожно высвободил руку и... лег рядом с ней поверх одеяла и пледа, стараясь не прижиматься, только чтобы она чувствовала его присутствие, его тепло. – Я никуда не уйду, Элоиза. Спи. Она успокоилась почти сразу, ее дыхание снова стало ровным. Она повернулась к нему, ее горячий лоб уперся в его плечо. Ее рука бессознательно легла ему на грудь. Гилберт замер. Он чувствовал каждую линию ее тела, отделенную от него лишь тонкой тканью ее платья и его рубашки. Чувствовал ее жар, ее дыхание на своей шее. В темноте, под потрескивание огня и вой ветра, все ощущения обострились до предела. Запах ее волос. Шелковистость кожи ее запястья. Ритм ее сердца. В его животе разгорался пожар – смесь острой жалости, невероятной нежности и внезапно осознанной, всепоглощающей потребности быть здесь. Согревать. Охранять этот хрупкий мир. Он осторожно обнял ее, притянул чуть ближе, стараясь не разбудить. Она вздохнула глубже и прижалась к нему всем телом, как к единственному источнику тепла в ледяном мире. Ее нога легла поверх его ноги. Гилберт закрыл глаза, погружаясь в этот странный, запретный, пьянящий интим. Его рука лежала на ее спине, он чувствовал под тканью платья лопатку. Его пальцы непроизвольно начали совершать медленные, успокаивающие круги. Она ответила тихим стоном облегчения, еще ближе прижимаясь к нему. —Гил...– прошептала она во сне, не выговаривая его имя до конца, и это недоговоренное слово прозвучало для него слаще любой музыки. Он наклонил голову, его губы коснулись ее горячего виска. Легко, почти невесомо,–Я здесь, – повторил он шепотом, губы все еще прижаты к ее коже. – Спи, Элли,–нежное прозвище сорвалось само собой. Он не знал, что будет утром. Как они будут смотреть друг другу в глаза в свете дня, в стенах строгой Академии. Как объяснят эту ночь. Но сейчас, в этой холодной комнате под крышей, с этой больной, доверившейся ему девушкой в своих объятиях, он чувствовал, что нашел нечто гораздо более важное, чем все учебники и планы на будущее. Огонь в его животе разливался теплом по всему телу, смешиваясь с теплом камина и жаром ее тела. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было начало пути, о котором он и не мечтал. И он уже знал – назад дороги нет. Утро будет новым днем, днем, когда Элоиза Грей перестанет быть просто умной новенькой, а станет... всем.