Моя подруга спит с капитаном, а я с тряпкой

      Утро. День первый.       Я просыпаюсь в пять часов утра каждый день. Даже в выходные, которых в моей части, кстати, нет. Мой матрас пахнет усталостью, собственным игнорированием уборки, окно не закрывается до конца, потому что никто так и не отозвался помочь починить его, и в углу кто-то снова умер, по запаху, наверное, мышь. Но и её я откладываю на потом.       По отточенным привычкам поднимаюсь с кровати, умываю лицо ледяной водой и надеваю форму: штаны с рубашкой, да белый халат сверху. Тёмные волосы по обыденности заплетаю в тугую косу, с несколькими петухами на голове, но исправлять не спешу. Никто не смотрит, никто не замечает. Да и зачем?       На завтрак овсянка. Всегда. Единственное разнообразие — будет она с комочками или без. Сегодня с комочками. Праздник.       После завтрака я направляюсь в лазарет. В коридоре пахнет потом, спиртом и отчаянием. Моя смена начинается с отмывания носилок от крови и чьего-то неустановленного внутреннего органа. Я надеюсь, что это был просто метко приземлённый помидор. Очень анатомичный, кстати. Оценила форму.       В 10:42 влетает Айла. Блондинистый вихрь бедствий и феромонов, как я про себя её называю. На ней всего четыре элемента формы: ремни, слегка надорванный зелёный плащ, заляпанные кровью штаны с рубашкой, и, глазам своим не верю, серебряная заколка в форме крыльев, которую она, очевидно, носила в бою. Потому что стиль важен даже в смертельной опасности.       Разведчиков мне не дано понять.       — Эмили, ты не поверишь! — захлебнулась она с порога. — Мы только что вернулись с вылазки! Обнаружили два аномальных титана, я прикрыла собой Леви.       — Ага. Я вот пятку кадету залечила, натёр в сапоге мозоль. Очень драматично страдал. Вроде даже всплакнул.       — Он сказал, что не может допустить, чтобы я так рисковала, — проигнорировав мой комментарий продолжила. — Он… он назвал меня безрассудной дурой! С дрожью в голосе. Я видела в его глазах настоящую бурю.       Я вздохнула. Театральность Айлы всегда была сродни натиску титанов: громкая, неотвратимая и с фатальными последствиями для психики окружающих.       — Если бы Леви на каждую твою выходку реагировал бурей, у него бы давно плесенью зацвела душа, — буркнула под нос, подцепляя бинты на крюк и вешая сушиться.       — Но он тоже меня спас, Эмили! Он кинулся ко мне, схватил за руку, и так крепко держал! Я даже не почувствовала, как потеряла сознание.       — Удобно. Я бы тоже не прочь пару раз в неделю терять сознание, лишь бы не видеть эти пробирки, — монотонно отзываюсь и указываю на стол, уставленный стеклянными сосудами, в которых плавали редкие экземпляры, один из них, кажется, попытался мне подмигнуть.       Айла села на койку и с мечтательной улыбкой уставилась в потолок. На её плаще несколько дыр, три ссадины на лице, нога в крови, и почти геройская аура. Почти, потому что на шее у неё красовался свежий засос. В форме отпечатка зубов. Видимо, даже в смертельной опасности Айла находит время на романтику, а Леви на инстинкты хищника.       — Он меня ревнует к Эрвину, — продолжила она с видом мученицы.       — Вроде, ты его тоже.       Айла не оценила. Состроила обиженное лицо.       Мы обе прекрасно знали, что у неё трое конкурентов: та блондинка из штаба снабжения, влюбленная Петра Рал, и, судя по сплетням, сам Эрвин, но это была миссия под прикрытием.       — Эмили, ты просто не понимаешь. У тебя ведь даже романа нет!       — У меня есть гнойная рана на пятой койке. Достаточно.       Я отложила бинты, взяла со стола ножницы и осторожно принялась разрезать штанины Айлы, чтобы посмотреть, что там с ногой. Под тканью обнаружился кровоподтёк с художественным замахом: фиолетовая клякса, переходящая в багровую луну. Красота. Почти жалко мазать мазью.       — Больно? — спросила я, нажимая пальцем.       — Нет, но Леви сказал, чтобы я немедленно проверилась! — с гордостью выпалила Айла.       — Ага, и ты решила, что проверка — это значит рассказать мне весь спектр своих любовных переживаний, да?       Она кивнула. Без стеснения.       Я промолчала. Профессиональная сдержанность.       Вот бы мне кто-нибудь принёс обед. Или яд. Вкусно, быстро, избавляет от рутины. Но ничего, до вечера дотяну, хотя бы потому, что вчера Айла пообещала принести мне два яблока.       А это, между прочим, на моём унылом фоне почти свидание.       Вечер. День первый.       Айла, закутавшись в простыню, лежит на койке, будто умерла во имя великой любви и ждёт посмертного вознесения в объятьях капитана.       Я, тем временем, пытаюсь выдрать занозу из пальца очередного кадета, который трясся, как листья на ветру. И плакал. Я бы тоже плакала, если бы меня звали на вылазку, а в итоге оказалась в лазарете, потому что проиграла драку... Со скамейкой.       — Эмили, — подала голос Айла из глубин своей драмы. — А ты когда-нибудь думала, что, может, ты тоже достойна счастья?       Вскинула взгляд, держа пинцет и занозу.       — Я? Достойна? Мой максимум, когда спирт не закончился к полудню, Айла.       — Нет, я серьёзно, — она приподнялась на локтях. — Ты красивая, умная, загадочная.       — Загадочная — это когда никто не может вспомнить как меня зовут. Недавно один солдат назвал меня «та, которая бинтует». Я уже радуюсь, что не «мамаша с бинтами».       Айла фыркнула.       — Ну, если бы ты хоть раз вышла за пределы корпуса…       — Ага, только если в составе санитарной миссии. Или, если за ворота лазарета меня случайно выкинет очередной шальной боец.       В этот момент дверь кабинета скрипнула, в проёме возник капитан Леви. Он окинул помещение быстрым взглядом, в котором можно было утонуть, если ты Айла, и захлебнуться скукой, если ты я.       Он прошёл внутрь, поставил на стол яблоко.       Одно яблоко. На дощечке. Протёртое. Блестит.       — Она попросила, — коротко бросил он, и ушёл.       Я посмотрела на яблоко, потом на Айлу, которая уже сияла так, словно её наградили орденом света.       — Ты ему приказала принести яблоко? — уточняю.       — Нет, я намекнула, — гордо начала улыбаться. — А он понял. Видишь? Мы с ним на одной волне.       — Волна — это то, что обрушивается на меня каждый раз, когда ты приходишь сюда, — Айла потянулась к яблоку, но я ловко подвинула его к себе. — Не трогай. Это мой единственный роман на сегодня.       Я ещё помедлю, прежде чем его надкусить. Пусть помечтает.       Поздний вечер. День первый.       Айла ушла. Кто-то позвал её в штаб, якобы срочное обсуждение маршрута новой вылазки. Хотя, скорее всего, она будет сидеть на подоконнике, закинув ногу на ногу, и объяснять Эрвину, что её сны о парящем соколе означают, что направление нужно взять на северо-запад.       А я мою полы. В который раз.       Яблоко лежит рядом, я не ем. Оно стало символом, священным плодом, принесённым с вершины романтической горы. Или я так надеялась, что Айла не забыла, что обещала мне два.       Может быть, второй на завтра.       Обед. День второй.       Скамейка во дворе скрипнула подо мной с обидой. Я бы тоже скрипела, если бы на меня села девушка, которая три ночи подряд не спала, дважды получила ожог от кипятка и один раз уколола себя иглой, зашивая штаны кадета, что умудрился порвать их ровно в том месте, где приличие просит не задаваться вопросами.       Я держу в руках чужой рукав, зашиваю манжету чёрными нитками. Белые закончились ещё во вторник, а нового снабжения нет, слишком скучно для приоритета. Пусть в бой идут в пёстром, хоть будет чем титанов отвлечь.       Сидим во дворе. Я, манжета и… герои эпохи.       Айла и Леви.       Стоят у стены, обсуждают карту. Карта, по-моему, была уже ни при чём: Леви стоит так, словно мысленно дезинфицирует всё, на что падает взгляд, включая тени, а Айла, словно каждое слово капитана записывает внутри своей души пером из роз.       