le matin (утро)

      Лучи проникали через тонкие занавески, озаряя солнечным светом небольшую комнату. Все, что в ней было – кровать и письменный стол, и оба этих места были заняты.       Сразу же начиная щуриться от вездесущего солнца, Пущин нехотя открыл глаза. В выходные обычно было желание проснуться как можно позже, но это удавалось сделать не всегда.       Он потянулся влево, намереваясь обнять Пушкина, однако его не оказалось рядом. Пущин окончательно проснулся, садясь на кровати, но его взгляд привычно упал на стол.       Часы показывали уже два ночи, когда Пушкин, который строчил слово за словом, все продолжал говорить Пущину: «Еще пять минут, и я пойду спать, а то вдохновение, сам понимаешь…» Вот Пущин и лег без него, чтобы теперь, утром, в очередной раз увидеть, как тот, явно засидевшись допоздна, уснул на рабочем месте, положив голову прямо на исписанную чернилами бумагу.       Покачав головой, Пущин встал и осторожно потряс Пушкина за плечо, однако тот даже не шевельнулся. Поэтому Пущин наклонился и легко коснулся губами его губ.       Пушкин медленно продрал глаза, зевая, посмотрел сначала на листки, а потом на Пущина, который очень старался выглядеть возмущенным. Вид Пушкина сразу сменился на виноватый. – Я что, опять..? – Да, – укоризненно произнес Пущин. – Совсем себя не бережешь. – Прости, – Пушкин развернулся на стуле и сокрушенно заломил руки. – Я просто не мог иначе, строчки все шли и шли в голову, едва записывать успевал… – он махнул рукой на перо и чернильницу. — Не злись на меня, прошу.       На Пушкина Пущин долго не мог не то что злиться, но и просто упрекать в чем-то. Когда он так пристыженно смотрел на него, искренне переживая не за себя, а за то, что расстроил Пущина, возникало лишь желание обнять его как можно крепче.       Именно это Пущин и сделал, привлекая Пушкина к своей груди и ласково пропуская между пальцами непокорные кудри. Непокорные, как сам Пушкин… но только не с ним. Не с Пущиным. – И все-таки, давай сегодня ляжешь вовремя, – сказал последний, вздыхая. – Обещаю, – быстро произнес Пушкин и, понимая, что прощен, поднялся и заключил Пущина в уже полноценные объятия.       Некоторое время они просто стояли так, прижимаясь как можно ближе друг к другу, подстраиваясь под чужое дыхание и подставляясь светящему в окно теплому солнцу. На улице было бы ощутимее, но туда нельзя.       Кто-то когда-то решил, что двум парням можно обниматься только секунды три. И желательно еще по плечу похлопать, чтобы ни у кого точно не возникло никаких предосудительных мыслей.       Печально, что на людях действительно приходилось подчиняться этим правилам. Хотя именно объятия были для Пушкина и Пущина доказательством самой сильной привязанности.       Той, что есть у них.       Пушкин приподнялся и поцеловал Пущина в губы. Сначала едва ощутимо, потом глубже. Прильнул сильнее, проводя руками по спине.       Он любил Пущина. Любил за его поддержку и заботу, за честность и открытость, за доброту и нежность. За то, что он источник вдохновения для его стихотворений. За то, что он всегда рядом.       Пущин ответил на поцелуй. Наклонил голову, чтобы Пушкину было удобнее, гладил по волосам, беря его лицо в ладони.       Он любил Пушкина. Любил за его бунтарство и детскую непосредственность, за упрямство и своеволие, за преданность и верность. За то, что является источником вдохновения для его стихотворений. За то, что он всегда рядом. – Так что ты написал в итоге? – спросил Пущин, отстраняясь. – Надеюсь, что-то достаточно наперекор власти, но не настолько, чтобы тебя снова отправили в ссылку? – Именно так, – оживился Пушкин, высвободился из объятий и взял один из листов со стола. – Вот, послушай…       Стихотворение было полностью в пушкинском стиле – живое, динамичное, прямо-таки вдохновляющее изменить что-то в своей серой и унылой жизни. Но, опять же, умеренно, без прямого призыва к действиям. Впрочем, цензоры под руководством всем известного А.