Айла оживлённо жестикулировала, явно рассказывала что-то выдающееся. Леви стоял с руками в карманах. Лицо как высеченное из камня, которое попытались протереть, но забыли с какой стороны.       Иногда он что-то отвечал, почти не двигал губами. Порой кивал. В мире Айлы это означало: "он влюблён, но не знает, как выразить".       В моём: "он считает муху на стене более выразительной, чем текущий разговор".       Но всё же они были вместе, а я продолжала задаваться вопросом «как?».       Я смотрю на них, на нитку, на иглу, и думаю, что, может, Айла права? Я действительно достойна счастья?       Вот только моё счастье, если никто сегодня не притащит мне оторванную ногу с вопросом: "а это можно пришить?"       И чтоб яблоко было второе.       Где оно, кстати?       Тренировка. День третий.       Стою на краю тренировочной площадки элитного отряда, с сумкой через плечо и банкой с йодом в руке, как воплощённое «на всякий случай». Потому что сегодня тренировка с манёврами повышенной сложности. Это значит: кто-нибудь обязательно врежется в дерево, в Оруо или в собственное эго. А я буду бинтовать, мазать и слушать стоны боли.       Меня сажают на бревно, словно гриб. "Посиди тут, Эмили, ты же лекарь, пригляди за нами.", — сказали так, будто я не человек, а набор реагентов в халате.       Ну я и сижу. Халат застёгнут на одну пуговицу, на остальных разошлись нитки, нужно подшить.       Вокруг поле и лес. Вверх и вниз снуют бойцы, тросы УПМ щёлкают, как плети на балу у фанатиков чистки. Гюнтер уже дважды застрял в дереве, Оруо крутится в воздухе с таким выражением лица, точно сейчас прочитает хвалебную лекцию самому себе.       Петра пролетает мимо, вся из себя серьёзность и достоинство. Бросает взгляды в сторону капитана, видимо, ищет поддержки.       Айла парит. Летит, словно ветер сам её подхватывает и просит: "дозволь хоть раз тебе подуть под правильным углом". Манёвры, прыжки, развороты, всё легко, точно, будто крылья у неё не на эмблеме, а прямо из спины выросли.       Смотрю, как она скользит вдоль ствола, разворачивается в воздухе, делает манёвр на крюке, и Леви тут же выкрикивает:       — Айла, быстрее!       Она не просто слушается, она угадывает. Айла уже там, где нужно, до того, как он успел договорить. Леви что-то коротко бросает, она отвечает жестом, двигается, встраивается в цепочку. Всё ясно без слов.       Слаженность. Синхрон. Ни единой ошибки.       Я бы, конечно, могла почувствовать трепет, или вдохновение, но я только сильнее втыкаю иглу в халат, который пытаюсь починить. Мой опасный манёвр сегодня — пришить пуговицы.       Леви стоит внизу, руки за спиной, подбородок чуть поднят. Смотрит, как Айла летит мимо, волосы её развеваются, а лицо сияет. У неё даже грязь на щеке расположена стратегически.       Он смотрит, не говорит, но глаза стали чуть мягче, а веки чуть медленнее моргают. Я знаю эти симптомы, видела у кадета с заражением крови. Разве что Леви выглядит менее бледным. Пока.       Айла приземляется идеально, на две ноги, легко, словно ничего не весит. Сворачивает тросы, поправляет ремни, и идёт к нему, как всегда, с походкой героини.       Я сглатываю. Мой роман сегодня — мазь от иголок. Прекрасно заживляет, особенно самооценку.       Скоро кто-нибудь упадёт. Обязательно. Тогда я снова буду нужна, а пока я просто есть. С подшитыми пуговицами и лёгкой завистью.       И, может быть, я тоже в порядке. Хотя бы чуть-чуть.       Вечер. День четвёртый.       Всё ещё жива, уже достижение.       Иду по коридору, скриплю подошвами, как последний символ присутствия живого человека в здании, что давно превратилось в памятник усталости и крепкого сна. Руки пахнут спиртом, под ногтями забилась мазь, голова гудит. Спать бы, или стать случайно уволенной.       Не успеваю завернуть по коридору, как припечатываю себя к стенке. Тени двигаются, я точно улавливаю голос капитана и своей подруги. Конечно, я могу пройти мимо, могу. Теоретически.       На практике я остаюсь обездвиженной, как свидетель, или, судя по опыту, как будущая жертва зрелища.       — Ты должна быть осторожна.       Голос Леви низкий, с хрипотцой, как если каждое слово прошито ниткой тревоги. Тут я замираю, не дышу, потому что я, конечно, подглядываю, но совестливо.       Айла стоит перед ним, он держит её за руку, крепко, так, словно пальцы могут заменить броню, а потом тянет к себе. Не резко, наоборот, медленно и неторопливо.       — Ты постоянно суёшься вперёд, слишком рискуешь, — говорит он тихо. — Ты забываешь, что тебе есть куда возвращаться. Ко мне.       Я чувствую, как мои внутренности делают кульбит, и небольшой аплодисмент, потому что, чёрт возьми, кто разрешал капитану Леви быть романтичным?       Айла улыбается, я прекрасно её вижу и знаю эту улыбку. Она как утренний чай, который ты не ждал, но вдруг тебе приносят. Он тянется к её щеке, проводит пальцами по скулам, слишком нежно. Затем, медленно касается губами лба, почти молитвенно.       — Ты мне дорога, — шепчет в тишину. — Слишком.       Айла прижимается ближе, обнимает его за талию, зарывается лицом в его грудь, а он гладит её по светлым волосам, точно запоминает текстуру. Его ладонь у неё на затылке, движения осторожные, но полные этой сдержанной страсти, в которой так много подавленного, что стены должны бы стянуться между собой.       А я стою в коридоре.       Холодный пол под ногами, в руках бинты, на плече сумка, и яркое ощущение, что я — фоновый персонаж любовной истории, которого не озвучили, но он есть. Стоит и молчит, пока герои испытывают чувства.       Леви снова шепчет:       — Не смей рисковать, не смей думать, что ты заменима.       Я моргаю. Прожигает. Даже меня.       Айла касается его лица, проводит пальцем по брови, щеке, пытается стереть усталость, потом обнимает его крепко, а я отворачиваюсь. Молча, не из уважения, из-за собственного самосохранения.       Иду в другую сторону, потому что могу попасть в комнату иным путём. Ночь темна, ветер сквозит через плохо закрытое окно, но внутри странно тепло.       И да, может, я не Айла, не героиня, не девушка, за которой гонится капитан с сердцем, но я могу хотя бы порадоваться за неё. Всё же я хорошая подруга.       А может, когда-нибудь и я стану чьей-то «не смей рисковать».       Хотя бы ради разнообразия.       Ночь. День пятый.       Я возвращалась в свою комнату, на удивление, не на рассвете первых лучей. Уже на повороте заметила, что дверь в кабинет капитана была не запертой. Тусклый свет пробивается полосой, словно сам боится стать назойливым.       Мне бы, конечно, пройти мимо, не обращать внимания, потому что я воспитанный, скромный, стерильный лекарь, у которой нет дел в личных покоях капитана. Но, как говорится, любопытство убило кота, хотя в моём случае просто добавило ещё одно психологическое пятно в коллекцию.       Я приостанавливаюсь, не из интереса, просто… Вдруг у Леви приступ гнева, а Айла снова приняла это за трогательное проявление заботы? Я — человек ответственный.       Смотрю в щель и замерзаю.       Они там.       Леви и Айла.       Целуются, если одним словом можно описать то, что предстаёт перед глазами.       Не как на прощание, не как в «благодарю за спасение жизни», а так, как трогают друг друга те, кто уже не нуждается в словах. Руки Леви на её талии, длинные пальцы сминают под собой расстёгнутую рубашку. Одна ладонь скользит вверх по её спине, осторожно, словно он изучает карту неизведанной местности. Айла касается его лица, почти благоговейно, так касаются чего-то драгоценного, хрупкого. Она, кажется, изучает его черты, чтобы вырезать их в памяти, навечно.       Губы их сливаются снова и снова, неторопливо, с нарастающей жадностью, якобы каждый поцелуй сродни последнему глотку воздуха. Леви целует глубоко, тихо, сдержанно, но с тем внутренним напряжением, от которого стёкла могли бы треснуть. И Айла тает в его руках.       