Х. Бенкендорфа все равно найдут, к чему придраться, если захотят. А они захотят. Определенно. – Ты такой талантливый, Саш, – сказал Пущин. Каждый раз говорит. И каждый раз – абсолютно искренне. – Надо доработать, – критически возразил Пушкин и уже собрался вновь сесть за стол, но передумал. – Хотя, не к спеху. Сделаю это потом.       Вернувшись к Пущину, он опустился на его бедра, склонил голову и поцеловал ключицы, сдвигая тонкую ткань рубашки. Второй рукой дотронулся до него снизу… – Давай сегодня никуда не пойдем, – предложил Пущин, прерывисто вздыхая от прикосновений. – Не хочешь, чтобы я останавливался? – усмехнулся Пушкин, продолжая покрывать поцелуями его шею.       Вопрос абсолютно риторический, но Пущин все равно ответил отрицательно. – В конце концов, нам никуда и не надо, – заметил он. – Костя к себе не звал, во дворце тебя тоже не ждут, а собрания декабристов… больше не будет, – вдруг добавил он серьезным голосом.       Пушкин, прервавшись, удивленно посмотрел на него. Неизвестно, почему Пущин сказал это – обычно они старались не упоминать неудавшееся восстание, которое, к тому же, произошло уже полгода назад.       Не хотели думать о том, что Пущин как полноценный член декабристского кружка мог принять участие в нем и… сейчас находиться далеко-далеко отсюда. И это если вообще находиться, а не разделить горькую участь зачинщиков.       Волей судьбы этого не случилось, потому что в день восстания Пущин предпочел рискнуть по-другому и остаться вместе с Пушкиным в Михайловском, когда вновь приехал его навещать. Узнали бы «сверху» о его визитах, продлили бы заточение. Но тайные общества с заговорами против власти отвлекали ее от столь незначительных происшествий, как нарушение запрета на посещение ссыльных, даже если это один из знаменитейших в России поэтов.       Поэтому они были там, вдвоем, у камина, обсуждали все на свете – начиная учебой с теми робкими поцелуями в лицейских комнатках, когда ни один из них не верил, что так можно, и заканчивая петербургскими похождениями с Данзасом. В то время Пушкин и Пущин уже окончательно признали свои чувства друг к другу, и ни один из них не понимал, почему же мир говорит им, что так нельзя…       Ну и восстание, конечно, обсуждали. Какие же перспективы будут открыты для народа, после того как декабристы все же добьются восхождения на престол либерально настроенного Константина. Особенно для Пушкина, который получит полную свободу в своих произведениях.       И, может… для них.       Восстание было подавлено новым императором Николаем, друзей и товарищей сослали в Сибирь, а цензуру, напротив, ужесточили. Совсем не то, что они ожидали.       Но Пущин и Пушкин оставались вместе, поддерживая друг друга и каждый день благодаря бога, что ничто не разлучило их даже в такие тяжелые для народа времена.       Потому что любовь сильнее. И однажды она обязательно победит несправедливость.       Пушкин опустил голову на подушку и притянул к себе Пущина. Оба молчали, размышляя.       Первый рассеянно перебирал рыжие пряди, и в его груди отдавалось щемящее чувство. Поступи Пущин по-другому – и он, Пушкин, больше никогда бы не смог прикоснуться к нему…       Хорошо, что Пушкину удалось убедить императора в том, что Пущин, несмотря на принадлежность к декабристам, вовсе не поддерживал восстание. Хотя это неправда.       И оба они знали, что если в России вдруг соберется новое тайное общество, организующее еще одно восстание, которое обязательно будет удачнее с учетом всех предыдущих ошибок – они примут в нем участие. Будут стоять среди первых. Вместе.       А потом уже, если придется – в ссылку или на виселицу.       И тоже – вместе.       Солнце скрылось, на улице все громче шумели петербуржцы. Утро шло своим чередом, плавно перетекая в день. – Хочешь, я тебе вслух почитаю? – тишину в комнате наконец разрезал голос Пушкина. – Я начал новую главу «Евгения Онегина» писать, еще не закончил, но… тебе можно.       Пущин улыбнулся и приподнялся на локтях, встречаясь с ним взглядом. – Хочу, конечно. – И я придумал кое-что интересное, – добавил Пушкин, придвигаясь к нему вплотную. В его глазах виднелись озорные смешинки. – Каждый раз, когда повествование пойдет от лица автора, мы с тобой будем целоваться…