Он прижимает её к себе, и это не просто «объятие», это акт окончательного присвоения. Так не обнимают в коридоре, так держат, когда не хотят отпускать никогда. Его пальцы проходят вдоль тонкой шеи, медленно, осторожно, как если бы каждая жилка на ней — струна. Затем он касается её нижней губы, нарочито отодвигая ту вниз, а после путается в волосах, сжимает их у основания, а Айла коротко стонет, едва слышно, но отчётливо для моих ушей.       Леви что-то ей говорит, в самое ухо. Я не слышу слов, но вижу, как она дрожит всем телом, как её спина выгибается, как он дирижирует ею одним только голосом. Он продолжает шептать, а Айла смеётся: тихо, шелестяще, как дыхание. Леви проводит рукой вниз, его пальцы находят её бедро, обвивает его, и это движение уже за пределами невинного. Это прикосновение тех, кто перешёл грань.       О, как драматично. Как красиво. Почти невыносимо интимно.       А я стою в коридоре с видом подзабытого в кладовке предмета хозяйственного назначения. И наблюдаю. С чисто клиническим интересом, разумеется.       Вот, например, интересно: у Леви мышцы спины при поцелуях сокращаются под углом приблизительно в сорок пять градусов. Интересно, можно ли это записать в медицинские наблюдения или просто оформить как «парад гормональной синхронизации в полевых условиях»?       Айла перебирает пальцами его воротник, приподнимает его чуть-чуть, точно хочет спрятать в нём себя целиком. А он всё держит её, прижимает, вжимает, словно весь остальной мир может исчезнуть, и он бы только пожал плечами, если Айла осталась.       Она как пламя, которое соглашается быть пойманным. Капитан склоняется к её плечу, касается кожи губами, неспешно, но с той самой концентрацией, от которой даже мне становится жарко в районе диафрагмы.       Они двигаются вглубь комнаты, медленно, не отрываясь друг от друга.       — Ты моя погибель, Айлин, — шепчет в наши уши.       Айла кивает, запрокидывает голову, приоткрывает губы, якобы слова стали излишками, а дышать рядом с ним уже достаточно.       Оставляет касание на крепкой спине, проводит пальцами вдоль позвоночника, и я невольно отмечаю: да, мышцы всё ещё сокращаются под тем же углом. Уточню в журнале, в случае, если кто-то когда-нибудь спросит, как выглядит полевое проявление абсолютного слияния.       Шаг, ещё один, и они падают в полутьму за пределами моего обзора, и я вдруг осознаю, что это не просто страсть, это какая-то усталая, упрямая близость. Та, что выживает между сражениями, после вылазок, под тяжестью потерь и запаха крови. Это когда ты не говоришь «я люблю тебя», а просто дожидаешься, когда другой вернётся с поля боя, чтобы схватить его за рубашку и зарыться носом в плечо. И всё понятно.       Ну что ж. Мои поздравления.       Я аккуратно отхожу назад, не скрипя ни одной доской под сапогами. Хотелось бы хлопнуть дверью, чтобы они хотя бы подпрыгнули и осознали, что кому-то может быть горько от их близости, но, увы, воспитание не позволяет. Да и руки не слушаются, они вообще в каком-то ступоре.       Возвращаюсь в комнату. Медленно. В голове пульсирует что-то между «чёрт возьми, они могли бы запереть дверь» и «а если бы я принесла отчёт?».       Сажусь на кровать. Вытаскиваю из сумки яблоко. Второе. Всё-таки Айла не забыла. Беру нож, аккуратно срезаю кожицу, кусаю.       На вкус, как профессиональная изоляция.       С выражением лица, достойным капитана Леви, я сжимаю половинку яблока в руке и думаю: наверное, если бы меня так обнимали, я бы тоже сражалась с титанами босиком и в заколке с крыльями свободы, потому что, чёрт побери, это того стоит.       А пока… Ну что ж. У меня халат, бинты и свежая картинка для внутренней сцены.       Сюжет: "Как капитан Леви забыл закрыть дверь".       Рейтинг: восемнадцать плюс.       Настроение: спирт закончился.